Sunshine Protector

Минхо смотрит под ноги, когда выходит из подъезда, поэтому не сразу осознаёт ситуацию, когда врезается в чужую фигуру. — Да чтоб вас всех пе… Минхо? Знакомый голос, и Минхо поднимает взгляд. Хёнджин в нескольких сантиметрах от его лица, широко открыв глаза. Он в капюшоне, и выглядит совсем не так презентабельно, как тогда, когда Минхо видел его в последний раз сегодня. Хёнджин быстро трёт лицо, видимо, избавляясь от последствий, как Минхо думает, слёз, потому что он всё ещё похож на человека в трауре. — Что ты тут делаешь? — спрашивает он, оглядывая Минхо. — Пришёл… навестить. Хёнджин подозрительно хмурится, но тут же меняется в лице, оборачиваясь в сторону дороги. — Сильно похолодало, — говорит он. — Мы довезём тебя, машина вон там. Подождите меня с Сынмином, я скоро вернусь и поедем. Он быстро проскочил в подъезд, оставляя Минхо одного. Чёрная машина припаркована в нескольких метрах, и, не зная, что ещё делать, Минхо идёт к ней. Сынмин усмехается и приветственно кивает из окна, и Минхо, слыша щелчок открывающихся дверей, садится на заднее сидение. Он оглядывает салон, прикидывая, во сколько Сынмину обошёлся этот автомобиль. — Не знал, что ты водишь, — признался Минхо. Сынмин гордо улыбнулся, смотря на него через зеркало. — Зачем вы приехали, почему не остались в кафе? — Ты просидел тут два часа, все уже разошлись, — сказал Сынмин, барабаня пальцами по рулю. — Мы ехали домой, но Хёнджин попросил остановиться тут. Ты видел его, ничего хорошего… — Он плохо выглядит. — Ударить бы тебя. Они сидят в тишине. Минхо не уверен, в какой степени на это повлияло присутствие рядом Сынмина и Хёнджина, но боль внутри начала медленно гаснуть. Сынмин вообще, похоже, бесплатно раздаёт вокруг себя спокойствие, подобно интернету. И Минхо опять чувствует это — как будто рядом с ним всё идёт по плану. Хёнджина нет достаточно долго, и Минхо вновь улетает мыслями куда-то далеко, осознавая только сейчас, что они с Сынмином, вообще-то, живут вместе. — Как ты себя чувствуешь? — спрашивает Минхо. — Чего? — Ну, каково тебе жить вместе с тем, по кому ты ещё в школе сходил с ума? Сынмин хмурится, потом фыркает и смеётся. Тихо, но как-то искренне. — Всё ещё схожу, — говорит он. — Тебе серьёзно интересно? Минхо многозначительно молчит, заставляя Сынмина выдохнуть. — Ну, как? Прекрасно себя чувствую. Не знаю, что ты хочешь услышать. Иногда думаю, каким идиотом был, что не признался раньше. Минхо кивает, вспоминая историю Чанбина и понимая, что Сынмин, кстати говоря, живёт в счастливом неведении. И пусть живёт дальше. — Прямо, как ты сейчас, — хмыкает он. Минхо замирает, серьёзно глядя на Сынмина, хотя лицо того спокойно, как всегда. И в один момент внутри случается щелчок. — Вы все так заебали меня со своими загадками, — вздыхает Минхо, опуская голову на руки. — Почему, сука, никогда нельзя говорить прямо? Почему я постоянно чувствую себя тем единственным, кто никогда ничего не понимает, и до него все новости доходят в самую последнюю очередь? Я устал. Вы можете тогда просто, блять, ничего не говорить вообще? Чтобы я хотя бы жил в иллюзии, что все вокруг не ёбанные гении и в курсе всего, пока я, будто живу в четырёх стенах, оторванный от этой жизни и ничего в ней не смыслю? Вам не срать—не спать надо, чтобы у меня башка взорвалась, пока я пытаюсь думать над каждым вашим словом, да? Минхо выпалил это всё на одном дыхании, и когда потерял весь запас воздуха, остановился. Сынмин внимательно смотрел на него. — Я