Где-то в "Никогда"

— Я слышала, что девочки твоего возраста говорят обидные вещи. Не буду принимать их близко к сердцу. — К счастью, у тебя его нет. — Наконец ты сказала доброе слово матери. Уэнсдей, 2022

Порой увлечения, которые человеку были совершенно несвойственны и неинтересны, становятся на первую ступень желаний. Они хватают за руку и утягивают за собой, в ту самую мрачную комнату, которая всегда ранее запиралась на множество замков. И вырваться из этого цепкого плена нет какого-то особенного желания, возможность — есть, она есть всегда. А вот желание… оно испаряется с каждой минутой, которую проводишь в запрещённой комнате. Когда просто дышишь там, просто осматриваешься. Просто медленно перебираешь пальцами по аккуратным листам книг, которые ещё недавно казались не более чем бредом… Ты живёшь. Хотя именно в последнем Уэнсдей не была особенно уверена. Казалось, с последнего нормального сна прошло очень, очень много времени. Она сомневалась, что спала на самом деле, ведь мир испарялся всякий раз, когда её голова касалась подушек. Нет, они были по-прежнему мягкими и чистыми, пропахшими её успокаивающим маслом жасмина и с нотками мяты. Они по-прежнему были с чёрными наволочками и аккуратно сложенными. И точно такой была вся её постель. Но Уэнсдей совершенно точно подвергала сомнению качество сна в последние недели. Каждый раз, стоило лишь начать читать какую-либо книгу, которую она отвергала ранее и даже отказывалась признавать её существование… она оказывалась в безумной темнице собственного разума. Видела странные миражи, чувствовала непозволительные прикосновения. Желала непонятных вещей. В её память врезались какие-то совершенно вычурные и нелепые диалоги. И каждый раз она обещала себе не возвращаться к подобной отраве. Ведь это правда иссушало её разум, мешало продолжить работу над одним из своих романов. Мешало. Совершенно чертовски непостижимым образом позволяя делать заметки для будущей истории, начинать которую она даже и не хотела. Не планировала. Косясь на исписанный уже наполовину дневник, губы Уэнсдей превратились в тонкую полоску. Не планировала, но продолжает это делать. Это была затянувшаяся борьба самой с собой. Сражение разума днём и желаний — ночью. Однако время утекало сквозь пальцы, а нить прижать к холодным и дрожащим от нетерпения пальцам по-прежнему не удалось. Гулкий стук книг, сваленных на невысокий столик, разрезал мирную тишину в читательском зале. Сюда ходили не так часто и далеко не многие, но всё же ходили. В особенности оборотни, предпочитающие полумрак и одиночество среди книжных стеллажей. Уэнсдей даже подозревала, что они здесь и обедали — слишком уж удовлетворёнными выходили из некоторых отделов ученики Невермора. — Мне надо ещё, — наконец бросила она на выдохе. Энид прекратила листать журнал и натянуто улыбнулась. — Ты ведь понимаешь, что ты прочитала за три дня всю серию из 8 книг? Она осторожно отодвинула журнал подальше, словно боясь, что и его могут отобрать из её не особо цепких рук. — Мы будем обсуждать очевидные вещи? — Уэнсдей задрала подбородок. В её глазах был заметен тот самый недовольный блеск. — Можем обсудить, конечно, — Энид пожала плечами. — Но лучше обсудим сон. — Сон? — Уэнсдей нахмурилась. Если сейчас начнётся очередная лекция о её ненормальном поведении, то она не желает при этом присутствовать. В конце концов, она всегда отличалась