точки отсчета.

— Сожми пальцы, сложи ладони и вытяни руки перед собой. Запястья плотно обхватывают хлопковые веревки, венчаются аккуратно сложенным рифовым узлом. — Теперь прижми их к груди. На беспрекословное повиновение — секунды. Скарамучча под не сбивающимся ни на одной ноте голосом и ледяными мажущими прикосновениями Кадзухи — сама безропотность. Бразды правления отданы невозвратно; больше не нужно, больше не хочется. Они на коленях сидят на полу подземных руин под пиком Амакумо. По каменным плитам змеится сквозняк. На поверхностях оседают остаточные отзвуки гнева манифестации грома. В отдаленных коридорах, спускающихся глубже под землю, слышится скрежет древних патрульных. Скарамучча тянет носом влажный заплесневелый воздух. Лучше места для покаяния не существует; тут никто не увидит. Скарамучча распрямляет пальцы, складывает их в молебном жесте — наверное, впервые за жизнь длиной в сотни декад. Вместе с веревкой за плечи его обнимает чувство смирения — тоже впервые. — Не забывай дышать. Хлопковые кресты цепляют сгибы локтей, фиксируют перекрестным зацепом. Кожа под ними горит, покрывается красноватыми бороздками. Скарамучча чувствует каждую, будто они не расправятся после, будто это клеймо каленым железом; то ли знак прокаженного, то ли знак искупления — разницы нет. Он ловит ладонями чужое дыхание. Кадзуха склоняется ниже, путая концы веревок в хитросплетении линий в районе груди. Движения сосредоточены, словно нет руин, пронизывающего липкого холода и живого рядом; словно он в благоговейном трепете отбивает новый клинок, который вскоре украсит чью-то коллекцию. Вот только беда: он — максимум потрепанная ветошь. Для которой следующий удар — даже не скол и не трещина, а превращение в прах. Которую красоты ради не установишь даже на демонстрационную стойку в витрине. Скарамучча переплетает пальцы, утыкается в них губами, склоняя голову вниз; в молчаливом жертвенном жесте. Забирай, что осталось — переживу. Разотри в пустоту и закатывай в безмолвные Бездны чертоги. Его резко тянет вперед, лицом в мокрый камень; Кадзуха не рассчитывает силы, затягивая финальный узел. Его ловят за мгновение до столкновения; лоб упирается в контрастно горячее бедро. — Прости. Нежданное откровение — короткое, странное, непонятное. Отзывающееся смутным сомнением; надеждой на что-то другое, кроме беспросветного хаоса, поглощающего все естество. Скарамучча не смеет поднять глаз на извиняющуюся полу-улыбку, но чувствует ее даже затылком. Кадзуха помогает вернуться в исходную позу, устраивается по правую руку, дублируя жест и прижимаясь к плечу; ему для этого не нужны путы. Они синхронно закрывают глаза и воздают дань любви — каждый своему богу. Один — несуществующему, другой — сидящему рядом.