точки отсчета.

В имении Камисато десятки слуг. Но жизнедеятельность комиссии полностью зависит от одного человека — Томы. Он виртуозно натирает тряпкой пол, выписывая па ногой, выглаживает косодэ госпожи Аяки чугунным утюгом в руке и составляет план продовольственных и хозяйственных закупок на следующий день в голове — одновременно. Еще и умудряется отвечать на мелкие вопросы то и дело заглядывающих к нему других обитателей дома. Все действует как добротно смазанный механизм — четко и ладно. Тома ловко жонглирует обязанностями и задачами. Подкинь ему что-то новенькое — поймает на лету и продолжит движения. Приготовить обед, приободрить госпожу перед выступлением на городском празднике, собрать сведения с информаторов перед деловой встречей главы комиссии, связать теплые свитеры бездомным собачкам, подстричь кусты во дворе… Бам. Круговореть поручений прерывается. Вся комиссия стоит на ушах, не зная, что делать и куда себя деть. Тома лежит на футоне, завернувшись в десяток одеял, притащенных беспокойной Аякой. Его бьет дикий озноб, словно температура воздуха опустилась до отрицательных значений, и в голову залили расплавленный свинец. Тома все равно порывается встать и вернуться к делам. Его долг — заботиться о семье Камисато. Обычная простуда ему не помеха. Лучшее лекарство от болезни — активная деятельность. Все — Аяка и Аято, сидящие у его постели, — неодобрительно косятся. Одним взглядом говорят: даже не думай. Аяка с благодарной улыбкой принимает из рук Фуруты миску с водой и сложенное белое полотенце. Придвигается ближе к изголовью, вымачивает ткань и укладывает холодный компресс Томе на лоб, тихонько мурлыкая какой-то незатейливый мотив, наверное, один из тех, что в детстве ей напевала мать. Тома внутренне умирает от благодарности и глупого стыда — он должен окружать уютом и комфортом господ, а не наоборот. — Тебя ждут на Рито, — подает голос Аято, накрывая ладонь сестры своей. — Ступай. Я обо всем позабочусь, не переживай. — Уверен? — с небеспричинным сомнением уточняет Аяка, нахмурившись. Тома останавливает смешок на подступе к горлу. В прошлый раз, когда Аято «обещал позаботиться», — это был ужин. Который он решил приготовить самостоятельно, без посторонней помощи — вычитал где-то, что механические действия помогают расслабиться. Тома потом извел не один моток бинтов, разбираясь с порезами и ожогами на его ладонях, предплечьях, лодыжках и даже шее. Больше он потратил разве что чистящих средств, когда убирал тот кавардак, что остался на кухне. — Правда, не беспокойся, — ободряюще улыбается Аято. Когда они остаются одни, Аято ласково поглаживает прохладными костяшками горячую щеку, и Тома довольно жмурится, ластясь к хозяйской руке. Если Аято ограничится бдением над больным, ничего страшного не должно случиться. Тома поворачивает голову и оставляет смазанный сухой поцелуй на тонких пальцах. Приоткрывает один глаз и тянет руку, чтобы убрать выбившуюся из чужой прически прядь за ухо. — У тебя самого наверняка полно дел. Даже не наверняка, а точно. Не стоит тратить время впустую, — тихо произносит Тома и слабо улыбается одним уголком губ. — Время с тобой — не пустое, — глубокомысленно изрекает Аято, ловя запястье Томы и прижимаясь губами к виднеющемуся под кожей хитросплетению вен. У Томы сердце пропускает удар, когда Аято такой — мягкий, неторопливый, заботливый. Прямая противоположность тому, как он ведет себя обычно. Ни тебе приказного тона, ни обманчивой резкости — только чистая любовь плещется по краю радужек. — Но я тебя ненадолго покину, — продолжает он. — Не вздумай даже показывать нос из одеял. Иначе издам указ, согласно которому всех больных, не соблюдающих постельный режим, стоит привязывать к кроватям. — Ты не можешь это сделать, — смеется Тома, подтягивая одеяла до самого подбородка. Компресс чуть съезжает по лбу от движения, и Аято осторожно его поправляет. — Другие комиссии и уж тем более сёгун не станут даже рассматривать такое предложение. — А указ будет действовать только на территории нашего имения, — ухмыляется Аято. — И касаться будет только тебя. Тома чувствует, что щеки горят уже вовсе не из-за температуры. Ну, точнее из-за нее, но причина ее резкого повышения вовсе не болезнь. Он окончательно зарывается под одеяла, лишь макушка торчит, и бурчит: — Я тебя понял. — Умница, — Аято треплет его по той самой макушке и поднимается на ноги. Тома высовывается наружу, едва стихает звук шагов, растворяясь в глубине дома. Подмывает все-таки нарушить не озвученное, но данное обещание — одеться и влиться в привычный распорядок дня. Все мысли о чем-то подобном уходят, тонут во вспышке тянущей боли в теле, едва голова слегка отрывается от подушки. Возможно, Аяка и Аято были правы — сегодня его место в постели. Следить за временем в температурной горячке слегка тяжело. Аято ушел полчаса назад? Час? Два? Тома не знает. Его сознание плавает между дрёмой и бодрствованием. Встряхивает на постели лишь в тот момент, когда где-то, все в той же глубине дома, не раздается шум, будто комиссию штурмом берет целая армия. Тома таращится во все глаза на вход в комнату, ожидая, что с минуты на минуту к нему ворвутся разъяренные воины. Но вместо этого на пороге показывается Аято. — Что случилось? — ошарашенно бормочет Тома, оглядывая его с ног до головы и отмечая, ну… потрепанный внешний вид. Совсем такой же, как был в тот раз, после готовки ужина. Аято стыдливо трет затылок и опускает глаза в пол. — Я тебе тут… Держи. Он в пару шагов подходит к футону, опускается на колени и протягивает дымящуюся пиалу. Содержимое угадывается сразу — не по насыщенному аромату курицы, а по ее обуглившемуся куску, плавающему на поверхности бульона. — Ты сжег курицу, пока ее варил? — давится смехом Тома. — Помолчи, пожалуйста, — воет Аято, закрывая лицо руками, как только они освобождаются от пиалы. — А если я хочу поблагодарить тебя, — улыбается Тома. Аято смотрит сквозь пальцы одним взглядом, словно ожидая подвоха. — Это можно. — Спасибо, — отзывается Тома, тупясь в пиалу с бульоном и ногтем поддевая кусок полувареного-полужареного мяса. — Но с этого дня в силу вступает указ: «Кухня без Аято».