Sunshine Protector

Это уже привычка — сидеть поздно ночью на кухне, потягивая из кружки чёрный чай (или что покрепче) и просто думать. Думать о том, мысли о чём твоему окружению и не приходят. Все кругом, кажется, заняты стараниями не упустить бурную молодость, и никто не думает, имеет ли это смысл. Зато Минхо думает. Он умеет. Он в этом профессионал — в самокопании. Настолько, что иногда его даже тянет застрелиться. Он переживает так каждую ночь, в бесполезных попытках что-то осознать, но заканчивает всегда одинаково — ему ещё есть ради чего жить. Точнее, ради кого. Минхо провёл бы и эту ночь так же: придя домой, не потрудившись даже переодеться, просто засядет до шести утра, а потом весь никакущий потащится спать. И проспит всю субботу. Так всегда было. Но сегодня-то нет, сегодня всё иначе. Сегодня у Минхо внутри ураган, а перед ним стоит его виновник. Хан Джисон внимательно изучает в своём отражении в зеркале, на удивление, не столько последствия драки, сколько одежду. Впрочем, Минхо тоже смотрит только на неё. На Джисоне его огромная футболка, и когда Минхо казалось, что она ему мала, он думал, что для худого тела Джисона она будет как раз — прогадал. Спортивные серые штаны подходили лучше, но всё-таки казались слишком широкими. Джисон разглядывал себя, трогал в районе талии, удивляясь, насколько футболка велика, и у Минхо подкашивались ноги. Эти огромные вещи смотрелись на Джисоне слишком по-родному, Минхо будто обнимал его сам, когда видел, как он тонет в ткани. — Тебе удобно? — еле слышно спрашивает Минхо, прилагая большие усилия, чтобы открыть рот. — Очень, — улыбается Джисон. — Мне нравится, спасибо. Всегда пожалуйста, можешь вообще весь мой гардероб забрать, думает Минхо. Он улыбается. Джисон словно ещё меньше, и от этого его ещё больше хочется зацеловать. Да хотя бы обнять. Но Минхо, всё-таки, скрывает, что с Джисоном он тактильная сволочь, и дай ему волю — он прилипнет с такой силой, которую никогда в жизни не ощущал, поэтому он держался молодцом, только слегка заламывая пальцы, представляя тепло маленького тела близ себя. У Джисона тихо урчит в животе, но Минхо слышит. — Ты проголодался? — Нет, это у меня всегда так, не знаю почему. Потому что ешь мало. Но Минхо молчит, принимая выбор Джисона. Возможно, тому кажется, что он напряг бы его, если бы Минхо сейчас должен был готовить, но это совсем неправда. Наверное, нет ничего лучше, чем готовить любимому человеку, главное — уметь это делать. Минхо, вроде как, умел. Через несколько минут, Джисон признаётся, что сейчас вырубится, и Минхо уступает ему кровать. Уступает — даже неправильное слово, он готов был бы отдать её насовсем, чтобы Джисон спал сколько хочет, пока не выспится на всю жизнь вперед, но тому и так было неловко. Они поспорили немного о том, что Минхо совершенно не в напряг спать на матрасе на полу, и всё закончилось: — Не хочу ничего слышать. …от Минхо. Джисон смущённо опустился на кровать. То, как его тёмные волосы контрастировали с белоснежной подушкой, Минхо запомнит на всю жизнь. И то, как Джисон утонул в постельной мягкости, и то, как сонно моргнул, смотря куда-то в потолок, краснея. Он замечательный. Минхо подарит ему весь мир. Он сам лёг в другом углу комнаты, на старый жесткий матрас, но даже не почувствовал дискомфорта. Место, откуда так хорошо видно Джисона, не могло ему не понравиться. И выключенный свет не стал помехой, Минхо хорошо мог видеть фигуру Джисона — то ли его из окна освещали звёзды, то ли он сам по себе светился. Минхо наблюдал за тонкими руками, которыми Джисон выводил какие-то фигуры в воздухе, не совсем понимая, зачем тот это делает, но искренне наслаждаясь зрелищем. Потом, через несколько мгновений, Джисон громко выдохнул и отвернулся к стене — Минхо, ощущая внутри себя лёгкое разочарование, перестал видеть его лицо. Он всё ещё дивился, каким крохотным казался Джисон в его постели, но в то же время — очень правильным, к месту, будто это его кровать, и вся квартира тоже его, словно это Минхо в гостях. Ужасно непонятно было, как Джисона вообще можно обижать. Случайно, не подумав — да, это у всех бывает, это даже не