от других и выделиться здесь не казалось чем-то удивительным и теперь. — Тебе нужен сон. — Мне не нужен сон, — сразу воспротивилась Уэнсдей. — Мне нужны ответы. Энид медленно закрыла глаза, досчитала до пяти, а затем точно так же медленно их открыла. Раздражение никуда не делось. Примерно так, как никуда не делась и Уэнсдей Аддамс, требовательно и выжидающе стоя впереди. Порой ей самой казалось, что иначе и быть не могло, без властности некоторые люди не могут. Они сочатся ею, распространяют свою волю вокруг, неосознанно подавляя мнение других. Вздохнув, Энид вымучено улыбнулась: — И какие ответы ты ищешь в этот раз? — Почему истории обрывались всякий раз после физического контакта? Здесь есть какая-то закономерная недосказанность, словно что-то упущено. И многие сцены встреч обрывались посреди диалогов. А ещё вот тут видишь? — открыв одну из книг, Уэнсдей показала заранее отмеченный закладкой момент. — Тут герой говорит о грязных намерениях, но они не связаны со смертью в этот раз. Тогда зачем? С чем? Поперхнувшись, Энид отставила и стаканчик с кофе. Видимо, Уэнсдей не осознавала, что те самые упущенные сцены — не более чем вынужденная цензура издателей. Ну, возможно, даже сама воля автора, не горящего желанием описывать что-то столь интимное. Уэнсдей Аддамс была и правда удивительным человеком. Она была способна тонко предугадывать простые и более чем обыденные человеческие желания, разгадывать причинно-следственные связи в детективных историях. С лёгкостью решала загадки и бросалась в омут новых историй и приключений книжного мира. Но чертовски не понимала те самые человеческие привязанности. Желание. Влечение. Ей и правда это было не знакомо. Всё ещё нет. «Этого мало, — решила Энид. — Надо бы прибавить остроты». — У меня есть то, что ты ищешь, — бросила девушка и встала из-за стола. — Погоди немного. Зная, что за ней никто идти не будет, Энид спокойно прошла в самый дальний угол читательского зала и завернула за угол последнего стеллажа. Кажется, там было довольно много книг, которые были завёрнуты в бесцветные обложки только с номерными знаками. Вернулась она быстро, уже неся с собой сразу три новых книги. — На первое время хватит, — бросила Энид и почему-то посмотрела в сторону. — Но, пожалуйста, не читай все их за одну ночь, ладно? Хотя бы по полкниги на вечер. Уэнсдей перехватила стопку с особым энтузиазмом. — Ты слышишь меня? — настойчиво продолжила Энид, привлекая внимание к себе. Но Уэнсдей уже изучала обложку первой части трилогии, вовсю проводя чуть подрагивающими пальцами по оригинальной печати. — Не буду обещать то, что могу нарушить, — неспешно проговорила Уэнсдей и перевернула первый лист. — Но гарантирую, что сегодня я прочту только одну книгу. Одну. Энид бессильно откинулась на спинку старого стула. Тот заскрипел, словно испустил последний вздох. Покачав головой, девушка устало вздохнула, мысленно сравнивая с данным предметом мебели. — Если это не поможет, то я даже не знаю, что вообще может помочь, — прошептала она в пустоту. В памяти Синклер хранила всё же ещё несколько имён любимых авторов, но искренно и честно надеялась, что до таких историй Уэнсдей никогда не дойдёт. Никогда. — Уж лучше пусть сама испытает. В мире не хватит никакого красноречия, чтобы осознать степень желания влюблённого подростка. Глубокомысленное изречение тоже утонуло в полупустом помещении.

