Sunshine Protector

Джисон сладко, но неровно, сопит, Минхо даже через рукав свитера чувствует его сбивчивое дыхание. Он хмурит брови, кривит рот на несколько секунд, потом лицо разглаживается, потом снова искривляется. Фонарь за окном подсвечивает лицо Хана, следы от слёз блестят на свету, и Минхо становится больно. Он не раз видел, как плачет Джисон, но это всегда были слёзы счастья. Чтобы до конца себя не съесть, Ли оставалось надеяться, что и сейчас Хан плакал, разве что, от смеха, но в это верилось с трудом. Синяк под глазом и разбитая губа были тому опровержением. Минхо не мог представить, как так плодотворно могли бы пошутить, а значит, произошло что-то серьезное. Что-то, с чем предстояло разбираться, но Ли уже слишком легко мог догадаться, что случилось. В горле образовался неприятный ком жгучей вины. Зачем он ушёл, когда тем самым подверг опасности Джисона? Если бы он остался в комнате, он бы смог предотвратить удары, переключить Сынмина на себя или сделать хотя бы что-нибудь, чтобы помочь. Но нет, он ушёл, совершенно не подумав о том, какая ситуация тогда сложилась. Минхо мгновенно возненавидел себя за это — так не поступают те, кто действительно любят. Милый Джисон сейчас лежал рядом, ворочаясь, и Ли смотрел, следя за каждым его движением, чувствуя всю боль на себе, будто это его побили. Руки Хана сложены у лица, подпирая пухлую щёчку, тёмные волосы растрепанны, одежда слегка помялась от долгого сна, но он всё ещё самый очаровательный человек из тех, кого Минхо довелось встречать. Он всегда, смотря на Джисона, испытывал чрезвычайных размеров нежность: ему хотелось обнимать его, ерошить волосы, гладить щёки, и, разумеется, долго-долго целовать, забирая все плохие мысли младшего себе, чтобы потом выкинуть их далеко и надолго. А сейчас, когда Хан перед ним такой пострадавший и беззащитный, все эти желания увеличились в десять раз. — Пож.пожалуйста, — слышит Минхо, губы Джисона еле заметно шевелятся. Старшему уже не нравится то, что тому снится. — Не нужно… Крохотные ладошки сонно и неосознанно обхватывают бицепс Минхо, но через несколько секунд отпускают. У того внутри всё ходит ходуном. Брови Джисона снова дёргаются, и он что-то бормочет — не разобрать. Желание что-то сделать переполняет Ли, и он просто не может лежать неподвижно. Поэтому, став внезапно абсолютно бесстрашным, он приподнимается на локтях максимально осторожно, чтобы не потревожить чужой сон, склоняется над нахмуренным лицом Джисона и совсем невесомо касается губами лба. Минхо правда постарался вложить в этот жест все чувства, которые он так долго испытывает, он бы так хотел, чтобы Джисон почувствовал это, но адекватная часть Ли понимала — лучше, чтобы тот продолжал спать, Минхо не нужны проблемы. Однако, хоть ему вполне и могло показаться, лицо Хана разгладилось, он будто провалился в покой, и Ли понадеялся, что на младшего так подействовало его прикосновение. Внутри Минхо могли бы спорить ангел и демон, но сейчас у него полное ощущение, что на плечах сидят два черта, просто с разной точной зрения. Первый говорит — нужно уходить, пока ты не сделал чего-то смелее, а значит, ещё хуже, второй в противовес — останься, с Джисоном слишком комфортно, чтобы уходить. И Минхо согласен с обоими, ему правда следует идти, но с Ханом под боком оставаться гораздо приятнее. И он бы, может даже, попробовал бы снова заснуть, и, кто знает, ночью во сне Джисон бы обнял его, и тогда Минхо бы стал самым счастливым на свете, но сжирающий страх собственных желаний, которые