проблема, если извиниться, но специально, ещё и настойчиво, каждый день, чтобы до новых синяков на коже Джисона — ни за что. Это даже в голове не укладывалось. Это как с котятами: точно ясно, что те, кто калечат животных — конченные, вот и тут так же. Минхо котят любит. И Джисона любит тоже. Он смотрел, как плечи фигуры на кровати медленно поднимаются и опускаются, и думал, что Джисон, должно быть, уже заснул. Минхо бы воспользовался этим, попробовав сказать какое-нибудь тихое признание — мозг его не слушался. Но нет, он всё ещё не настолько отчаянный придурок, он насмотрелся такого в дорамах и знает, что обычно адресат всё слышит. Этого нельзя было допустить. Минхо меньше всего хотел, чтобы то доверие Джисона, что он получил, исчезло. Поэтому он будет стараться стать надежным другом и плечом, на которое всегда можно опереться, чтобы у Джисона и мыслей странных не возникало. Подумаешь — любит он его. Чувства, ранящие Минхо, не должны были ранить ещё и Джисона. Это решение казалось верным, это было то, как должен был поступить Минхо, и он должен был чувствовать облегчение — наконец-то он знает, как правильно, но внутри всё болезненно, до выступающих на глаза слёз, сжалось. Правильное никогда не было простым. Все правильные решения в школьных тестах, все указания родителей, все нормы поведения, устанавливаемые матерью — всё это давалось Минхо с трудом. Давалось, конечно, потому что кто он такой, чтобы не добиться поставленной задачи, но через кровь и слёзы, через бесконечные крики и пот. Страшно, что сейчас будет так же. Минхо страшно, что он просто не сможет скрываться так долго, хотя, казалось бы, что сложного — просто будь рядом, дурак, будь готов помочь всегда. Он ведь знает, что готов, он знает, что сделает всё, чтобы Джисону было спокойно, но… А если, он поступит так же, как сегодня? Просто уйдёт в тот самый момент, когда нужно быть рядом? Просто уйдёт, подумав, что не происходит ничего серьезного, понадеявшись на всяких Чанбинов, которые не смогут — конечно, они ведь не Минхо — сделать всё так, как нужно. Что, если он просто оступится, это ведь может любой, и упустит важный момент? Что, если для Джисона Минхо окажется недостаточно? Джисон распахнул перед ним всю свою душу, поделившись, возможно, главной тайной, а Минхо просто не сможет, по какой-то самой тупой причине не сможет ему помочь. Джисон тихо посмеётся, пряча за улыбкой новые раны (среди них самая большая — в сердце), и простит. Он понимающий, он самый добрый. Но Минхо — нет. Минхо не прощает ошибок другим, а что уж говорить про самого себя. Да Минхо себя с потрохами сожрёт. Ему хватит на это пары дней с лихвой. Неужели нельзя постараться? Можно. И Минхо, конечно, будет, когда успокоит царствующую внутри панику — огромного зверя, метающего внутренности в разные стороны, заставляющего всё перевернуться, когда у него перестанет кружиться голова от множества мыслей, которые, кажется, уже вытекают из ушей. У Минхо выступил холодный пот — кажется, он всё ещё истинный профессионал по самобичеванию. Когда-нибудь он получит за это медаль. Уже полчетвертого, и Минхо не знает, есть ли смысл спать, но глаза бесконтрольно закрываются. Он почти спит, когда всё-таки произносит полушёпотом: — Доброй ночи, Хани. …и то ли наяву, то ли уже во сне слышит в ответ: — Сладких снов, Минхо. *** Мясо чуть было не подгорает, но Минхо успевает его перевернуть. Между ухом и плечом у него зажат телефон со звонком маме, и из-за этого трудно концентрироваться на готовке. — Ну вот так, мам. Бывает, появляется кто-то, чьи проблемы становятся гораздо важнее, и ты откладываешь свои в дальний угол. — Это ты только в сериалах увидишь, — ошибочно парирует женщина в трубке. — Нельзя забывать об учёбе, Минхо. — Я знаю. — И следует искать работу, чтобы начать зарабатывать. — Я знаю. — И тебе… — Я всё это слышу пятисотый раз, мам. Я взрослый человек, перестань думать, что я бомжую, у меня всё в порядке. — Я надеюсь. — Угу… Минхо выключает огонь и завершает приготовление завтрака. У него уже урчит в животе, но он откладывает приём пищи на потом. Он раскладывает мясо на две тарелки, та, где меньше — ему. Мама громко выдыхает в телефон: — Расскажи хоть, чьи проблемы для тебя вдруг стали важнее? Кто она? Минхо улыбается, закатывая глаза. Он всегда дивился любопытству матери и тому, что даже с ним она до сих пор не в курсе ориентации сына. Ну и не нужно, точно не сейчас, когда Минхо уже несколько лет живёт отдельно и, по сути, ничего не скрывает. Просто не говорит прямо — его же не спрашивают. — Уверена, что хочешь знать? — старается серьезно спросить Минхо. — Конечно, я думаю, это хороший человек. Минхо давится смехом, мысленно благодаря маму, что она использовала именно это слово, и ему не нужно будет откровенно врать, используя женский род. — Да, ты права, мам, — отвечает он, стараясь звучать невозмутимо. — Прекрасный человек. — Ну и какой твой типаж? — Мой… — не то чтобы они они мамой часто говорили на такие темы. Честно, Минхо даже был удивлён, что ему приходится отвечать на такие вопросы. — Да я и не задумывался… — И правильно, всё равно от этого ничего не зависит. Главное, что ты любишь, да? — Да… Люблю. — Минх– Сердце остановилось. Нельзя разворачиваться, думает Минхо, но разворачивается. Мама в трубке так вовремя не торопится с ответом, и в полной тишине, совершенно не дыша, Минхо видит перед собой Джисона. Тот стоит в дверном проёме, округлив свои глаза, но, встречаясь с взглядом Минхо — он уверен, до ужаса напуганным — улыбается. Какой ужас. Минхо, конечно, идиот, но не мог же он так просто спалиться? Глаза Джисона откровенно смеющиеся, и Минхо правда не хочет бросать трубку, чтобы оставаться с ними один на один. Сейчас Джисон поднимет его на смех, он же слышал весь диалог. Но к большому разочарованию, Минхо слышит на том конце провода: — Пока, сынок, мне нужно работать, — мама кладёт трубку, чтобы с чистой совестью не звонить ещё месяц. Тишина оглушает, и Минхо думает сделать вид, что всё ещё разговаривает по телефону, пока Джисон не уйдёт в душ или куда-нибудь ещё, но тот прямо смотрит на него, будто прекрасно знает, что абонент сбросил. Уже минуту, как сбросил, а Минхо всё ещё не отложил телефон. Становится стыдно, и это сделать всё-таки приходится. Минхо молится, чтобы не покраснеть, а внутри у него всё леденеет. — Я ничего не слышал, — отмахивается Джисон, этой же фразой себя и выдавая. Минхо хмурится. — Ладно, прости, слышал. Но, если ты не хочешь, чтобы я знал о том, что ты кого-то любишь, я забуду об этом! Ну точно. Ну конечно. Слава богу. — Нет, нет, — тут же смеётся Минхо, изо всех сил стараясь, чтобы не выдать своё былое волнение. — Просто, родители, они такие, ты знаешь. Мама второй год надеется, что я найду себе кого-нибудь, а я всё не нахожу. Потому, что нашёл тебя, — добавляет про себя. — Поэтому ты ей врёшь? — Не вру, а говорю то, что она хочет слышать. Это не важно, садись завтракать. Джисон моментально меняется в лице. Он смущённо смотрит в пол, но медленно подходит к столу, на котором уже стоит его порция завтрака. Минхо давно не готовил, но посчитал своим долгом — накормить Джисона. — Ты всё ещё не должен был… — Это ты не должен был оставаться сегодня голодным, — Минхо отодвигает ему стул, надеясь, что не ведёт себя слишком очевидно. — Я не голоден, — отвечает Джисон. — Ох, точно, и уж конечно не врёшь мне. Они смеются, и Минхо надеется, что Джисон привыкнет, потому что он хочется о нём заботиться, но если это будет доставлять тому дискомфорт, ему придётся прекратить. — Пожалуйста, Джисон, — говорит Минхо, удивляясь, как нежно звучит его голос. — Просто прими мою заботу. И Джисон краснеет, но смотрит прямо. Так благодарно смотрит, что Минхо не может сдержаться и тонет в этих карих глазах. Они блестят, и в них, кажется, отражается вселенная. В них и погибнуть не жалко, Минхо посчитал бы это счастливой смертью. Они едят, не разговаривая друг с другом, Джисон только иногда напевает что-то себе под нос. Не смотря на то, что Минхо не выспался, встав специально, чтобы приготовить завтрак до подъема Джисона, он всё равно счастлив. Он и не думал, что утром вообще можно чувствовать положительные эмоции. И даже не взирая на причину, по которой Джисон оказался у него дома, Минхо отдал бы всё, чтобы