***

Странно, чем глубже пропасть, тем сильнее она притягивает. Это притяжение на грани здравого смысла, когда дух захватывает от мысли о стремительном полете в бездну. С какой-то особой изощренностью прощупывая маленькое растение, Уэнсдей периодически сверяла личные записи с заметками в учебнике. На данный момент не было ничего, что оказалось бы важнее урока по травологии. — Пожалуйста, подойдите к вашему докладу основательно, — вещал преподаватель за своим столом. — От вас требуется не только внимательность, но и огромная осторожность. Уэнсдей закатила глаза. Неужели? Осторожность в докладе и работе с самыми ядовитыми растениями? Звучит, как насмешка над умениями. Дописав последние заметки, которые были необходимы перед походом в оранжерею, она вздохнула. Вечер обещал быть более мирным, чем предыдущие. И лишь в помещении, внутри которого неизменно витал влажный и насыщенный цветочным ароматом воздух, стало как-то не по себе. Ощущение умиротворения и интереса, связанное с работой о выбранном ядовитом растении, стало слишком быстро утекать сквозь пальцы. Словно желанное удовлетворение усмехнулось, покачало головой и с тихим шелестом удалилось. Не сегодня, дорогая. Быть может, завтра. Но точно не сейчас. Место более мирного настроения занял полумрак. Нечто более холодное, опасное и резкое подступило прямо комом в горле. Уэнсдей нахмурилась, едва ли придав этому значение. Будучи творческой натурой, иногда она была способна прогонять плохие времена для собственной выгоды. — Кажется, сегодня я буду не один, — хриплый голос звучал как-то приглушённо. Однако, кого прогнать она была не в силах, так это неожиданного собеседника. Ксавье Торп. Привычный зрительный контакт стал причинять дискомфорт на уровне подсознания даже больше, чем можно предположить изначально. — Добрый вечер, — сухо бросила Уэнсдей, немного прочистив горло. К собственному удивлению, голос не звучал уже так, как прежде. Нотки волнения или какой-то всё ещё неясной мягкости резанули по ушам. Она чуть приподняла брови, удивившись самой себе. То, что она видела в своих снах, не могло — не имело шанса — перенестись в реальность. Никакой визуализации. Никакого волнения. Никакого Ксавье. Это было чем-то вроде молчаливой мантры, с которой начинался её день. Она была похожей на успокоительное, в котором Уэнсдей хоть и не нуждалась, но всё же зачем-то произносила. И стоило одному пункту оказаться возле её белых рук в жалких сантиметрах, как появилось всё предыдущее. Тепло, исходящее от его тела, было почти обжигающим. Разве может человек излучать такой жар? Ранее Уэнсдей не замечала подобного, даже, кажется, никогда и не интересовалась таковым. — И что же привело Уэнсдей Аддамс в вечер чтения в старую оранжерею? Голос был столь спокоен и мягок — совсем не звучал так, как в её видениях. Почему-то ей показалось интересным подметить разницу между снами и реальностью. Где-то ведь начинались её странные видения, а где-то заканчивался и реальный Ксавье. — Полагаю, то же, что и тебя, — наконец ответила Уэнсдей. Ровный и спокойный тон. Вот так надо, так правильно — ничего лишнего, ничего надуманного. — Только не говори, что ты исследуешь чемерицу Лобе́ля? — светлые брови чуть приподнялись, а в глазах Ксавье отразилось неподдельное волнение. Затем, подозрительно быстро, появилось во взгляде что-то ещё, что-то более похожее на дух соперничества. Кажется, Ксавье не был намерен сдаваться так быстро в погоне за лучшей оценкой на будущем занятии. — Нет, — сказала Уэнсдей и положила сумку к ближайшему свободному столику. А это было не так просто, почти все столы были полностью заставлены различными растениями и не подпускали так просто незнакомцев к себе. В конце концов, пришлось подойти ещё ближе к человеку, прямого контакта с которым она частично избегала. Никакой визуализации. Никакого волнения. Никакого Ксавье. Переведя взгляд на длинные и ровные мужские пальцы, Уэнсдей сглотнула. Быть может, избегала не совсем частично. — Я здесь для изучения вороньего глаза четырехлистного. Ты и твоя чемерица можете быть спокойны. Ксавье усмехнулся, услышав привычные язвительные нотки с каплей снисходительности. Последний раз он слышал подобное на удивление давно. — Слишком просто, тебе не кажется? — он передвинул несколько горшков и