Чистые берцы

      Эта ночь была для Финнегана такой же, как и многие до неё. Заваленный бумагой стол, давящие стены, вечная духота в каморке, которую называли его «кабинетом». Он ведь начальник полиции!.. Но отчего-то его служба была даже тяжелее, чем рутина молодой крови, пытающейся всеми силами продвинуться по службе на заре профессиональных лет.       С другой стороны, наверное, он не имел права жаловаться. Может быть, положение, которое он занимал, обязывало отрабатывать 12 часов без перерыва, а потом ещё оставаться в участке на ночь. Вместо вечно куда-то уходящей вахты, дежурить, «охранять», следить на порядком. Он и сам уже перестал чувствовать нагрузку, свыкнулся, смирился. Он уже не обращал внимание на неуважительное отношение к себе: терпел, даже не пытаясь ничего не изменить. Он больше не задумывался о том, был ли путь вечного покаяния его судьбой, просто несправедливостью или волей Господа, которая была прислана на его долю за поступки прошлого, хозяином которого он не являлся. Он не думал, и от этого ему было легче. В трудностях он закалился… ну, скорее, зачерствел. Оболочкой стал твёрд, непробиваем беспощадной рутиной и к ней же равнодушен.       Финнеган по неволе стал стахановцем и даже не знал об этом.       Забавно.       И хотя бы сейчас, когда известный человек свыше заставил его работать, невзирая на то, что через несколько часов весь город начнёт празднование важнейшего события — Новогодней ночи, Финн должен был протестовать! Но он даже не пытался. Он был покорен и спокоен, как всегда вежлив и неприхотлив.       И вот мы снова здесь.       Затёшкая спина, бумаги, плывущие перед уставшими глазами, лёгкое чувство голода, давно початая бутылка минералки, газ из которой уже давно выветрился. Пара мандаринов и шкурок от них же — вот единственное, что указывало на праздник в этом сонном царстве.       Это уныние, эти звуки празднеств на улице… Они всё же заставили Финна думать. Думать в свою защиту, оправдывать то, что он в этом городе… лишний. Ну, не лишний, а просто «по стечению обстоятельств занятой». Убеждать себя, что так-то значение такого праздника как «Новый год» переоценено, и даже немножечко думать о капиталистических заговорах, в которых он совсем не смыслил. Ведь, если подумать, действительно полный круг земли вокруг солнца можно праздновать в совершённо любой день! Так же как и годовщины, так же как и собственный день рождения… У Финна были сомнения лишь насчёт Рождества, однако и его он, кажется, мог бы, сжав зубы, пропустить, погрузившись в работу.       По факту, празднование Нового года с течением лет не меняется совсем! Одни обещания, одни формальные действия. Ты можешь провести его в кругу семьи, с друзьями, один… в конечном итоге ничего не меняется! Завтра наступает такое же, как и было, а потом год этот тоже проходит совершенно такой же! Сколько ещё, таких же как он, не празднует эту ночь? Сколько людей разумно проспали переход цифры во главе календаря? Их это не заботит, поэтому и Финн волноваться не должен. Не в этом году, так в следующем… если в этом вообще есть разница.       Или… может быть, Финнеган бы не был так критичен. Он был бы готов наряжать ёлки и готовить на стол красивые кушанья, понимая, что об этом никто даже не узнает. Он готов был бы выполнять все обряды, в минутную одиночества отвергнутые им с несвойственным ему нигилизмом!        Был бы у Финнегана хоть кто-нибудь…       Хоть кто-нибудь, кто бы мог разделить с ним этот день…       Сделать праздник не бессмысленным, не таким удручающе одиноким…       Может, родственник; может, коллега; может, даже домашнее животное; хотя бы растение! Ничего. Ничего не осталось. Даже сожалений об одиночестве! Печали о пустоте… Финн успел отплакать всё уже давно. Отстрадать и смерти друзей, и ужасную кончину любимой матери, в которой он был беспомощен, и торг с собственной судьбой о постоянном невезении. Он справился с этой болью ещё давно.       