сейчас рвались наружу пуще прежнего, буквально умоляя о поцелуе, об объятиях, таких крепких, что Хан точно проснулся бы, заставил его тихо подняться на ноги и покинуть комнату, оставляя теперь спокойного Джисона в глубоком сне. В коридоре валяются чьи-то сумки, в одной из них Минхо узнаёт рюкзак Феликса, из которого торчит огромная бутылка воды, которую наверняка подложил заботливый Чанбин. Ли шагал аккуратно, он видел Джисона, а значит, другие тоже были где-то здесь. И он оказался прав, ведь через несколько секунд, открыв дверь в большую комнату, он стал свидетелем мирного сна. Бан Чан с Чонином, как и предполагалось, на полу у стола, Хёнджин положил голову на плечо Сынмина, у которого от прошедшей драки на лице и следа не было, рядом с ними другая парочка: Феликс, словно кот на животе хозяина, лежал на Чанбине и сопел. От тихого скрипа двери под напором Минхо, Со открыл глаза, поднимая голову. Ли обнаружил, что не может скрыть своего недовольства. Чанбин, в отличии от него, был в комнате, когда была драка, почему он не уберёг Джисона? Почему ничего не сделал, чтобы Сынмин того не побил? Минхо почувствовал резкий прилив неконтролируемой злости, которую раньше ещё не ощущал, Чанбин смотрел на него удивлённо, и Ли решил, что перенесёт разговор на более подходящее время. Он подошёл к спящему на полу Чану, присел на корточки и потряс его за плечо. — Хён, — сказал Минхо, получая недовольное ворчание в ответ. — Нам следует идти? Два часа ночи. — Что? Уже? — пробормотал Чан, резко приподнимаясь. — Да, вы… Идите. Чанбин спихнул с себя недовольного Феликса, что тут же сел, приходя в себя, и поднялся, оглядывая комнату. Минхо следил за ним, он заметил, как взгляд Со остановился на мирном Сынмине, и напрягся. — Где Джисон? — спросил Чанбин. — Спит. Весь побитый, — отрезал Минхо, смотря прямо на Со. Тот опустил глаза, громко выдыхая, но ничего не сказал. Ли продолжил бы выжигать его взглядом, если бы не проснувшийся Хёнджин. Он потянулся, поднялся на ноги, покачиваясь, и, встретившись с заспанным лицом Феликса, громко рассмеялся — разбудил Сынмина. Странно, но, хоть к Сынмину Минхо тоже чувствовал злость, она не была сильной. Он, возможно, просто понимал, что пьяный Ким себя не контролирует, а возможно, знал, что, если бы он не научился скрывать свои чувства, то поступил бы так же. Благо, над выдержкой в этом плане Минхо достаточно заморочился. Но это всё-таки не означало, что Сынмин прощён, с ним ещё предстоял разговор. Ким недовольно чавкнул и вновь закрыл глаза, перевернувшись на другой бок, но Хёнджин налетел на него в приступе неконтролируемой любви, и через считанные секунды всё лицо Сынмина оказалось покрыто маленькими поцелуями. Это его разбудило, и он спокойно обвил талию Хёнджина руками, кладя голову ему на плечо. Ложь, что Минхо не завидовал им. Он знал, что Сынмин был влюблён в Хёнджина ещё со школы, но тот об этом не знал. Он был свидетелем, как Сынмин страдал перед признанием, и свидетелем, как тот был счастлив после него. Ким даже расплакался, когда узнал, что его чувства взаимны. Поэтому Ли понимал, что может чувствовать Сынмин, когда парень его мечты без скромности целует его — счастье. Из-за того, что Минхо знал историю их отношений, он понимал и чувство собственничества Кима, поэтому никогда его не осуждал. Когда ты так долго добиваешься любви, ты не можешь допустить, чтобы её у тебя отобрали. И Сынмин готов был за это драться. И пусть из-за схожих жизненных ситуаций Минхо мог простить Киму многие выходки, он абсолютно