повернулся. Растение, которое разыскивала Уэнсдей, оказалось практически подле неё. — Ты забываешься, — она вздёрнула подбородок. Хмыкнув, Ксавье расправил плечи и медленно потянулся к небольшому горшку. Его взгляд лениво скользнул по растению, запоминая каждый изгиб лепестка. Уэнсдей, словно зачарованная, впитала в себя это мимолётное движение. — Растёт почти по всей Европе кроме юго-востока, в Средиземноморье и Западной Сибири, в лиственных лесах и смешанных лесах на плодородной суглинистой почве. Предпочитает сырые, затенённые места, заросли кустарников, тенистые овраги. Распространён также в лесостепи. — Хочешь пересказать строки из учебника? — Уэнсдей сузила глаза. — Но я не учитель, похвальной оценки не будет. Ксавье пожал плечами. — Нисколько, просто показываю, насколько твой выбор неудачный, Аддамс. Это было почти забавно, ведь дух соперничества никто не отменял. Она сделала шаг вперёд, ведомая неведанными ранее ощущениями. Подушечки пальцев слегка закололо, разгоняя кровь по телу. Похоже, она и правда давно не говорила с Ксавье. — Дальше. — В корневищах, листьях и плодах растения содержится ядовитый сапонин паристифин. Также там содержатся сапонины стероидного строения, алкалоиды. — Но это общеизвестные данные, этим ты желаешь впечатлить преподавателя? Если только оценка заключается в зазубривании поверхностного материала. В этот раз Ксавье сделал шаг вперёд, опуская голову. Он смотрел почти снисходительно, опуская голову, чтобы видеть выражение её лица. Она была низенькой, что забавным образом делало её воинственный настрой более свирепым для одних, и совершенно невинным — для других. — Особенно часто растением отравляются дети, которых привлекают блестящие красивые ягоды вороньего глаза. Листья действуют на центральную нервную систему, плоды — на сердце, корневища вызывают рвоту, — он облизал пересохшие губы и усмехнулся: — Ах да, нарушение работы сердца прилагается. Вплоть до его остановки. Применение растения для медицинских целей запрещено, но в народной медицине его применяют. Так… ты поэтому выбрала Вороний глаз, Аддамс? Она поняла, что не дышала, пока из пересохших губ лилась эта речь. Не моргала, пока он водил пальцами вокруг горшка. И совершенно точно была заинтересована в беседе. Ещё шаг сделал их ближе, подстёгивая интерес и ещё почему-то злобу. Медленно размыкая губы, Уэнсдей резко вдохнула. — Несмотря на то, что вороний глаз ядовит, народная медицина использует его для лечения туберкулеза, мигрени, невралгии и других заболеваний. Чаще всего фитотерапевты предлагают готовить отвары, настои и настойки на основе листьев, корней и ягод растения. Используется также сок ягод. Принимать препараты вороньего глаза рекомендуется малыми дозами и исключительно под наблюдением специалиста, чтобы не допустить отравления, — она будто и не дышала вовсе, выбрасывая информацию с точным попаданием в цель. В каждую цель. — Вот поэтому вороний глаз мне интересен. Ксавье прикрыл глаза и улыбнулся, позволяя прочувствовать ей маленькую победу. Но она была не столь продолжительна. — Это не отменяет сказанного мной. Я ведь был прав, не так ли? Тебя привлекла смертоносность данного растения, которым всё же пользуются. Так похоже на тебя. Она раскрыла рот, желая резко бросить в ответ что-то не менее дерзкое и… замерла. Она правда замерла, потому что он был прав. Ксавье Торп был прав. — Знаю, — он снова снисходительно пожал плечами. — Тебя это раздражает, Аддамс. Раздражает, когда я прав. И здесь он тоже не ошибался. — Нет ничего предосудительного в том, чтобы использовать информацию против собеседника, — бросила Уэнсдей. — Но нет ничего мирного в том, чтобы обыграть тебя в твоей же игре, гонке за первенство? — светлые брови насмешливо дёрнулись. В его улыбке была всё та же простодушность и нежелание спорить. Но он спорил. Спорил, черти его дери! Уэнсдей сжала кулаки. — Никто не может запретить другому сражаться за качество знаний и их представление. Но… — ей хотелось послать в ответ что-то острое, почти ядовитое и попавшее в цель. Как-то по-детски и глупо, ведь то же соперничество заставило сделать ещё полушаг. Вдох. Ксавье одёрнул руки от горшка и сунул их в карманы, позволяя себе расслабиться. — Но я со своей чемерицей не претендую на первенство, Аддамс. Не в моём