уже понял, что я тут самый тупой, спасибо, — рычит Минхо. — Может я вообще нахуй уйду тогда, если никто не хочет со мной ничем делиться? Внутри буря. Минхо чувствует так много, будто запертый в нём зверь выбрался наружу впервые за всю жизнь, все вопросы и страхи полились наружу, как из ведра, если его сейчас не разорвёт во все стороны, то внутри уже давно ничего целого не сталось. Он смотрит на Сынмина и не понимает, почему тот всё ещё держит лицо. Он готов плакать, кричать и рвать одежду, потому что чувствует себя так ничтожно и беспомощно. Вот же он, такой жалкий, просит о помощи. Почему никто не протягивает ему руку, чтобы он окончательно не утонул? — Всё, что я знаю, Минхо, — говорит Сынмин. Его голос работает слишком хорошо, и Минхо неосознанно старается выравнять дыхание. — Это лишь мои догадки. Хорошо развитая интуиция. Не думай, что я всеведующий. К тому же, я не хочу лезть в чьи-то дела, когда не могу помочь. А тебе я не могу помочь. И ты сам знаешь, что, чтобы что-то понять, нужно дойти до этого своим умом, а не послушать чей-то совет. Возможно, ты слишком много думаешь. Хёнджин открывает дверь. Он уже без капюшона, его длинные волосы собраны в хвост, а сам он выглядит едва ли лучше, только немного не так грустно. — Всё в порядке? — спрашивает Сынмин, сразу отворачиваясь от Минхо, и тот не знает, смогут ли они когда-нибудь продолжить диалог. — Да, я… — тянет Хёнджин. — Мы поговорили, я извинился. — Зачем? Ты ничего не сделал. — Сынмин. Сынмин фыркнул и отвернулся, отъезжая от дома. Через несколько секунд его рука уже покоилась на колене Хёнджина, пока весь он был сосредоточен на дороге. Как только Минхо начал чувствовать себя лишним, Хёнджин повернулся к нему. — Зачем ты-то к нему приходил? Он сказал, что не хочет тебя видеть. И Минхо во всех красках ощутил возвращающуюся с каждым словом боль. Ощущение, что всё это просто не может происходить в реальности, вернулось тоже. — Я уже понял, — тихо проворчал Минхо, отворачиваясь к окну. — Не переживай, — говорит Хёнджин, его слабую улыбку видно боковым зрением. — Себе это посоветуй. Это звучит совсем немного грубо, и Минхо старается сделать вид, что ему всё равно, но внутри всё равно всё сжимается от тревоги. Тревоги и вновь нарастающей злости. Потому, что все что-то знают, а он нет. Потому, что ему Джисон ничего не сказал. Сынмин тихо переговаривается с Хёнджином всю дорогу, и от воцарившейся тёплой атмосферы Минхо захотелось спать. А когда он просто прикрыл глаза, то проснулся, уже чувствуя, как его за руку кто-то дергает. Сынмин. — Доброе утро, Ли Минхо, — говорит он. — Я не разрешаю тебе селиться в моей машине. С места Хёнджина слышится хихиканье, и Минхо уже собирается выходить, как тот его останавливает. — Ты всегда можешь мне написать, — Хёнджин смотрит прямо в глаза, и Минхо почему-то без вопросов кивает. Сынмин захлопывает за ним дверь, поворачиваясь. — За услугу таксиста отплатишь мне своим здоровым ментальным состоянием, — говорит он, причмокивая, будто сам только что проснулся. — Честно, не изводи себя так. Если что, звони мне. — Да вы-то мне чем поможете? — Чем сможем, Минхо. Так работает дружба. От этих слов захотелось поёжиться, но Сынмин смотрел тепло, и ему хотелось верить. Не может же обманывать тот, у кого всегда всё под контролем, да? — Иди уже, а, — закатывает глаза Сынмин, когда проходит несколько молчаливых секунд. — А то ты на меня плохо влияешь, и мне тоже хочется сопли распускать. Минхо даже из комнаты не