точки отсчета.

Кэйа прячет лицо в сгибе локтя, дергается, пытается уйти от прикосновения. Инстинкты вопят: огонь — это горячо, больно, опасно. Дилюк никогда не причинит ему вреда — это догма. Но непреложная истина для ума не работает с телом. Кэйа закусывает уголок наволочки на подушке и длинно выдыхает сквозь зубы. Вдоль позвоночника бежит разогревающий кожу жар — Дилюк примеряется, подготавливает, успокаивает. — Не тяни, — глухо просит Кэйа, насилу расслабляясь и растекаясь по покрывалу. — Не торопись, — парирует Дилюк, вжимая раскаленную ладонь меж обнаженных вздыбившихся лопаток. Осаживает лучше хлестких ударов, вспарывающих кожу до кости. — Мне в любом случае будет неприятно, — лениво огрызается Кэйа, бросая нечитаемый взгляд через плечо. — Зачем тогда это все? — горько настолько, что ощущается на корне собственного языка. — Так правильно, — объясняет, не объясняя, Кэйа. — Как скажешь. Дилюк забирается с ногами на кровать, устраивается на бедрах и коленями бока зажимает — стесняет движения, чтобы линия не пошла криво от ненужных движений. Кэйа вдыхает глубоко, во всю мощь легких — так боль переживается легче. Отгородиться от нее полностью невозможно, даже если не чувствуешь, запах паленой плоти забивается через носовые пазухи в нос, щекочет подкорку, навязывает ощущения. — Терпимо? — голос у Дилюка обманчиво ровный, с тщательно замаскированными тревожными нотами. Кэйа не слышит, читает их с лица брата, как музыкант в листа. Пожимает плечами: — Более чем. Дилюк не менее проницательный. Отнимает пальцы от чужой спины и растирает друг о друга ладони, аж искры сыплются в стороны, еле успевая затухнуть в сантиметрах от глянцевой ткани. Кэйа следит и внутренне обмирает — вдруг все вокруг вспыхнет, ему затушить будет не под силу, и пеплом на землю осядет все, что у них осталось от прошлого. — Не тяни, — снова подстегивает. Кэйа шипит, когда огненная вспышка полосует поясницу — на коже завивается подпаленное птичье оперение. Остается чуть-чуть потерпеть. Дилюк успокаивающе пошикивает, поглаживает свободной прохладной рукой по загривку. Кэйа подается за прикосновением, откидывая голову назад, кривится от того, как неприятно тянет поврежденную плоть, не дышит, чтобы боль не становилась острее. — Готово, — оповещает Дилюк. Склоняется ниже, запечатлевая долгий поцелуй на плече, там, где кожа гладкая, белая, бархатная. Тянется в сторону прикроватной тумбочки, чтобы подхватить лечебный крем, приготовленной Барбарой по его распоряжению. Невесомо распределяет ледяную склизскую массу по всей спине толстым слоем, не втирая и не тревожа воспаленную и покрасневшую кожу. — Красиво? — слова растекаются патокой, плавятся во рту; от холода после жара в Кэйе тает всё. — Очень, — с гордостью заключает Дилюк. — Не сомневаюсь, — хмыкает Кэйа. — Все, что связано с тобой, априори прекрасно. Обожженные линии на спине складываются в созвездие совы.