случае. Весной многие попадают в больницу с отравлением, наевшись чемерицы вместо полезной черемши. Часто люди просто не знают, как отличить дикий лук от листьев ядовитого растения. Из-за того, что они выглядят очень похоже, это совсем непросто, но способ есть, — его взгляд лучился весельем. — Да, это правда интересное растение. Достойное обсуждения на занятии. Но оно не столь смертоносно, не столь увлекательно. — Почему же тогда ты выбрал его? — она вздохнула, а между её бровей появилась маленькая морщинка. Наконец, их диалог подходил к тому тону, который был наиболее удушающим в и без того хорошо прогретом помещении. Ксавье, заметив, насколько близко он оказался возле девушки, неожиданно наклонился. Запах хвои и красок сразу одурманил Уэнсдей. Слишком уж напоминало её нелепые сны. Это заставило напрячься всем тело и выровняться, натянуться не хуже струны под пальцами ловкого музыканта. А он точно играл сейчас. Что это была за игра? Прости, мир, она не поняла. Его губы оказались у её правого уха, а дыхание начало и правда обжигать: — Иногда можно позволить другим гнаться вперёд, стремиться к победе. Бывает так, что наблюдать гораздо интереснее, чем распаляться перед другими. А ещё иногда, — он едва не коснулся её кожи, по телу пробежали мурашки, — можно получить приятный бонус от своей пассивности. Намекал ли он на этот диалог или за этим крылось ещё что-то — Уэнсдей расспросить не успела. Ксавье медленно отстранился и вежливо кивнул на прощание, считая точно и безоговорочно их диалог закрытым. Исчерпавшим себя. — Было приятно поболтать, Аддамс. Желаю лёгкой победы на занятии, — уже у двери на выходе, Ксавье обернулся: — Ты последний посетитель сегодня здесь, не забудь отнести ключ обратно в лаборантскую. Двери захлопнулись. Вот и всё. И только сейчас Уэнсдей разжала пальцы, что все это время хрустели в её нелепо сжатых кулаках. — Ксавье, — прошипела она. Взгляд её помрачнел пуще предыдущего. Он заплатит за это. Что за насмешка? А сколько их будет потом.

***

Смерть — как старый друг, который порой наносит визит, когда его совсем не ждешь, а в другой раз — когда вполне ожидаешь. Она приходит не в первый и не в последний раз, но ни одну смерть это не делает менее суровой и неумолимой. С этими словами Уэнсдей охотно бы согласилась. И подобные сравнения уже не казались ей излишне поэтичными, они даже ей почти нравились. Перелистывая страницу за страницей, она позволила себе расслабиться чуть больше и проигнорировала сидящую рядом Энид. Никогда не поддавайся панике. Иначе ты погибла. Один из главных героев этой истории был прав. Страх может усиливать восприятие, но паника замедляет все реакции. Уэнсдей прищурилась, когда Энид настойчиво окликнула её еще раз. Чтение не должно было быть прервано. — Ты дерёшься так, словно сердишься на меня. Я подвинулась и ударила коленом между его ног, целясь в очень чувствительное место. Он предугадал мое движение, и колено попало в бедро. — А вот это могло нанести вред, — сказал он. — Вот и хорошо, — прорычала я. — Ну-ну. Ты бы потом расстроилась, если бы я не смог им пользоваться. Я не могла поверить, что он в самом деле это сказал. Но он сказал. — Я бы предпочла отрезать его. — Лгунья, — прошептал он. Уэнсдей замерла и оторвалась от листа, прокручивая в голове только что прочитанное. — Энид, — она повернулась к подруге, что меланхолично попивала кофе. Снова поперхнувшись, девушка вжалась в сидение. Она могла звать Уэнсдей сколько угодно — и это было в порядке вещей. Но когда происходило наоборот… Следовало бежать. Бежать отсюда без оглядки. Мысленно Энид обратилась к богам всех оборотней, чтобы сейчас было полнолуние. Прямо сию секунду. Она бы обратилась и мчалась прочь, навстречу холодному ветру и грязным ощущениям на своих лапах, которые она считала очень даже изящными. — Вот это непонятно, что они имели в виду? — спокойное выражение лица ничуть не вязалось с указанными сроками. Энид прокляла волчьих богов, что так и не наслали на их земли полнолуние. — Ты правда хочешь знать? — она почти приготовилась к ответу. Мучительному для неё. Но произошло то, чего никто не ожидал. Никто из них. Резкое движение со стороны её беснующихся братьев за их спинами и… стопка книг с исписанным дневником падают на пол. Прямо под ноги Ксавье Торпа.