он подольше у него остался. Только это, увы, невозможно. Поэтому, когда Джисон заканчивает, Минхо, стараясь скрыть уверенно приближающуюся у него внутри тоску, улыбнулся: — Тебе, наверное, пора? — Да, — кашляет Джисон, медленно вставая из-за стола. — Точно. В воздухе повисает какая-то неловкая тишина, Минхо совершенно точно не хочет отпускать Джисона, и поэтому, стараясь не показывать этого, молчит, но почему тот ничего не говорит? Он потерянно оглядывается по сторонам, вытирая ладони друг о друга, закусывая губу. Лохматые после сна пряди закрывают половину лица, но в нём всё ещё читается странное недоумение. Минхо волнуется. — Всё в порядке? — спрашивает он, подходя ближе. Джисон не спешит с ответом, он тяжело сглатывает — Минхо видит это. — Да, я просто… — совсем тихо говорит он вскоре. — Вчера, после нескольких бутылок вина… Я думаю, не сболтнул ли я лишнего. О боже, только не это. Минхо хочет взвыть, он ждал подобного, но не представлял, насколько эти слова больно в нём отзовутся. — Джисон, ты… — Нет, стой, ничего не говори. Мне правда стыдно, я не должен был обременять тебя своими проблемами. Просто, тогда ты был рядом, и я подумал, что могу… — Господи, конечно можешь, — Минхо протяжно стонет и тут же жалеет об этом. Он подходит ближе, аккуратно притягивая Джисона к себе. Перед тем, как тот утыкается ему в плечо, они встречаются взглядами, и Минхо ясно, до боли в сердце, видит в глазах Джисона страх. — Пожалуйста, Хани, никогда не думай о подобном. Ты можешь рассказывать мне всё, что тебя беспокоит. Я хочу этого. Я хочу знать, что ты переживаешь и помогать тебе. Позволь мне это делать. Джисон хныкает и так же, как этой ночью, словно ища спасения, крепко вцепляется пальцами Минхо в спину. Тот думает, что готов стоять целую вечность, если Джисону будут нужны такие объятия. В его действиях столько благодарности, сколько Минхо и в жизни не получал, и это лучше всего даёт понять, насколько он другой с этим крохотным нуждающемся парнем. Джисон пахнет тепло (Минхо не знает, как это возможно), он всё ещё сильно напряжён, и непонятно, сколько времени он терпел всё сам, раз так отчаянно просит объятий уже несколько раз за десять часов. — Тебе правда нужно идти? — Минхо решается на этот слишком смелый для него вопрос. Он не может ничего поделать с тем, как сильно не хочется расставаться. — Я боюсь, меня будут искать, — отвечает куда-то в шею Джисон. Его дыхание обжигает, и Минхо едва стоит на месте. Через несколько минут они уже стоят у двери. Джисон неловко топчется, надевая кроссовки. Он, кстати, так и не снял огромную футболку, от чего Минхо сейчас не совсем хорошо соображал. Он надеялся, что Джисон просто забыл, поэтому напоминать боялся. Тем не менее, тот уже полностью готовый стоял и широко улыбался. Минхо улыбнулся в ответ. — В общежитии точно всё в порядке? — в ответ кивок. — Звони мне, если что-то пойдёт не так. Я всегда буду на связи. И он правда на связи. Он проверяет телефон на новые уведомления чаще, чем когда либо. И если раньше Минхо мог спокойно отложить мобильник или оставить его в другой комнате, то теперь не может. Вдруг, он пропустит звонок Джисона, думает он. А звук включен на максимум, но он всё равно боится. От Джисона нет вестей весь день. Даже банального «Я хорошо добрался» Минхо не получил. С одной стороны, это значит, что Джисона ничего не тревожит, но, если тот просто боится звонить? Минхо не хотел выглядеть, как сумасшедшая гиперопекающая мамочка, поэтому каждый раз сдерживал себя, чтобы самому не набрать Джисона. В конце концов, тот не обязан докладывать ему о каждом своём шаге. К огромному счастью, у Минхо накопилось достаточно долгов в университете, что отлично помогли бы сейчас забыться. Поэтому он заваривает себе американо и садится за стол, включая лампу. Минхо был почти примерным студентом. Из таких, что успели зарекомендовать себя в первые месяцы обучения, и теперь не сильно стараются, чтобы получать зачёты. Минхо хорошо знает весь материал, когда ему нужно, он целыми днями сидит, сгорбившись над книгами, но просто это нужно не часто. Он считает, что отлично владеет японским, чтобы