выходит. Он сидит за ноутбуком часы на пролёт, пьёт воду кружками и игнорирует все приходящие на телефон уведомления. Свет от экрана начинает слепить, когда в комнате становится совсем темно, и Минхо включает прикроватный светильник. Он тянется за телефоном. Среди всех немногих уведомлений выделяется одно единственное: Бан (всем) Чан *видео* Минхо хмурится, он не может представить, что могло произойти такого, чтобы Чан сам ему что-то присылал, поэтому он заходит в их скудную переписку и застывает. Видео на десять секунд из какого-то старого окна. Руки оператора трясутся, поэтому разглядеть что-то сложно, но Минхо старается. Снимали с этажа, наверное, третьего, поэтому две фигуры на улице у подъезда видно хуже, чем могло было быть. Это два парня, и Минхо забывает, как функционировать, когда один из них слегка отходит от другого, и его тёмные волосы выдают его личность — это Джисон, и сомнений быть не может. А второй — Минхо очень догадливый — он сам. Всё внутри леденеет, и Минхо прибавляет звук, прислушиваясь к заднему фону. — Смотри, смотри. — Приблизь, долбоёб. — Это тот, который… — Да. Ебать, ну я же говорил, точно педик. Минхо будто обливают холодной водой. Он в моменте не знает, куда себя деть, потому что осознание приходит быстро. Минхо никогда не слышал этих голосов, но узнаёт их сразу же, ведь снимали из общежития, а он знает, кто там может быть. И становится понятно сразу всё: и почему Джисон сейчас в квартире родителей, и почему он отказывается выходить, и почему называет поцелуй ошибкой. lee know Откуда это у тебя? Бан (всем) Чан Попалось в ленте. Я думал, ты видел. lee know Сука пиздец Эти твари ещё и выложили Бан (всем) Чан Минхо, всё нормально? Мне приехать? lee know У Джисона лучше спроси блять Бан (всем) Чан Понял Я скоро буду, жди Бан Чан на пороге так скоро, насколько это только возможно. И, если бы он сказал, что добирался не по воздуху, Минхо бы не поверил, потому что в эти часы так быстро приехать невозможно. Но он правда тут, и смотрит со всей готовностью, так серьёзно и преданно. А Минхо смотрит на него, и не знает, что делать, потому что он его, собственно говоря, и не звал вообще. Бан Чан выглядит до ужаса уставшим, он бледный и точно не спит вторые сутки, и Минхо бы лучше отправил его отдыхать, но нет ведь — стоит прямо тут, перед ним, настоящий. — М, — тянет Минхо. — Ну проходи, я не знаю. На языке крутится «хён», и он не знает, почему проглатывает его. Чан в широкой тёплой толстовке, и выглядит, на самом деле, очень по-домашнему. И такой его вид отсылает Минхо в детство, когда они с Чаном были ближе, чем сейчас. Потому, что двум взрослым выпускникам, казалось бы, нечего делать в компании школьников, но они что-то в ней делали, и сошлись как раз на почве того, что в них обоих, бывало, просыпались родительские инстинкты. И, если Минхо их подавлял, то Чан вёл себя, как настоящий отец, из-за чего его и начали в шутку называть папой. А потом и папочкой, но это только Чонин… Они отдалились друг от друга совсем скоро, и Минхо так и не понял, почему. Он никогда не был плохого мнения о Чане, потому что тот всегда его поддерживал, поэтому даже не удивился, что тот был с ним так отзывчив теперь. — Почему ты думаешь, что в этой ситуации мне нужна помощь? — спрашивает Минхо, ставя на стол две кружки. — А не Джисону, например, с которым хер-знает-что случилось? — Не думай, что я ничего не замечаю, — говорит Чан. Замечательно. Ещё один эмпат. Минхо вздыхает, он даже не удивлён. В