***

Одну руку он запустил мне в волосы, а другой обхватил мою талию. Что-то странное происходило в момент, когда наши тела соприкоснулись. Но, следовало сказать, подобное происходило всякий раз, когда его тёплая кожа касалась моей. Возможно, разная температура тел так влияла на восприятие. Это движение болью отдавалось где-то в животе. Что-то похожее на покалывание и жажду смешивалось с резким поднятием температуры. Из-за этого дышать приходилось чаще и глубже, мне не хватало воздуха уже в третий раз. Не знаю точно, когда его руки сместились выше. В этот раз я не оказывала сопротивления, когда ощущения становились нестерпимыми. Не думаю, что он услышал, когда я окликнула его. Я поняла, что он сдерживался каждый раз, когда прикасался раньше. В этот раз руки вжимались в меня, словно пытались растворить, вжаться в моё тело. Покачиваясь на мне, он провёл рукой по бедру. — Ты хочешь большего, — он не спрашивал. В этих историях он никогда не спрашивал. И я снова не оказывала сопротивления. Интерес к тому, что должно было последовать дальше был каким-то болезненным, завязанным на жажде, предпосылок для которой я тоже не понимала. Он издал короткий хриплый смешок и потянул платье выше, к талии. Однако, когда ткань не поддалась, взгляд его переменился: — Тебе придется забыть об этом платье. — Ксавье? — окликать его было бессмысленно. Он никогда не отвечал. А затем ткань порвалась с удивительной лёгкостью. Я бы испытала жалость, если бы не факт того, что моя грудь оказалась полностью открытой.

***

На этой странице запись обрывалась. — Отдай, пожалуйста. — Конечно, — Ксавье медленно протянул руку вперёд. Его взгляд был привычно спокоен, а на губах играла полуулыбка. Ничто не указывало на несколько выбивающий Уэнсдей из привычного ритма жизни факт. Он всего лишь проходил мимо. Их разделяли всего несколько жалких секунд. Очень жалких. На мгновение их пальцы соприкоснулись, вызывая какое-то подобие жжение на подушечках. Оба замерли. Взгляд Уэнсдей потяжелел, превращаясь в мрачное месиво волнения и сомнений. Резко запихнув в сумку блокнот с аккуратной белой закладкой, Уэнсдей сжала челюсти. Туда же проследовали и книги. Одна за другой, они исчезали в огромной сумке, где в этот раз царил полный бардак. — Благодарю. — Рад помочь, — голос начал отдаваться головной болью для неё. Уэнсдей кивнула и, крутанувшись на каблуках, поспешила прочь. «Он видел? Нет же? Ничего не изменилось. Не видел, всё в порядке». И лишь когда маленькая тёмная фигурка с огромной сумкой за плечами скрылась за поворотом, полуулыбка Ксавье стёрлась с его лица. Насмешливый взгляд переменился в мгновение ока. Энид притворилась растением, которое осыпается по осени, а листья уносятся в далекие дали при малейшем дуновении ветра. Поэтично, прекрасно. А главное — быстро и без лишнего шороха. Пора уходить и как можно скорее. Тяжёлый взгляд медленно — она была готова поклясться, что услышала скрип чьих-то зубов! — неподъемным грузом лёг на её плечи. «Вот же…» — она мысленно выругалась. Энид встала, гордо расправила плечи, из-за чего её розовая шубка с перьями начала колыхаться. Она крутанула головой так, что в глазах зарябело. Потребовалось три секунды, чтобы исчезнуть с глаз долой. Порой она жалела, что знала в этой истории слишком многое. Взгляд Ксавье становился всё более обжигающим. Казалось, ещё немного и он применит все свои уловки, чтобы узнать необходимые ему детали. Однако рядом уже никого не было. Только продолжающееся покалывание на руках, в месте, где его только что коснулись. Он видел. Видел слишком многое.