разговаривать с носителями, он понимает и может свободно говорить сам. На самом деле, он уже давно думает, что в дальнейшем ему поможет только живая практика, поэтому иногда втихую просматривает сайты с билетами в Японию. Он хочет туда, но сейчас точно не может. Он сидит, наверное, час, слушая записанную лекцию, которую пропустил на этой неделе из-за работы, и разочарованно вздыхает, когда до её конца остаётся пять минут, а он так и не услышал для себя чего-то нового. Ну и что ему писать в тетрадь, если ему сказали: — Послушай и запиши незнакомую для себя информацию. В среду будет зачёт. …А из незнакомого в этом часовом кошмаре только имя преподавателя? Минхо написал несколько строк о происхождении некоторых слов и отбросил тетрадь в сторону. Прохладный дневной ветерок приятно дул где-то сбоку, настроение было немного подпорчено учебной тягомотиной, но Минхо всё ещё чувствовал себя лучше, чем обычно. Образ домашнего Джисона в большой футболке вертелся в голове, его смущённая улыбка, его худые руки, обнимающие тело… Телефон под локтем завибрировал, и Минхо подскочил, тут же вцепившись в него двумя руками. На экране светилось «Чанбин», и волнение сразу улетучилось. — Добрый день, — отчеканил Минхо, отвечая на звонок. Злости у него уже не было, но и слышать Чанбина он сейчас не сильно хотел. — Привет, не дуйся и открой мне дверь, мы говорим. Чанбин с непривычно кудрявой чёлкой стоял на пороге квартиры Минхо, отчего-то улыбаясь во все тридцать два. Он был одет слишком легко для прохладной погоды на улице, но это, видимо, потому, что у него горячая кровь, и ему не бывает холодно. Другого объяснения Минхо придумать не мог. Он вообще стоял в полном шоке, потому что никто из компании раньше не был в его квартире, кроме, разве что, Джисона, а тут без предупреждения ввалился какой-то качок, и его даже выгнать не получится. — Чего ты хотел? — спросил Минхо, закрывая за Чанбином дверь. Тот уже быстро скинул кеды и стоял, полностью поменявшись в лице. Серьезный, но какой-то полностью понимающий взгляд пустил по телу Минхо стада мурашек, и тому захотелось быстро куда-нибудь сесть, но вместо этого, чтобы не упасть, он облокотился на стену. Чанбин запустил руку в волосы и пропыхттел: — Ты знаешь, что паршиво поступил. Минхо уже успел пожалеть, что так грубо обошёлся с ним, но не собирался брать свои слова обратно. Много чести, Чанбин в его глазах всё ещё был неправ. — Поставь себя на моё место, — Минхо всегда так говорил в подобных ситуациях, это выходило уже на автомате, он даже не задумывался в моменте о значении этой фразы. Он просто знал, что она помогает найти общий язык, когда это нужно, поэтому пользовался ей. Обычно в ответ он слышал бурю негодования, мол, это он не хочет понимать собеседника, но сам требует этого, но сейчас молчание Чанбина показалось ещё выразительнее. Он склонил голову на бок, прожигая Минхо взглядом, и тому стало ещё более некомфортно. — Послушай, — сказал Чанбин. — Ты великолепно скрываешься, но, к сожалению, не от меня. У Минхо остановилось сердце. Он предпочёл бы не понимать, о чём говорит Чанбин, как несколько секунд назад, но он, увы, слишком догадливый. Минхо стоял, боясь взглянуть ему в глаза, изучая пол собственной прихожей. Он старался понять, есть ли ещё шанс притвориться, что он ничего не понимает, что Чанбин сам себе всё выдумал, но чем больше думал, тем быстрее приходил к неутешительному выводу. Господи, почему так не вовремя? — И я могу поставить себя на твоё место, но лишь частично, — продолжает Чанбин. У Минхо трясутся ноги, он и сказать ничего не может. — Я отлично понимаю, почему ты злишься, ты можешь не притворяться. Ужасно, просто ужасно. Минхо никогда не чувствовал себя так отвратительно. Неужели он настолько очевиден? И если его раскусил Чанбин, какова вероятность, что и другие всё знают… И сам Джисон? — Ты пришёл за этим? — свой же голос послышался Минхо страшно жёстким. — Чтобы похвастаться, что всё понял? — Успокойся, я тебе говорю. — Что ты пытаешься мне сказать? Ещё больше унизить? — Да с чего ты взял, идиот? Я пришёл помочь тебе разобраться. Я уже не держу обиды на тебя… — Ах, ты