точно не позволит ему трогать Джисона. Тем более, тот не собирался уводить его парня, он просто любвеобильный. Чанбин отправил всех собираться, и Феликс с Хёнджином бросились самые первые. Хван неуклюже запнулся за Чонина, разбудив его, и под громкое рычание младшего поспешил скрыться, громко смеясь. Через несколько минут, когда в комнате остались только Минхо с Чанбином и спящий Чан, Со понял, что деваться некуда. — Что случилось? — твёрдо спросил Ли, не отводя сурового взгляда от друга. — Почему у Джисона кровь? — Кровь? — удивился Чанбин. — Не делай вид, что ты ничего не видел. Почему на тебя нельзя надеяться? Сука, я ушёл, думая, что у тебя всё под контролем. Ты же успокаивал Сынмина! — Минхо глушил внутри собственную вину. — Ты знаешь, что единственный способ его успокоить — посадить на поводок. — Почему ты допустил драку, Чанбин? — Хён, я… — его глаза забегали, всё массивное тело сжалось. — Это ты не уследил. Они пьют не первый раз, мы оба знаем, что бывает на таких мероприятиях, так что случилось сегодня? Тебя нагрузили работой, что ты не смог выполнить свою единственную обязанность — смотреть за сохранностью их здоровья? — Ты тоже ушёл. — Не сваливай всё на меня. Ты был в комнате, а значит, всё видел. Почему у Джисона, еб твою мать, кровь? — Зачем ты спрашиваешь, если сам знаешь? Минхо никогда так широко не открывал глаза. — Что я знаю? Что ты подвёл нас? Что ты подвёл Джисона? О, да, это я знаю. Ты хороший парень, Чанбин, тебе просто нужно быть внимательнее, ты же в курсе, что они все пьяны. На тебе была ответственность. Со молчал, обдумывая каждое слово. Минхо достаточно повысил голос, чтобы Чан мог проснуться, но тот продолжал сопеть. Послышалось, как входная дверь закрылась, а значит, пьяная гвардия вышла на свободу. — Иди за ними, — сказал Минхо. — Как обычно. Позаботься, чтобы никому больше не набили морду. Спасибо за сохранность лица моего… друга. Он оставил Чанбина в комнате и вышел, неприятный осадок появился где-то внутри, заставляя хотеть кричать. Нельзя. Сейчас на Ли самая важная миссия — доставить Джисона домой в целости и невредимости. Минхо сделал несколько шагов по коридору, но остановился. Внутри всё сжалось — может быть, он был слишком груб? Всё-таки, Джисон легко отделался, если помнить Сынмина в гневе, и, может быть, в этом была заслуга Чанбина. Но Ли не мог ничего с собой сделать, даже если поступил неправильно. Если он извинится, то признает и свою вину — слишком больно. Он уже сам съел себя достаточно за то, что оставил Хана. Пол скрипит, жестоко убивая все надежды на то, чтобы остаться незаметным, и, когда Минхо открывает дверь в спальню, Джисон, конечно, сидит на кровати и уже смотрит на него. — Доброе утро, — мягко улыбается Ли. Агрессия отошла на второй план, когда его глаза находят сонный взгляд Хана. — Уже утро? — недоумевает тот. — Нет, два часа ночи. Минхо подходит к кровати и тихо садится на её край, взглянув на место, где сам недавно лежал. Надо будет рассказать младшему о таком недоразумении. Джисон выглядит очень растерянно и тяжело дышит. Ли поднимает взгляд именно тогда, когда пальцы Хана тянутся к синяку под глазом. — Лучше не трогать, — тихо шепчет Минхо, больше самому себе, но Хан слышит его и опускает руку. Его взгляд блуждает по комнате, рот немного приоткрыт, и Ли начинает беспокоиться — он не помнит, когда в последний раз видел Джисона таким потерянным. — Что-то случилось? — спрашивает Минхо, и Хан, наконец, вновь смотрит на него. Он несколько секунд заметно сомневается, о