точки отсчета.

Под метелью снежинок бархатная кожа чуть заметно грубеет, мажется липко, как если мел окунуть в воду. Кэйа поцелуями возвращает ее в привычное состояние. Повторяет губами изломы бровей, царапает сухими обветренными корочками переносицу и раскрасневшиеся щеки и скулы. Не согревает, ощущает лишь льдисто-каменный холод. В этом они с Альбедо очень похожи. Лишь в отдельные моменты фонит каким-то загробным теплом. Скользит по границам восприятия, дразнит — переходи за черту. Кэйа ловит такие моменты, как утопающий воздух. В бессильных ладонях, отпихивающих от своего лица в неочевидном сигнале «пожалуйста, продолжай, мне в общем-то нравится, но неуютно признаться себе самому». В чуть прерывистом дыхании, оседающем инеем на волосах. В солнечных искрах-трещинках на лазурной радужке. В мороси от растаявшего снега, опрометчиво стряхнутой с ресниц и одинокой дорожкой спускающейся к самому кончику носа. Кэйа сцеловывает и ее; мимолетным касанием под распахнутым взглядом. В такие моменты Кэйе все кажется простым и понятным. Не требующим прочной брони из хитрости, сарказма и прочего едко-колючего. Не требующим быть начеку безустанно. Не требующим объяснений поступкам и мыслям — они есть и так надо. Прижать к дереву, навалившись всем телом. Попросить разрешения, мягко погладив большим пальцем уголок губ. Отсчитать десяток секунд, пока Альбедо сам порывисто не подастся навстречу. Целовать долго и неторопливо, до мгновения, когда недостаток кислорода не полоснет легкие изнутри ржавым клинком. Дышать в поцелуе вообще-то легко, когда не спешишь. Но дух каждый раз перехватывает, будто происходящее в диковинную новинку. И прохладные ладони на щеках, притягивающие ближе и ближе. И щекотка влажных ресниц. И тягучее пресное послевкусие на языке как от лекарственных снадобий. Альбедо — диковинка сам по себе. Тихий и размеренный в общем; странный и изломанный в частности. Он очаровательно мило краснеет, реагируя на низкопробные шутки и флирт. И делает то же, выдавая подобное сам. Он скрупулезно корпит за алхимическим верстаком в поисках формулы жизни и ответов на собственное существование. И делает то же — но только в постели, — находя немного другое в прикосновениях, поцелуях и сплетениях тел. Переключение между двумя ипостасями — как раз в этом пограничном-загробном тепле. Кэйа знает, что делать: сначала толкнуть его за черту, потом переступить самому. Поцелуи у дерева — один из вереницы перевалочных пунктов на пути к полевой лаборатории. Она вечно пустует: на Горный хребет заглянуть желающих мало, даже в следственной группе. Они скидывают плащи у камина — по дороге успели изваляться в снегу. Кэйа устраивается на полу спиной к шкафу; сзади опасливо звенят склянки с чем-то не очень-то важным. Альбедо мостится меж разведенных ног, падает грудью на грудь, чтобы вновь найти самое главное. Альбедо отслеживает движение пульса по трепыхающейся жилке за ухом, прикусывает зубами и ведет к основанию шеи. Зарывается носом в лобинку меж ребер, туда, где на расстоянии сантиметров вглубь бьется живое и тепло. Ему только кажется — Кэйа не рушит чужих ожиданий, скрывая банальную истину в очередном поцелуе.