И больше ничего у него не осталось.       Пугающее спокойствие и безмятежность. Сотни бумаг на столе и лёгкий, но всё же нескончаемый голод.       Финнеган прикрыл глаза, тут же неприятно кольнувшие сухостью, и взглянул на наручные часы. Время совсем недавно перевалило за полночь, и пьяные гуляния были совсем не за горами. Эта часть мегаполиса не славилась разгулом общественной жизни, поэтому Финн не думал, что шум помешает его работе. Он лишь опасался того, что работу может прервать нужда в разборке с агрессивно настроенными гражданами, что в корне изменит планы на вечер. Да, созывать работников в участок будет не просто. Скорее всего, скрипя сердцем, Финну придётся просто закрывать глаза на мелкие нарушения. И не только на них. Он знал, что полиция может быть вынуждена игнорировать и просьбы о помощи. Он просто надеялся остаться в блаженном неведенье о всём том, что произойдёт за пределами его кабинета. Он эгоистично избрал бы самый лёгкий путь, не пытаясь помочь, оправдывая себя обстоятельствами.       Однако, меньше дум — больше дела!       «Труд освобождает», как говорит сам дорожайщий Барк Кутини!       В случае Финнегана — освобождает от мыслей самых тяжёлых, что просто незаменимо в его положении!       И вот полицмейстер, запустив руку в неуложенные волосы, взъерошивает их ещё больше и снова нагибается к бумагам. Он снова напрягает зрение и погружается в работу. Взрывы хохота и, разумеется, праздничных салютов начинают всё чаще доносится с улицы, но его это уже никак не волнует.       Дело спорится, расслабляет, погружает в неосознанный сон…       Очнулся Финн где-то спустя час. Безвылазная работа начала оставлять на бумаге белиберду из знакомых слов, поэтому он решил прерваться на пять минуток.       Отлипнув от стола опять, он посмотрел в маленькое окошко сквозь решётки и вздохнул. И чем это отличается от камеры ареста? Если так подумать, то он и выйти отсюда не мог, и находиться здесь не хотел.       Вслепую Финн потянулся, чтобы ухватить ещё целый мандарин, но неверным движением случайно спихнул его со стола и был вынужден мучительно прогибаться, чтобы вернуть фрукт на место. Только выбравшись из-за стола, под который укатился его «праздничный ужин», и легонько потирая его пухлыми пальцами, он вдруг услышал отдалённый шум. Что-то несобранно переваливалось в темноте полицейского участка за закрытыми дверьми, приближалось ближе…       Сюжет мог бы быть схож с неуместной страшилкой, однако Финнеган знал, что скорее всего, это просто вахтёр вернулся на свою оплачимую работу. Вероятно, не совсем трезвый вахтёр, но это дело не меняло. Финн хотя бы не будет одинок в этом пустом здании.       Запустив пальцы в податливую оранжевую кожуру, Финн, подняв глаза к потолку, украдкой слушал гулкое мельтешение, которое теперь наполняло здание. Увлечённый чисткой мандарина, он не обратил внимание, что звуки, доносившиеся до его слуха, с каждой секундой становились всё громче и ближе. Финнеган положил многострадальную кожурку к остальной новогодней роскоши, пальцем отделил одну из самых побитых долек и уже собирался отправить её себе в рот, когда значитильных размеров удар настиг и его дверь.       Полицмейстер вздрогнул.       Он понял, что это пришли по его душу.       Он метнулся, чтобы в ту же секунду принять рабочее положение, но опоздал.       Вслед за вторым ударом, тот, кто находился до ту сторону двери, всё же смог нащупать заветную ручку.       Издав громкий скрип, дверь раскрылась, ударившись о мебель, стоявшую на её пути.       В кабинет моментально пахнуло холодом с улицы.       Перед глазами, выйдя из темноты, предстал он.       Барк Кутини собственной персоной!       Тот (человек, по прихоти которого Финнеган сегодня работал, вместо того, чтобы сидеть дома и наслаждаться долгожданным длительным сном) сам пришёл, чтобы проверить, как трудится его невольный подчинённый!       