чём-то думая. — Иди сюда, — почти неслышно говорит Джисон вскоре. Минхо не слышит. Или надеется, что не слышит, потому что слишком опасно — получать вот такие просьбы от Хана. — Что? — острожно переспрашивает. — Иди, пожалуйста, сюда, — уже громче и настойчивее повторяет Джисон. Сейчас он выглядит совсем слегка смущённо, и Минхо ни за что не скажет, как ждал этих слов. Он с ногами забирается на кровать, подсаживаясь ближе к Хану, который внимательно наблюдает за его движениями. Ли медленно обнимает Джисона, стараясь не выдавать, как сам желает этой близости, но, как только младший вцепляется в его свитер своими пальцами, Минхо теряет контроль. Они прижимаются друг к другу до головокружения сильно, будто эти объятия — последние в их жизни, будто они всем своим нутром боятся друг друга потерять. Они оба ищут спасения в близости и находят его. Дыхание Джисона постепенно успокаивается, и плечи перестают ходить ходуном, а Минхо… А что Минхо? Минхо дышит Джисоном, он живёт его объятиями. Он крепче прижимает его к себе, теряясь в его аромате, и забывает о всех своих жизненных проблемах. В моменте не существует ничего, Ли ощущает только счастье и крохотное тело в своих объятиях, и желает лишь застыть в этом моменте, чтобы он никогда не заканчивался. Джисон лицом утыкается ему в шею, и Минхо чувствует влагу. Чёрт. — Хани, — шепчет старший, не размыкая рук. — Ты плачешь? Нет ответа. Но он не требуется, когда плечи младшего вновь дрожат, и слышатся приглушённые всхлипы. Чужие, нет — родные слёзы катятся по шее Минхо ручьём. Он чувствует, что не может ничего сделать, поэтому только сжимает Джисона сильнее, стараясь этим показать, что он рядом настолько, насколько это вообще может быть возможно. И, что бы не случилось, они — одно целое, и Ли с большой охотой разделяет с Ханом все его слёзы. Как всегда. Он надеется, Джисон понимает его без слов, потому что язык не слушается, и что-то сказать просто не выходит. Минхо плох, он просто ужасен в поддержке. Он никогда не знает, что говорить, если человеку рядом грустно, но это никогда особенно и не было нужно, потому что никому вокруг помогать не хотелось. Сейчас, когда рядом Джисон, доверивший Ли свои искренние слёзы, Минхо изо всех сил старался что-то сделать. Все его попытки жалкие, но он верит, что Хану может стать лучше, если он увидит, как Ли старается. Джисон — его солнце. И Минхо приложит все усилия, чтобы разогнать набежавшие тучи. — Прости, что заставляю тебя смотреть на такого меня, — шепчет Хан сквозь всхлипы. — Я запрещаю тебе извиняться за это, — жмурится Минхо, стараясь сдержать подступивший к горлу комок. — Ты можешь плакать. Но Джисона эта фраза только успокаивает. И слава Богу. Он всё ещё обнимает Ли, но уже слабее, теряя силы, и Минхо нехотя отстраняется. — Расскажешь, что случилось? Сейчас он имел ввиду даже не синяк и губу младшего, а его слёзы. Если их виновником тоже был Сынмин, то тому жутко не поздоровится. Минхо сдерживать себя не намерен. — Наверняка я ужасно себя вёл, — слегка улыбается Джисон, всё-таки дотрагиваясь сначала до огромного синяка, а потом до губы. — И получил по заслугам. — Не говори глупостей, — Минхо мягко опустил руку Джисона, и сам коснулся его ран. — Это не оправдывает его. Тебе больно? — Он сделал это, потому что ревновал Хёнджина, ты понимаешь, — о, конечно он понимает. — Должно быть, я правда сделал что-то не то. — Ты, кажется, знаешь Сынмина лучше меня. Когда он пьёт, его всё выводит из себя. К тому же, Хёнджин особенно не был против твоих