не держишь на меня обиды? — Минхо вскипел моментально. — Не интересно, хочу ли я с тобой говорить? Он почувствовал как весь дрожит, и не понял, то ли от гнева, то ли от какого-то другого, неясного ранее чувства ужасной уязвимости. Он не злился на былой конфликт, он злился на Чанбина за то, что тот посмел прийти и вот так беспощадно обнажить все его чувства. Минхо ощущал себя голым, очень незащищённым, будто самое сокровенное его души без спроса открыли и оплевали, вот за это он злился. Поэтому он сжал кулаки, стараясь держать эмоции под контролем, но быстро почувствовал, как теряет эту возможность, и его накрывает волной. Страшной такой, не позволяющей дышать и ровно стоять на ногах волной, будто расцарапывающей все внутренности, вырывающей сердце, пока то отчаянно сопротивляется, и Минхо слабеет моментально. Он падает на колени, уже не осознавая, что происходит, и чувствует только ужасную боль внутри себя. Голова кружится, руки, на которые он опирается, подкашиваются. Перед глазами всё плывёт, и Минхо грохнулся бы на грязный пол, потеряв самообладание, если бы не сильные руки, обнявшие его. Чанбин прижал его к себе: он не гладил, не качал, как обычно успокаивали другие, он просто держал, не давая упасть. Его тёплые ладони прикоснулись к холодному лбу Минхо и вернули того к реальности. Он широко открыл глаза, увидел перед собой пол и несколько раз медленно вдохнул и выдохнул, он ощутил себя сжатым в объятиях, и не нашёл сил, чтобы противостоять. А может, и не искал: Чанбин обнимал так, будто просто помогая, от него не ощущалось того, что он делает чёртово одолжение, поддерживая, он был рядом, лишь чтобы быть рядом. Чтобы Минхо окончательно не умер тут, в прихожей, ужасно некрасивой смертью. — Прости, — услышал он над ухом через какое-то время, и почувствовал себя последней тварью, буквально заставившей Чанбина извиниться. Но тот звучал искренне, и это действительно настораживало привыкшего не доверять Минхо. — Ага, — пробурчал он в ответ. Чанбин помог ему подняться, и вот, они уже сидели в гостиной, Минхо пил из кружки воду, ощутив невероятную сухость. — И ты прости за этот цирк, что я устроил, — сказал вдруг он. — Я просто… Был в шоке, когда услышал всё это от тебя. Минхо ни за что не скажет, как испугался, как ощутил себя самым ничтожным на планете, как захотел спрятаться и заплакать, он не признается, а вот удивление — да, это то, что он испытал. Просто удивился, очень сильно. Чанбин не выглядел поверившим, но тактично промолчал. Спасибо и на том. — Всё в порядке. Поверь мне, ладно? Я не хочу сделать тебе ничего плохого, я не хочу давить на тебя, я просто решил, что понял тебя и подумал, что нужно убедиться. Руки Чанбина сложены крест-накрест на груди, сам он смотрит из-под своей кудрявой чёлки черными глазами прямо в душу. Этот взгляд всё ещё пускает по Минхо холод, но уже терпимый, Минхо учится его контролировать. — Убедился? — просто спрашивает он. — Думаю, да, — Чанбин невесело улыбается. — Я знаю, что я сейчас выгляжу странно. Просто пришёл к тебе домой, говорю тут какую-то дичь, почти довожу тебя до белого каления, но… Послушай. Минхо не хотел слушать. Или думал, что не хотел, а на деле просто боялся услышать что-то страшное. То, от чего он бегает который год, то, что он так сильно в себе подавляет. Поэтому он решил, что, пока Чанбин ничего не советует, можно дать ему говорить. В конце концов, чтобы он пришёл сюда не зря, и чтобы паническая атака Минхо не стала единственным воспоминанием после этого увлекательного визита. Предупредив самого себя, что, если что, он себя не контролирует, Минхо кивнул, чтобы Чанбин говорил, и тот, выдохнув, начал: — Я был романтиком. В восьмом классе я влюбился в первый раз. Мои одноклассники бегали за девушками, а я жёстко запал на пацана на год младше, каждую перемену проводившего у окошек с фотоаппаратом, фотографирующего погоду за окном, стены школы, одноклассников. Я влюбился по уши, клянусь, он был сказочно милый, очаровательно улыбался, и мой день буквально становился лучше, если я слышал, как он смеётся со своими одноклассниками. В какой-то момент он занял все мои