Хотя, если судить по виду дорожайшейго мэра, это ещё вопрос, зачем он пожаловал в затхлый кабинет.       Весь какой-то побитый, мокрый, даже почему-то без куртки в такой холод. Острые кудри покрылись инеем, сделав его практически полностью седым. Он бледен, как смерть, даже страшнее обычного, но при этом ещё и изрядно пьян, потому что видно, что ноги его еле удерживают. Он выглядит так странно с этой толстой повязкой на всю голову, проходящей через подбородок, уши и макушку. Даже со всего места Финн чувствует, что от него едко пахнет, пускай и дорогим, но каким-то странным алкоголем. Скорее всего, его просто стошнило из-за обилия выпитого, что и создало такое амбре. От этой мысли становится слегка противно.       — Здравствуйте, сэр. — всё же произносит Финнеган, оглядев Барка с головы до ног. Как он вообще здесь оказался? Отбился от своей личной пьянствующей компании? Случайно, по старой памяти, забрёл в одинокое здание? Пришёл намеренно, чтобы проверить качество выполненной работы? Полицмейстер надеяться, что Барка привёл сюда не третий исход, ибо иначе убедить пьяное начальство в качестве своей работы будет сложновато.       Барк молчит, смотря на сидящего в углу комнаты неясным огнём единственного целого глаза. Он странно чмокает, нагибает голову, щурится, будто пытаясь что-то разглядеть. Замявшись на месте, он делает шажок сторону и тут же теряет равновесие, практически снося бедную ручку приоткрытой двери, но чудом удерживается на ногах.       Да, Кутини сегодня в дрова.       — Сэр, почему Вы здесь? — спрашивает Финнеган после значительной паузы. Он не удивляется, когда снова не получает ответа, но не отводит взгляд от резко заявившегося к нему начальника. Барка бьёт мелкая дрожь от холода, и это вызывает у офицера волнения. Эту ситуацию он никак не сможет игнорировать. Что с ним произошло? Ограбление? Покушение на жизнь должностного лица? Почему Кутини пришёл сюда и почему в таком виде?!       Финн медленно поднимается со скрипучего стула. Обойдя коморку практически двумя шагами, он берёт пуфик, ранее заваленный различными вещами и ставит его почти на середину комнаты.       — Садитесь. — простодушно говорит он, и снова отходит, дабы не попасть под горячую руку. Сегодня Барк безоружен, но это не избавляет Финнегана от опасности.       Не без очередного небольшого погрома окружающей мебели, Барк опускается на стул и сползает по нему практически до пола. Он остаётся всё так же молчалив, но дрожь никуда не уходит.       Финн не может продолжать работу в такой обстановке. Кутини промёрз до соплей, и ему явно не очень это всё нравится! Полицмейстер мог бы попросить странного посетителя уйти, мог бы допытывать расспросами!.. но зачем это вообще нужно? Куда Барк сможет уйти в таком-то состоянии?       Неловкое молчание длится вечность.       С каждой минутой ситуация становится всё тупиковее, и, наконец, в Финне обнажается то самое всеобъемлющее человеколюбие. Он снова поднимается со своего места.       Барк — человек — вина всех его неудач! Всё же Финн тоже ему кое-чем обязан. Любовь к ближнему, истинно христианская, не позволяет полицмейстеру оставаться равнодушным к чужой проблеме.       Взяв свою куртку с вешалки у двери, он поспешно накидывает её на плечи Барка.       — Вот, — шепчет он себе под нос, — как же Вы так?.. — озабоченно выдыхает одну и ту же фразу, не ожидая ответа. — Холод такой, а Вы…       Финнеган кутает своего сурового начальника, как ребёнка, так же тихо беседует с ним убаюкивающим голосом:       — Вы только на улицу не выходите. Ей богу, холод такой, а Вы в одном костюме. Как Вас так угораздило… В помещении оставайтесь. Вы не трезвый совсем, а там споткнётесь, упадёте, уснёте… — он замолкает на секунду, сжимает губы, всё же осмеливается взглянуть в бездонную темноту пьяных глаз собеседника. — Я Вам такси вызову. Оно Вас до дома довезёт, и Вы там как следует проспитесь. Вы главное больше не ходите никуда, дома будьте, а то ночь оживлённая, холодная… А потом расскажете, что с вами такое случилось. Мы-то найдём, кто вас так, — он слегка улыбается, кивает, повторяет шёпотом, — ну так мне вызыв?..       — С-сучье вымя! — вдруг прерывисто рявкает Барк, перебивая причетающего помощника. Первая фраза, сказанная мэром за встречу, но такая безумно выразительная.       Финн слегка отстраняется.       Барк продолжает, усиленно сдерживая икоту:       — Твари… малолетние… — произносит он с трудом, язык несчадно заплетается из-за выпитого алкоголя. — Гогочут… шумят… бросают… под ногами. — он скалится, как собака. Берёт в охапку плотную повязку и стягивает её с головы. — взрывают.       Всё быстро становится на свои места. Становится понятно, почему Барк вообще закрывает уши и, пьянствуя, шарахается по городу без дела. Финн понимает, что не только он в эту ночь не празднует. Даже напротив, кому-то пережить все эти огни и шум значительно сложнее. Барк с мучительными воспоминаниями никак не смирился, поэтому каждая Новогодняя ночь для него превращается в пытку.        Финнегану становится ещё больше жаль своего жестокого начальника. Подумать только, он и поспать в эту снежную ночь не в состоянии.       –Мне жаль, сэр. — Финн не должен этого говорить, но язык сам выводит злосчастные слова. Он делает шаг назад и видит, как пугающе быстро меняется выражение лица Кутини. Он снова зол до ужаса! Финн не виноват, но он уже совершил ошибку, от которой спастись будет не так просто.       — Свинья обугленная. — Барк опять обножает зубы. — Чёртова свинья. — его аж трясёт от сдерживаемой злости. Он поднимает на Финна взгляд, полный ненависти, и вдруг вскакивает. — Да на кой чёрт мне теперь твоя жалость? — пьяно кричит он, аж краснея от ярости. Финн закрывается руками, от летящих в него слюны и ругательств. — Разве твои жалкие, маленькие слёзки помогут мне?!       Барк не унимается. Он покрывает Финна смысловыми конструкциями, которые ему даже и не снились. Он плюётся ядом, исходит на последнее дерьмо, что ещё остаётся в его отравленном мозге. В неистовстве он срывает с глаза чёрную повязку и орёт на весь полицейский участок. — Разве твои сожаления в силах будут вернуть мне мой глаз?! Они смогут?! Отвечай мне! Отвечай, людское отребье! — Барк с силой хватает полицмейстера за волосы и дергает на себя. Финнеган пытается защититься, но он не в силах противостоять разгорячённому и пьяному мужчине, что сейчас стоит перед ним. Он боится поднять глаза, боится увидеть ту злосчастную бездонную рану, раскуроченный и зашитый вновь череп, так упорно скрываемый под тканью. Он готовится к боли, закрывая своё лицо, чтобы хоть оно не пострадало, как вдруг…       Хлопок.       За окном, высоко над землёй, струятся тысячи искр, которые, не достигая земли, сгорают с воздушном пространстве. Завораживающее зрелище повторяется снова и снова, заливая светом затхлый кабинет. Дыхание замирает. От этого представления дух захватывает. Как же громко поднимаются в воздух столбы холодного огня!       Яркие взрывы освобождают Финна от незавидной участи. Ошарашенный, Барк отпускает его и снова приземляется на стул, чуть ли его не опрокидывая. Он закрывает лицо руками, его снова начинает трястись. Фейерверк не кончается. Он где-то там, между домами, но он громок и, кажется, проникает глубоко в больной разум Кутини. Он поедает мозг изнутри, залазит в давно затянувшуюся рану. Кричат сигнализации машин, воздух содрогается треском.       — Убери! Убери! — визжит Барк, уже себя не осознавая. Звук останется в любом случае, а штор в кабинете Финна нет. Мэра колотит. Он подпрыгивает с каждым хлопком за окном. Его похолодевшие пальцы залазят в пустую глазницу. Он пытается уберечь то, чего давно не имеет, тщетно пытается укрыться. Дышать становится трудно. От неизбежности приближающейся к нему смерти, он начинает рыдать. Он делает это бесшумно, практически теряя сознание. Весь его костюм ходит ходуном, а лицо покрывается потом. Слёзы текут из единственного глаза, направленного на крошечное окно. Изнывая от боли в груди, он барабанит ногами по полу… как вдруг чувствует, как на его уши опускаются тёплые большие ладони.       Финнегану стало нестерпимо жалко Барка. Да, человек он был скверным, но такое мучение не заслуживало ни одно живое существо. Можно ли вообще умереть от страха?       В тот момент Финну показалось, что да. Видя, как из глаз вечно холодного и злого начальника ручьём секут слёзы, Финн просто не смог оставаться в стороне. Он вообще никогда не видел, чтобы Барк плакал, а сейчас… да мэр обезуметь готов от страха и отчаяния! Это было просто нельзя так оставлять.       Возвышаясь над Барком и закрывая ему уши, Финн старается не смотреть в бледное и мокрое лицо. На секунду выражение на нём становится полностью осознанным. В горящем глазе словно читается: «Не трогай меня или я отгрызу тебе руки, чахоточная обезьяна», но, стоит за окном прогреметь взрыву, ещё громче предыдущих, Барк уже сам поддатливо прижимает свои ледяные запястья к ладоням Финна и надавливает ещё сильнее, жмуря глаза.        Двое находятся в этом затруднительном положении ещё продолжительное время. Настолько продолжительное время, что Финн даже успевает подумать: «Боже ты мой, а у народа и правда есть деньги на развлечения».       Наконец, всё затихает.       — Сэр. — мягко произносит Финн, но Барк так и не отрывает глаза. — Сэр, салют закончился. — повторяет он, но понимает, что ему предстоит ещё долго стоять над улетающей в небо душой представителя власти.       Кутини не желает приходить в себя.       Даже сидя в тишине с открытыми ушами и глазами, он не перестаёт трястись и безутешно рыдать от страха. Он не стесняется и Финнегана, что всё это время смотрит на него и сочувствует его бедственному положению (Полицмейстер даже пытается сохранять доброжелателтное выражение лица, делая вид, что не замечат дыру в раскуроченном черепе на месте правого глаза мэра! Это очень похвально!). Становится понятно, как Барк вообще оказался здесь. Стараясь заглушить ЖИВОТНЫЙ страх, он напился, КАК ЖИВОТНОЕ. Так и не поборов ощущение приближающейся гибели, он шатался по улицам, пугаясь каждого хлопка, а потом просто пытался укрыться от холода в самом ближнем знакомом ему здании…       Да уж.       Финн вздыхает, снова отходя к столу. Он берёт в руку оставленный чуть ранее мандарин, отделяет ещё одну дольку и, наконец, съедает его, спокойно оглядывая гостя, которого принесла к нему судьба этой холодной Новогодней ночью.       Финн смутно улыбается.       И всё же он не одинок.       — Сладкий. — смеётся он, держа за щекой сочный оранжевый кусок. — Хотите? — обращантся он к Барку, и, не дожидаясь ответа, протягивает ему праздничный фрукт. — Попробуйте. — произносит он в убаюкивающей тишине и кладёт в мертвенно охолодевшие руки цитрусовые остатки.       На этот раз Барк не отказывается.       Очистив ещё один мандарин, Финн усаживается на своё место, всё ещё украдкой смотря на молчаливого гостя. Он медлит, но всё же осмеливается.       — С Новым годом, сэр. — произносит Финн с улыбкой.       Ответом служит лишь тишина.       Финн отворачивается к столу, молча продолжая работу. Он делает несколько росчерков, как вдруг слышит глухой кашель. Полицмейстер опять оборачивается через плечо.        — С Новым годом, порося. — с ухмылкой выплёвывает Барк, смотря в пол, и откусывает половину мандарина, будто держит в руке яблоко.       Финн снова улыбается.       Этот вечер точно будет у него единственным.       Эта дата запомнится ему… но он больше никогда её не вспомнит.

Гуд эндинг 🥰