заигрываний. Если тут потрогать, — Минхо нежно проводит подушечками пальцев под глазом Джисона. — Терпимо? Хан кивает, хоть и морщится. Пальцы Ли находят след от слёз, и он вновь хмурится. — Мы можем поговорить об этом? — спрашивает он, заглядывая в карие глаза напротив. — Теперь, наверное, да. — Ты плакал из-за того, что сделал Сынмин? Потому, что тебе больно, да? Я поговорю с ним, обещаю, ему мало не покажется, Джисон. — Успокойся, — Хан улыбается уголками губ. — Сынмин, поистине, самый нежный человек, которого я знаю. Не нужно ничего ему говорить, он и сам знает, что сделал. — Тогда, что случилось? Улыбка спала с лица младшего мгновенно. Он опустил глаза, тяжело вздохнув, и Минхо на себе ощутил всю тяжесть его мыслей. Стало не по себе, будто он залез туда, куда не должен был, он никогда не видел Джисона таким… Таким пугающе серьёзным. — Если ты не хочешь… — начал было Минхо, но Хан перебил его: — Нет, всё в порядке. Это знает не так много людей, — Ли знал, что на языке Хана, это значило, что он первый, кому младший это рассказывает. — Сейчас, я думаю, что могу тебе это доверить. И быть спокойным, что это останется секретом, да? — Господи, само собой, — кивает Минхо, успокаивая внутреннее чувство легкой гордости, что он правда единственный, кому Джисон что-то доверяет. Тот глубоко вдохнул, закрыв глаза. Время потянулось до безобразия медленно, но Ли не вставлял ни слова, давая Хану настроится. Минхо изучал Джисона в свете уличного фонаря за окном, и его взгляд остановился на сжатых кулаках младшего. Они совсем немного тряслись, Хан отчаянно старался не показывать, как ковыряет не зажившие ещё заусенцы, но Ли заметил это. Он поднял взгляд, чтобы спросить разрешения, но увидел, что младший смотрит в пол, поэтому просто молча потянулся к нему. Джисон отдёрнулся, но чуть-чуть, будто от неожиданности, и рука Минхо накрыла его кулак. Ли не знал, как ещё показать, что он хочет быть рядом, и просто молился, чтобы этого скромного жеста хватило. Между тем, кулачки Хана заметно разжались, а значит, прикосновение подействовало так, как было нужно. — Я не думал, что будет так сложно в этом признаваться, — грустно рассмеялся Джисон, и Минхо сжал его руку сильнее. — Зайди издалека, — посоветовал он. Помнил, что ему когда-то помогало, и надеялся, что этот совет пригодится и младшему. — В школе, — благодарно выдохнул Хан, он медленно полностью разжал кулак и переплёл пальцы с Минхо, от чего у того внутри всё замерло. — Когда мы только познакомились, у меня не было проблем. Ты помнишь, каким счастливым я бегал и доставал вас. Ли помнил. Слишком хорошо помнил, потому что именно тогда начал что-то чувствовать. Когда Джисон с сожженными краской порыжевшими волосами рассекал в бесформенных кофтах, носил яркие кепки и красные вырвиглазные кроссовки с чёрными скинни, когда он всё время громко пел и пытался казаться взрослее, но не выходило. Тогда Минхо ощутил впервые, что значит — бабочки в животе от простой улыбки человека и приятное тепло по телу от его объятий. Правда, тогда Ли спихнул всё это на обычные гормоны и то, что Джисон ему просто нравился, как друг. Ведь можно же такое испытывать к близким друзьям? Нельзя, но он понял это позже. — Тогда у меня правда было всё замечательно, — продолжал Хан, Минхо заметил на его губах легкую улыбку, и стало спокойнее. Когда приятные мысли греют Джисона, он согревается тоже. — Потому, что, наверное, вы были рядом. Ты, другие хёны, да даже Хёнджин. С вами я чувствовал себя так, будто я убережён от всего