точки отсчета.

Его лицо кажется неуловимо знакомым. Как текст книги во сне, когда ты улавливаешь смысл прочитанного — и на подкорке мельтешит название тома и автор, нужно только вновь взглянуть на строки, чтобы выловить нужное воспоминание. Но стоит вернуться к буквам — они растекаются совершенно в другие значения, неизвестные, впервые встречаемые. — Тебя привел ко мне ветер, не так ли? — улыбка легким бризом ложится на губы, колышет мелкую рябь на закатной воде глаз. — Я не уверен. Скарамучча вглядывается в чужое лицо в поисках ответов, вытряхивает содержимое воображаемых ящиков на пол — архивы собственной памяти, накопившейся за сотни лет, что провел на земле. Ни одного совпадения. Хотя чувствуется — что-то есть, неочевидное, но простое, крутящееся на границе сознания. — Люди просто так не встречаются, — лирично и так по-человечески; Скарамучче всегда было сложно понять вот такое. Протянутая рука над столом — непринужденное приглашение к знакомству. Хочешь — пожми, хочешь — отвергни; давления в выборе нет. Их ладони переплетаются, и кожу обдает теплым муссоном, а глаз бога мелко вибрирует на груди. Резонация прошибает от макушки до пят. Будь Скарамучча человеком, захлебнулся притоком кислорода в крови, но единственное, на что способно его тело, — соразмерно дрожать. Он резко выдергивает руки и прижимает к себе, отгораживается, закрывается. — Кадзуха. — Странник. — Это не имя, — не издевка и не ирония; взгляд в самую суть. — Ни одно из моих имен ничего не расскажет. — Сколько же их? — Слишком много. И ни одно не отражает меня настоящего. Кадзуха машет трактирщику рукой, витиеватым жестом прося плеснуть еще — не только себе. Перед Скарамуччей материализовывается деревянная кружка с чем-то прозрачным. Саке, огненная вода, змеиная настойка?.. Он принюхивается — можжевельник, нечто цитрусовое и кориандр. Мешанина из запахов, будто дух нескольких регионов конденсировали и сцедили в кружку. — Ты можешь мне рассказать. Если хочешь, конечно. Вместо ответа — слабый стук дерева о дерево и редкие капли горячительного на столешнице. Скарамучча растирает их пальцем, и на подушечке оседает липкая пленка, скатывающаяся грязно-серыми комочками. Кадзуха внимательно наблюдает за движениями, но в его цепком взгляде нет опасности. Он не старается залезть дальше, пробраться под кожу и в недра черепной коробки. Просто исследовательский интерес — без цели, в отличие от Дотторе. Скарамучче даже почти комфортно. — Однажды я лишился всего, что у меня было, — невзначай начинает Кадзуха и прерывается на глоток из кружки. — С тобой словно произошло то же самое. — И что у тебя есть сейчас? — Гораздо большее. — Такое разве возможно? — Сам узнаешь. Кадзуха бросает на стол горсть монет, поднимается со стула и кивает трактирщику на прощание. Отмечает и конец их со Скарамуччей разговора; или… Он снова протягивает руку — приглашение теперь уже двинуться следом. — Морской болезни не боишься? Скарамучча неверяще смотрит на раскрытую ладонь — и все равно вкладывает в нее свою. Теперь глаз бога дергается так сильно, что буквально подпрыгивает, норовя сорваться с наплечного украшения. — Я боюсь только одиночества, — срывается с языка прежде, чем успелось обдумать. — Тогда со мной тебе бояться нечего.