последние дни все ведут себя так, что его секрет уже больше никакой не секрет, и интересно, насколько к этой осведомлённости причастен Чанбин. От бывшей сильной тревоги остались только отголоски, лишь сообщающие о том, что, когда другие узнают твою тайну, это совсем немного неприятно. И Чан не смотрит в глаза, видимо, думая, что сделает этим ещё хуже. — Джисон справляется, с ним рядом Чонин. — Ловко вы вдвоём, — хмыкает Минхо, но внутри всё немного успокаивается от того, что Джисон сейчас не один. И если рядом с ним не он, то хотя бы кто-нибудь другой. Когда другие смогли заменить ему Минхо? — Перестань, — говорит Чан, будто читая мысли Минхо. — Я не знаю, насколько это так, но мне кажется, я тебя понимаю. И твои тревожные мысли каждый может учуять за километр. На кухне не горит верхний свет — только лампы над тумбами, и из-за их приглушённых лучей атмосфера до жути интимная. И перекладывая всю вину на неё, и на свой не работающий уже давно мозг, Минхо отпускает всё. — Это так стрёмно, — говорит он, помешивая чай. — Я чувствую стену между нами. Как сегодня… Мы переписывались, буквально стоя через дверь друг от друга. Это просто смешно, я не знаю, что делать. Мы были так близки с ним. Я доверял ему и правда хотел, чтобы он доверял мне тоже. И я думал, что он доверяет. А теперь он, как будто другой. Чтобы Джисон звал кого-то другого, вместо меня… Я не помню такого. Я просто… п-правда не знаю, что делать. — Он не звал, — короткий ответ. Минхо вопросительно смотрит, и Чан продолжает: — Чонин поехал к нему сам, потому что по телефону Джисон почти плакал. И он долго его отговаривал, но когда мы увидели то видео… В общем, он собрался, и поехал без разговоров. Он переночует там. — Какой пиздец… Я не могу, я чувствую, что не должен сидеть тут. Я должен быть там вместо Чонина. Я должен хоть как-то помочь. — Ты не можешь ворваться к нему в квартиру, Минхо. — Я знаю. Я не понимаю, почему? Неужели… сука, наверное, когда я рядом, у него всегда неприятности, да? — Не говори ерунды. Ему нравится с тобой, это видно, — взгляд Чана мягкий, действительно родительский. Но в глубине души Минхо всё ещё страшно, что в один момент он переменится. — А теперь-то, что случилось? — он бессильно падает на руки, закрывая глаза. Усталость давит на всё тело, но Минхо уверен, если он пойдёт спать, то всё равно не сможет отдохнуть. — Что ты хочешь сейчас? — спрашивает Чан и отпивает из кружки, не сводя внимательного взгляда. Минхо хнычет, как маленький ребенок, но тут же берёт себя в руки. Он поднимает голову, смотрит так долго, и выдыхает: — К нему хочу. Очень, сука, сильно. Чан кивает. Он молчит, давая время Минхо пережить внутреннюю панику от собственной откровенности. Он должен был следить за своим языком. Всё, это конец. Сейчас ему нахаркают в душу, будь здоров. Сердце бьётся бешено, но Минхо надеется, что внешне он всё ещё спокоен. Только немного жмурится, будто Чан своими последующими словами сильно его ударит. — Предположим, — неожиданно осторожно говорит тот. Бережно так, внимательно. — Предположим, что ты сейчас…не можешь. Тогда, что бы ещё? Минхо непонимающе хмурится, выпрямляется на стуле, и, даже не задумываясь, отвечает: — Лица этим ублюдкам набить. Чан слабо улыбается одними уголками губ. — Я ждал этого. Минхо очень долго думает, но, как бы помогая ему, Чан продолжает. — Честно сказать, я чуть не умер от злости, когда увидел это видео. И пусть Джисон соврал абсолютно всем, сказав, что не выполнил задание, — Минхо