плохого, будто меня любят и будут любить всегда. Так же, как любят Феликса, так же, как Сынмина и Чонина. Ли мог бы поспорить, что Джисона, лично он, любит гораздо сильнее остальных, но промолчал, не желая перебивать рассказ. — Мы были в одном классе с Хёнджином, Феликсом и Сынмином, Чонин был помладше на год, Чанбин — всего на класс старше, ты тогда выпускался, а Чан был первокурсником. Это я к тому, что мы были в одной школе. Все, кроме Чана, но он старался чаще быть рядом. Именно из-за этого я был спокоен, и меня ничего не тревожило. Я даже, — тихо смеётся. — Не думал, что существует что-то плохое. Минхо нежно улыбнулся, приятно было ощущать себя в списке тех, благодаря кому Джисон чувствовал себя беззаботно. Однако, пугающая горечь в тоне младшего настораживала. Он говорил почти без привычных шуток, грустно смотря в пол, боясь — Ли чувствовал — поднять глаза. — Поэтому, когда возник вопрос о том, куда поступать, я сразу начал изучать университеты, где учились вы. Я бы пошёл туда, куда поступили Хёнджин, Сынмин и Феликс, но мне, честно сказать, совершенно не нравится там. Говорят, там даже кормят не вкусно, а это уже вообще — туши свет. Чан совсем что-то умное выбрал, у меня таких мозгов нет. А лингвистика мне всегда нравилась. Поэтому, я хоть и не выбрал японский, но к английскому оказался расположен. Минхо вспомнил, как они смеялись над акцентом Джисона, когда он готовился к вступительным в ВУЗ, и его окутала приятная ностальгия. Он почти слышал это «Я поступаю ради тебя, хён, закрой рот», которое запомнил навсегда. Хан на полном серьезе поступал потому, что здесь учился Ли, а это тот поступок, который Минхо навеки сохранит в своём сердце. Теперь Джисон хотел стать переводчиком с английского, а Минхо — преподавателем японского, и оба в своих желаниях были не совсем честны. Они учились скорее ради самого процесса и для того, чтобы потом использовать язык на практике в обычной жизни, а не в работе. — И, если бы не эта дурацкая система разделения, всё было бы просто идеально. Кто ж знал, что Азия в другом корпусе… Джисон снова странно рассмеялся, но тут же остановился. — Было бы чудесно, если бы мы были рядом, — сказал он ещё более серьезно. Минхо даже испугался, не признание ли сейчас услышит, но быстро отогнал все эти мысли. Никаких надежд допускать нельзя. Тем более, сейчас. — Почему? — тихо поинтересовался Ли, заглядывая в глаза Джисону. Тот не шевелился, молчал какое-то время, а потом почти без остановок, слегка зажмурившись, ответил: — Я ещё в школе ощущал на себе странное внимание, но не думал о нём. Я всё время был с вами, и никакие незнакомые школьники мне были не страшны. Но когда я остался один в огромном корпусе университета, позабывший обо всём, я вновь столкнулся с этими взглядами. Минхо сильно нахмурился, он сжал ткань своего свитера в свободной руке, опасаясь даже дышать. Это всё ему сильно не нравилось. — Они смотрят на меня, — обессилившим голосом говорит Джисон. — Они шепчутся обо мне, они тыкают в меня пальцем и смеются, Минхо. Его взгляд всё ещё прикован к полу. — Подходят? — спрашивает Ли, закрывая глаза, он не хочется слышать ответ, он боится. — Да, — Минхо услышал дрожание в голосе и приготовился обнять Хана, если тот бы снова начал плакать. — Что они делают? — его вопрос осторожный, чтобы не спугнуть эту искренность, но и не раздуть эмоции до очередного срыва. Джисон молчит, и Ли понимает, как сложно ему даются слова. Он просто не может говорить. К Минхо в секунду приходит озарение, но он не может позволить