Драмиона. Крестраж, которого не было и нет.

I don't want your help! Don't you see! I have to do it! I have to... I've got to kill you or he'll kill me

30 июня 1997 года. Хогвартс. - Так ты и правда.. Пожиратель? – в ушах у Гермионы стоял странный тонкий свист, будто её только что оглушили. Хотя примерно так и было. Рьяный холодный ветер резал льдом кожу гриффиндорки, стоявшей как раз напротив распахнутого окна. Густые каштановые волосы, тревожимые этим ветром, колючими завитками ложились на её лицо и плечи, но девушка не замечала ни холода, ни колющих волос. Сейчас перед ней стоял тот, с кем она проводила ночи напролёт всего пару месяцев назад. Вроде бы, именно тот, именно он. Но, одновременно с этим, ей было совсем незнакомо выражение ужаса смешанное с безумством на его лице, просящая, умоляющая интонация его сорванного от нервов голоса и Чёрная метка, уродовавшая левую руку Малфоя. Все эти два месяца Гермиону одолевали два чувства: любви к Драко и любви к Рону с Гарри. Она прекрасно осознавала свою вину в том, что так неожиданно, без объяснений перестала общаться и видеться с Драко. В тот момент, когда ему больше всего на свете нужна была поддержка, она оставила его одного. Гермиона знала, что если бы только она не отвернулась от Драко, узнав о его преступлениях, если бы только она согласилась в ту ночь уйти вместе с ним, сейчас им бы не пришлось распутывать этот клубок отношений. Но верность друзьям была для гриффиндорки превыше всего. Драко этого не понимал. Нервно переваливаясь с ноги на ногу, Малфой стоял с закатанным рукавом чёрного пиджака и с вызовом смотрел на девушку. - Правда ли я..? Правда ли..? – он зашёлся страшным, кашляющим смехом, - Правда ли я Пожиратель Смерти? Правда ли я, Драко Малфой, теперь слуга Тёмного Лорда?.. Да, Грейнджер, это так. Малфой сглотнул. Два последних месяца он представлял себе эту сцену. Но виделась она ему более яркой, его слова казались ему победными, словами героя. Вопреки этому, та интонация, с которой он говорил, была близка к разочарованной и взволнованной. Чёрная метка на бледной коже Драко смотрелась неестественно и устрашающе. - И ты действительно собираешься убить Дамболдора? – голос Гермионы дрогнул. Правой рукой она медленно потянулась к заднему карману джинсов, в котором была спрятана волшебная палочка. Малфой собирался было ответить, но его прервал звонкий голос Беллатрисы Лестрейндж, раздавшийся где-то в конце коридора. Вздрогнув от неожиданности, Драко испуганно посмотрел на Гермиону, которая уже крепко сжимала в руке свою палочку. - Тебе нужно уходить отсюда. Немедленно. Гермиона не сдвинулась с места. Сквозь слёзы она ответила: - Я… Я не могу этого допустить… В отчаянии Малфой издал тихий, похожий на рычание, звук. - Чёрт возьми, Грейнджер, ты должна уйти! Сейчас! Они убьют тебя, неужели ты не понимаешь?! Что произошло дальше, Драко помнил смутно. Запомнил он лишь приближающиеся шаги Пожирателей, злобные крики Гермионы, проклинающей его, не стесняясь в словах; запомнил он и свои, не менее жестокие по отношению к ней колкие фразы, то, как он, пользуясь её отвлечённостью, в пылу ссоры, заклятием выбил из рук волшебную палочку. После этого, не понимая, что он делает, Малфой обхватил девушку за талию и, ругая её словами более омерзительными и низкими, чем обычное «грязнокровка», запер Гермиону в ближайшем кабинете. Волшебную палочку гриффиндорки он предварительно забросил на высокий шкаф в углу кабинета. Возможно, он мог просто наслать на Гермиону заклятие оцепенения или что-нибудь подобное, но он просто не подумал об этом. Или не желал этого. Драко размыто помнил и следующие события. Убийство Дамболдора Снейпом, беспомощные слёзы Малфоя, радостные возгласы Беллатрисы, разрушающей Большой Зал. Зал, в котором Драко сидел со своими сокурсниками на протяжении шести лет. Он испуганно смотрел за уничтожением всех этих составляющих не малой части его жизни и не мог поверить в то, что всё это реальность. Он слышал неистовые крики Гарри Поттера, когда тот в отчаянии бежал за Пожирателями и был сейчас такой лёгкой добычей. Но собрать все события в одну полную картинку Драко не мог. Слишком велик был его самолюбивый страх, чтобы осознать ужасность ночи тридцатого июня тысяча девятьсот девяносто седьмого года.