точки отсчета.

Тигнари дотошно разглядывает склянки на прилавке. Вчитывается в кривоватые надписи на бумажных этикетках, проверяет содержимое на просвет, принюхивается к пробкам. Сайно может часами наблюдать за сосредоточенностью ученого, с которой тот подходит ко всему — проверке отчетов стражей Лесного дозора, приготовлению лечебных снадобий и вот теперь выбору масла для своих ушей и хвоста. — Архонты, как люди здесь только живут, — бормочет Тигнари, принимаясь за изучение уже которого бутылька. — Достаточно неплохо, как видишь, — откликается Сайно, хотя от него и не требовалось. Он обводит взглядом главную площадь Караван-рибата, на которой разместился рынок. С Большим базаром в столице его, конечно, сравнивать неуместно. И все-таки жизнь здесь кипит так же ярко и бурно, особенно под вечер. Люди выползают из своих прохладных укрытий — каменных домов — на постепенно остывающие улицы, забиваются на террасы таверн, шумно смеются и переговариваются о чем-то житейском, устраивают столпотворение у прилавков. Ассортимент на них не так чтобы велик, но они ломятся под обилием местных товаров. Пустыни вопреки мнению многих — кладезь если не полезных, то интересных ресурсов. К первым легко отнести бесконечные залежи песка, из которого тут научились делать чистейшее и прочнейшее стекло любых форм и цветов. Сайно как-то подарил Тигнари гребень из такого. Три года прошло, а на нем — ни единого скола, ни царапинки; и вряд ли дело только в чужой осторожности и бережливости. Под категорию интересных ресурсов в принципе подходит все остальное — от местных фруктов до яда скорпионов. Последнему Тигнари придумал потрясающее применение, использовав как составляющую часть новой бомбы-ловушки. Эффект у них, кстати, поразительный; удивительно, что он не пытался продвинуть изобретение дальше, мастеря мелкие партии для пользования Лесного дозора и генерала. — Не думал, что персиковое масло — такая уж редкость. В городе его на каждом шагу купить можно, — Тигнари трет переносицу большим и указательным пальцами и хмурится торговцу за прилавком. Тот разводит руками, мол, это вам не столица, господин, не нравится — езжайте туда, откуда приехали. — В следующий раз подготовлю годовой запас, чтобы ты не страдал, — обещает Сайно. — Надеюсь, следующего раза не будет, — секундно скалится Тигнари. И Сайно вполне этого заслуживает, ведь Тигнари ненавидит пустыни. Иссушающий воздух, царапающий кожу тем самым мелким песком и им же забивающийся в подшерсток; запредельные для чувствительного организма температуры, плавящие мозги и кипятящие кровь; вездесущий запах пота, потому что даже в водах оазиса не находилось достаточной прохлады, что уж говорить о суше; меню местных заведений, где не найти что-то не острое и не жареное. Теперь к этому списку еще добавляется отсутствие хорошего масла. Вообще, вызывать Тигнари из Авидьи на границу с пустыней было необязательно — чисто слабовольная прихоть. Рана, полученная при облаве на тайный аукцион, не такая уж и серьезная, даже швы не понадобились. Подумаешь, рваный порез на боку, голодные ришболанды в лесах царапались побольнее. Но Сайно так хотелось видеть Тигнари — даже недовольного, злого, волнующегося, — что он позволил себе направить запрос на лекаря; конкретного. С их последней встречи прошло несколько месяцев, и… рана генерала ведь весомый повод приблизить следующую? — Мне вот это, — наконец указывает пальцем Тигнари и с натянутой улыбкой, одной из тех, которой он одаривает самых неприятных ему людей, забирает покупку. Сайно успевает прочитать на этикетке «Орехи аджиленах» — и фыркает сам себе. Запах у них приятный, но специфичный в любой из этапов созревания плодов. Чуть кисловато-сладковатый, водянистый и пресный — совсем не в духе Тигнари. Но Сайно он нравится, как и все в пустынях (кроме, пожалуй, скорпионов все-таки). Когда они возвращаются обратно — не домой, лишь в перевалочный пункт, базу, где останавливаются ученые и махаматры, — Тигнари исчезает в купальнях и просит не беспокоить ближайший час. Сайно с преданным послушанием исполняет просьбу, ведь отрывать Тигнари от ухода за шерстью — хуже, чем вырубка деревьев и браконьерство в Авидье; карается со всей жесткостью и жестокостью несуществующих законов. — Отвратительно, — делится Тигнари, забираясь коленями на кровать к Сайно. — Что не так? — приподнимается на локте тот. Скользит внимательным взглядом, силясь хотя бы предложить причину его недовольства. — Этот запах, — Тигнари ловит рукой хвост и прижимается к нему носом, тут же кривясь. — Отвратительно. — Скоро вернешься обратно в Гандхарву к своим привычным маслам. Потерпи пару дней. Ради… меня? — неуверенно произносит Сайно. — Ла-а-адно, — фыркает Тигнари и перебирается ближе, устраиваясь под здоровым боком Сайно и накрываясь покрывалом. — Цени, на какие жертвы ради тебя иду. — Уже. В здании — никого. У Тигнари на выбор был десяток однотипных пустующих комнат, но он решил ночевать именно здесь, с Сайно. При уговорах нашел пару не самых убедительных доводов и самодовольно лыбился на безропотное согласие. Сайно, в общем-то, и не собирался спорить — ни тогда, ни сейчас. Он осторожно, чтобы не тревожить рану, переворачивается набок, перекидывает руку поперек груди Тигнари и зарывается носом в его макушку. Кончик уха тревожно бьет по лбу и щеке, и Сайно еле держится, чтобы не поймать его зубами; все-таки их не-отношения пока не зашли так далеко. — Ну и как тебе? — уточняет Тигнари, нетерпеливо ерзая в объятиях. — Отвратительно ведь, скажи? — Ты теперь пахнешь всем, что я люблю. — Значит… ты любишь орехи? Вот прям любишь? — Не только их, — Сайно смещает руку с груди на голову и коротко царапает основание беспокойного уха, отчего то снова дергается. — Этот запах, что очевидно, ассоциируется у меня с пустынями. С ясными звездными ночами, которых не застанешь в столице. С шепотом песков, шелестящих на холодном ветру. С тишиной древних руин, которую изредка прерывает треск механизмов. С дорогой, путанной и почти бесконечной, если не знаешь местность. Тигнари многозначительно мычит. Жмется теснее и обнимает под покрывалом хвостом; гладкий мех слегка щекочет кожу на пояснице. А его ухо опускается крылом подбитой птицы. — А еще ты пахнешь собой. И Сайно готов поклясться, что чувствует слабую вибрацию от зарождающегося урчания в чужой груди. Сайно доводится не только почувствовать его, но и услышать через месяц, когда он приезжает в Гандхарву на выбитые потом и кровью у начальства выходные. В эту встречу от Тигнари по-прежнему пахнет орехами аджиленах.