себе закричать от внутренней боли, хоть и хочется. Нет, это может плохо подействовать на Джисона. Он сидит, кусая свои губы, бегая глазами по всей комнате, а Ли слышит его тяжелое сбивчивое дыхание и понимает, что Хан плакал не потому, что его ударил Сынмин. — Ты можешь не говорить, — произносит Минхо, притягивая Джисона в объятия. Он не знает, где берёт внутренние силы, чтобы с каждым разом отдавать всё больше Хану, но он абсолютно точно не хочет, чтобы этот секретный запас когда-нибудь кончался. У Джисона дрожит всё тело, он не может ответить. — Сейчас я рядом. Если они бьют тебя… — Минхо услышал, как предательски дрогнул его голос, и проклял себя за возможность сейчас чувствовать так много. — Они пожалеют об этом. Хан всхлипывает, он бессильно обмякает, будто из него выкачали всю энергию. — Я думал, что смог бы привыкнуть к этому, — сказал он еле слышно. — Но когда они начали приставать ко мне, и я каждый день стал вынужден скрывать синяки тоннами дурацкой тоналки… Мне тяжело. Минхо зарылся носом в волосы Джисона, такие же мягкие, как и сам младший. Нельзя было представлять его забитым в угол, как над ним заносится кулак какого-нибудь урода-одногруппника, но Ли не смог сдержать свои мысли. От картины перед глазами, где Хан плачет и умоляет отпустить его, но над ним только больше смеются, внутри всё разрывается в клочья, и Минхо предпочел бы умереть, чем чувствовать такую боль, но он не может. — Почему они меня ненавидят? — спрашивает Джисон, и Минхо теряет возможность нормально думать и говорить. Он несколько минут молчит, стараясь подобрать ответ, но не может, даже не пытается подобрать оправдания. — Потому что они конченные ублюдки, Джисон, — говорит он, и его голос словно сталь. Минхо кажется, что Хан согласно кивает, и наконец обнимает в ответ. Как-то по-новому обнимает, более нежно, кладя голову на плечо Ли, громко выдыхая. У того внутри происходит короткое замыкание. — Я могу как-то обезопасить тебя? — спрашивает он. Минхо слишком хорошо знал, что такое буллинг. В школе весь его класс делился на два лагеря: слабые и те, кто съедает слабых. Благо, Ли повезло, и он просто выливался из этой тусовки: он был никаким, так что с ним не хотели иметь дела ни те, ни другие. И он жил спокойно, наблюдая со стороны за скандалами, драками и слёзными криками. Он понимал, что это ужасно, но не хотел влезать. Он не имел авторитета перед сильными, и, вступи он в игру, он бы сам стал объектом травли. И Минхо предпочёл молчать, это было выгодно. Тянулись годы, а над слабыми издевались всё изощрённее. Тогда Ли начал чувствовать вину за то, что остаётся в стороне, но лишь изредка — ему всё ещё было слишком всё равно на своих одноклассников. Потом он поступил в университет, и его группа оказалась куда добрее класса. Минхо всё ещё оставался пустым местом, но теперь хотя бы там, где ничего страшного не происходило. И он почти забыл о том, что было в школе. Но сейчас реальность Ли пошатнулась. Он не хотел бездействовать, и пусть он никогда не покажет этого Хану, злость бурлит в нём с новой силой. Минхо чувствует в своих руках душу Джисона, которую тот так преданно ему вручил, и чувствует гигантскую ответственность. Флешбеки, пойманные Ханом во время драки с Сынмином, видимо, были настолько болезненны, что Джисон впервые в жизни ушёл от всех, чтобы не показать свои слёзы — компания знала его тем, кто всегда улыбается. Минхо не мог оставить это просто так, он перерезал бы сам себе горло, если бы ничего предпринял. И, если Джисон позволит, он