мысли, я забил на учёбу, а через несколько дней набрался смелости познакомиться. Я узнал его имя, и оно стало моей вселенной. Ким Сынмин. Я не говорил ему о том, что сильно влюблён, потому что боялся, что это не взаимно. Спустя какое-то время мы ещё и оказались в одной компании, и признание вообще стало для меня невозможным. Я бы не справился с отказом. Чанбин делал большие паузы, молчал минуты, потом с новыми силами продолжал. Он смотрел в стену напротив, и по нему нельзя было сказать, какие эмоции вызывают в нём воспоминания. Минхо не знал того, что он рассказывал, и был уверен, что этого вообще никто не знал. Он понимал, про какое время говорит Чанбин, но это ещё больше показывало, что вот, Чанбин — тот, кто действительно умеет скрываться. Если бы Минхо ощущал себя достаточно, он бы давно сидел с открытым ртом, переодически что-то удивлённо выкрикивая, но вместо этого, он опустошенный сидел спокойно, хоть внутри у него и было море чувств. Чанбин не обращал на него внимания, он полностью погрузился в воспоминания: — В компании я не общался с Сынмином ближе всех, но мы были достаточно дружны. И эти несколько месяцев, когда я вертелся вокруг него, я часто был и в компании Джисона, Феликса и Хёнджина. А потом понял, что, чем больше я узнаю Сынмина, тем меньше ощущаю прежних чувств. Мы, оказалось, не подходим друг другу, и я рад, что сам до этого допёр, а не признался рано. Сынмин так и не узнал о моих чувствах. Потом прошёл год, и в девятом классе я вместо собственной учёбы отдал всего себя в помощь младшим. И если Джисон взял под свою умную опеку Сынмина, Чонина и Феликса, то Хёнджин всё ещё не справлялся. Все свои свободные вечера я сидел с ним, мы тогда сильно сблизились, и я начал ощущать что-то больше, чем просто дружескую любовь. Я понял, что влюбился, когда мы гуляли поздно ночью после того, как я встретил его от репетитора, и он рассказывал, как сильно хочет перестать быть зависимым от учёбы. Я восхитился им тогда, я подумал, что это самый сильный и свободный человек, которого я знаю. А потом он показал мне свои рисунки, и мне правда, я клянусь, захотелось расцеловать каждый сантиметр его рук, потому что я полюбил всё, что он делал. Каждый день я видел Хёнджина и каждый день всё больше утопал в его мечтательных глазах. Но я снова струсил, снова ничего не сказал… Минхо хорошо помнил Чанбина в его девятом классе, тогда он был более потерянным, и теперь причина оказалась ясна. Чанбин влюбился, и, видимо, гораздо сильнее, чем в прошлый раз. Минхо уже не мог сидеть спокойно, у него было слишком много вопросов. Как они могли упустить это странное поведение друга? Но тот всё продолжал, его тон не менялся весь рассказ, он будто вспоминал весь свой жизненный опыт на старости лет. — Я не признался, и через несколько месяцев, оказалось, разлюбил. Потом спустя год они начали встречаться. Прикинь, — Чанбин хмыкнул и впервые за весь рассказ повернулся к Минхо. В его глазах не было ни грусти, ни радости. Он будто не ощущал ничего. Просто говорил факты. — Два человека, в которых я был чертовски влюблён теперь вместе! Double fuck. Я тогда прям сложно это перенёс… Не знаю, я не чувствовал ничего романтического к ним двоим, просто, было так странно, что именно они полюбили друг друга. Это я почти как Купидон, получается. Только тогда мне было не весело, но я пережил. Как-то справился сам, никому ничего не показав. Мои чувства так и остались никем не замечены, я смотрю, — он, видимо, оценил удивлённое лицо Минхо, и рассмеялся. — И как ты сейчас смотришь на них? Что чувствуешь? — Сейчас? Сейчас — ничего. Уже два года, как ничего. Ничего отрицательного, разумеется. Я поговорил с Сынмином тогда, как только узнал, он выглядел таким счастливым, так радостно рассказывал, что был влюблён в Хёнджина очень давно, и так ярко улыбался, что я подумал, что пятнадцатилетний Чанбин был бы самым счастливым человеком, если бы увидел такого Сынмина. А потом через, наверное, неделю я увидел Хёнджина, который светился по-особенному, держа Сынмина за руку, и тогда решил, что год назад я бы растаял, видя его таким. Я подумал, что эти двое созданы друг для