отомстит за своё солнце. — Ты не должен, — бормочет Хан в шею. — Я хочу, — твёрдо говорит Минхо. — Хани, я не смогу спокойно жить, зная, что с тобой происходит. Пожалуйста, позволь мне что-нибудь сделать. — Не надо их бить, — Джисон немного отстраняется, заглядывая в глаза. — Просто…я не знаю. — Я не буду их бить, если ты просишь. Минхо правда готов был сдерживать себя ради спокойствия Хана, как и делал это всё это время, пусть и с другим чувством. Однако, отчаянную любовь, он уверен, скрывать гораздо сложнее, чем желание разбить лицо, поэтому он справится. Джисон хотел что-то сказал, но закрыл рот, не решившись. — Я просто буду стараться быть рядом с тобой, ладно? — Ли постарался сказать это как можно мягче, и это подействовало. Хан благодарно пропыхтел в ответ, а значит, услышал то, что хотел. Через полчаса они стояли на улице. Красивейший в лунном свете Хан Джисон спокойно улыбался, глядя на Минхо, открывающего машину. Тот не мог сдержать смущённую улыбку, чувствуя этот взгляд на себе, и между ними образовались еле заметное неловкое молчание. После сложного разговора они ещё несколько минут сидели молча, а потом, когда Джисон запретил зацикливаться на плохом, не разбудив на прощание Чана, выскользнули из квартиры. Хан снова был весел и как-то по-особенному лёгок. Должно быть, от того, что теперь он носил свою тайну не один. И Минхо счастлив, что Джисону немного легче. — Я не повезу тебя в общежитие, — говорит он, когда они уже сидят в машине. Хан неуклюже пристёгивается, и вопросительно смотрит: — Почему? — Мало ли, — фыркает Минхо. Теперь он ещё больше не хочет куда-то отпускать Джисона, и пусть тот заверил, что в общежитии всё относительно спокойно, Ли всё равно переживает. — Посмотрим дома что-нибудь, что поможет тебе избавится от этих последствий ревности Сынмина, и переночуешь сегодня у меня. Говорит, а у самого внутри полумертвые цветы распускаются. Он надеется, что Хан не против, и тот, лишь чуть подумав, соглашается. Может, понимает, что спорить бесполезно, а может — так хотелось бы — чувствует себя с Минхо в безопасности. Они всю дорогу едут молча, только Джисон иногда тихо подпевает песням из радио. Ли слушал бы этот голос вечно, ощущая, как каждая нотка отдаётся в сердце приятным теплом. Минхо обычно гонит быстро, но сегодня едет аккуратно. Если себя ему не жалко, то Джисон не должен бояться за свою жизнь. Он прислонился головой к окну, наблюдая за улицами города, что они проезжали, и, казалось, думал о чём-то своём. Минхо не мог отделаться от мысли, что такой Джисон сегодня ночует у него, что он сможет увидеть его перед самым сном, а потом сразу же, как только младший проснётся. Ли и мечтать о таком не мог, чувств внутри целый ураган, и думать нормально не получается. Но он прикладывает усилия, надеясь, что этого будет достаточно. Машина останавливается у подъезда, и Джисон почти сразу выходит на улицу, он задумчив и тих, и Минхо снова беспокоится. — Если тебе хочется плакать, ты можешь, — говорит он, приобнимая Хана. Тот смотрит на него. Ли готов считать в глазах Джисона звёзды, никогда не отрываясь от них, и от этой мысли улыбка появляется сама по себе. — Не хочется, — честно говорит младший. — Я думал, в общежитии мои вещи… — Ты можешь взять мою одежду. И щётка у меня есть запасная… И всё найдём. Минхо выпаливает это без раздумий, и тут же смущается. С каких пор он такой смелый? Он даже ничего не пил. Но Джисон благодарно светится, ступая к подъезду, и Ли думает — может ему просто кажется, что он странный?