друга, и они подходят друг другу куда больше, чем мне, и я просто забил. По-началу было трудно, но потом отпустило. Лицо Чанбина переменилось. Он очень нежно улыбнулся, прокручивая на большом пальце кольцо. — А два года назад я, оказывается, прозрел, — сказал он. — Обнаружил, что рядом всегда крутилось маленькое чудо. Феликс правда сильно помог мне, я его очень сильно полюбил. Мне сначала было страшно, что я просто очень влюбчивый, и чувства к нему пройдут так же быстро, как к моим прошлым интересам, но… Феликс просто замечательный, чем больше я с ним, тем больше я в нём таю. Он поверил мне, и заставил меня самого себе поверить. Поэтому сейчас я правда счастлив. Он замолчал, и Минхо осознал, что Чанбин проговорил целый час. Он впервые слушал кого-то час, не вставив ни единого слова, и, надо сказать, немного подустал, но голова всё ещё была полна мыслей. — Зачем ты это рассказал? — спросил Минхо, немного посидев в тишине. Слышать эту замечательную ванильную концовку с Феликсом было, конечно, занимательно, но Минхо правда не понял, зачем ему рассказали все эти тайны. — Чтобы показать тебе, что я в любовных делах шарю, — цокнул Чанбин. — Из всей нашей компании опыта у меня действительно больше всех. Я, может, таким и не кажусь, но я правда в этом разбираюсь. Могу помочь и тебе. Минхо возмущённо задохнулся. Он бы спокойно принял чистосердечное «просто хотелось поныть» от Чанбина, но то, что тот собрался помогать, вообще выбило из колеи. — Я не прошу помощи. Особенно в этом. Ты вообще не знаешь ничего наверняка, — закатил глаза Минхо. Внутри снова что-то перевернулось, страх, уже не так сильно, но в равной степени стремительно подбирался. Минхо держал его в узде, пока мог. — Слушай, — громко вздохнул Чанбин. — То, каким ты был, когда пришёл разбираться ночью, то, какими глазами ты на меня смотрел… Я, конечно, может, плохого мнения о дружбе, но так за друзей не переживают. В конце концов, ты действительно был готов проучить нас — тех, кто не проследил за Сынмином. Не знаю, насколько жестоко, но я начал бояться. Это я тебе не для того, чтобы пристыдить, говорю. Просто то, что вижу. И когда у тебя плохое настроение, он единственный может это поднять. И ему ты разрешаешь всё. И смотришь ты на него всегда… по-особенному. Ни на кого, кроме Джисона так не смотришь. Оказалось, Минхо было достаточно комфортно, когда в диалоге не упоминалось имя Джисона. Сейчас ему стало ещё больше не по себе. Будто теперь под угрозой был не только Минхо, но и Джисон, а это уже правда было опасно. Нельзя было его в это впутывать. Но Чанбин звучал донельзя осторожно, просто максимально мягко. Это, на удивление, подкупало. И перечить ему не было смысла, он правда всё видел и понимал. — И что ты будешь делать с этим? — спросил Минхо с вызовом. — Пойдёшь и расскажешь всем? — Ты вообще меня козлом считаешь, да? — Честно? После того, как ты ввалился ко мне, рассказал историю своей несчастной любви, а потом предложил помочь с тем, куда лезть вообще не должен, то немного есть, да. — Чёрт, прости, — Чанбин закрыл лицо руками. — Я стараюсь подойти к тебе нормально, я просто не понимаю, как. — Никак не надо, я сам разберусь. С чего ты вообще взял, что мне нужна помощь…с этим? — Потому что я знаю, как больно любить кого-то, кому не можешь об этом сказать. — Не суди других по себе. — Да я же, блять, вижу, Минхо. Вижу, как ты отводишь взгляд, когда Джисон обнимается с другими, как пытаешься скрыть, не знаю, что, ревность? Вижу, как поникаешь, когда он уходит, вижу, что ты живёшь только тогда, когда он рядом. Без него тебя нет. — Ты вообще грубишь уже. Это неправда. — Как знаешь, — пожимает плечами Чанбин. — Но я беспокоюсь о вас. Может это и неправильно, но я хочу помочь. Утонуть в ком-то не сложно, Минхо. Остановиться, когда ты уже будешь зависим от этого человека — вот, что действительно трудно. Минхо качает головой. Он всё ещё не понимает, что Чанбин у него забыл, но его слова вызывают странную тревогу внутри. Он прислушивается к своим ощущением и пугается, ощущая протест всем своим нутром. Непонятно, как он держится, позволяя Чанбину сидеть на своём диване…