перестал соображать на этом моменте. — То, что они сняли вас и выложили в интернет, еще и с откровенным призывом к буллингу, я… Нет, ну я всё понимаю, но такого я не допущу. И бить ты их не будешь, но мы можем поехать в общежитие, чтобы просто с ними поговорить. Мы попросим удалить видео. — Ты слишком добрый. И наивный. — Мы не будем их бить, Минхо, — твёрдо повторил Чан. — Ладно, я просто припугну. Они хлопают дверьми машины под недовольное ворчание Сынмина. Чан позвонил ему, чтобы не идти пешком — его машина в ремонте — но тот своё дорогое сокровище не отдал, и, проклиная всех двоих, что они сорвали ему планы на вечер, прикатил самостоятельно. И теперь их трое. Как три лучших, избранных и, видимо, самых отбитых. Три мушкетёра. И здание общежития вырастает перед глазами, возвращая Минхо в неприятные воспоминания вновь. Чан и Сынмин держатся немного позади: первый, готовый сдерживать Минхо, в случае чего, а второй сам не понимает, почему не остался в машине. Подъезд открывается перед ними, и Минхо, чувствуя сзади двух таких надёжных людей, ощущает себя в фильме про каких-то крутых гангстеров. Сейчас они ворвутся в чьи-то спокойные жизни и надерут всем плохим парням задницы. Ну, почти. Такой отчаянный тут лишь Минхо. Сынмин изучил профиль, с которого было выложено видео, вдоль и поперёк, благодаря чему у них на руках был номер комнаты, в которой живёт его обладатель. И сейчас они втроём идут к 169-й, и у Минхо внутри всё сжимается, потому что раньше он жил именно в ней. Знакомый коридор со скрипящим полом, тёмная дверь, и Минхо без промедлений дёргает ручку, открывая её. Небольшое помещение предстало перед ними. Белые стены, обвешанные какими-то плакатами, на полу полный бардак, а на двух кроватях по бокам действительно сидят два парня. И, если один смотрит удивлённо, другой зол, словно ничего необычного не происходит. Он в майке, открывающей вид на его забитые рукава, у него чёрные-чёрные волосы и выбрита бровь, и Минхо сразу его узнает — так выглядел тот самый трус, что тогда убежал. — Какого хуя вы здесь делаете? — прорычал он, вставая. Его сосед — Минхо заметил — не такой смелый. Его внешность самая обычная, и Минхо вряд ли бы его вспомнил, если бы не его испуг — этот ужас в глазах сразу всплыл в воспоминаниях. Именно ему Минхо врезал в университете. — Чего молчим? — татуированный подходит ближе. Он выглядит гораздо крупнее Минхо, но тот стоит на месте, не шелохнувшись, и смотрит прямо на него. Ему могло бы быть совсем чуть-чуть страшно, если бы не поднимающаяся внутри злость, когда Минхо думает, до чего этот урод довёл Джисона. — Эй, спокойно, — перед ним вырастает Чан, загораживая Минхо собой. — Мы приехали не конфликтовать. Просто разобраться, поговорить. Сынмин осторожно притягивает Минхо, чтобы тот отошёл, и смотрит так, что дураку понятно — лучше не лезть. И кажется, когда так считает он, лучше бы послушать, но Минхо уже настроился. Он смотрит на этого татуированного парня, который, пусть гораздо младше, но смотрит на Чана с угрожающим вызовом, и представляет, что он мог сделать с Джисоном, и просто не может держать себя. — Удалите видео, которое вы выложили, — говорит Чан. И татуированный улыбается. Он облизывает свои зубы в оскале, проходясь взглядом по всем троим гостям, и ухмыляется, делая шаг ближе. Его лицо отвратительно искажается, и, когда Сынмин отпускает рукав Минхо, тот теряет тормоза. — Какой же ты идиот, Ли Минхо, — Сынмин расхаживает туда-сюда перед скамейкой, время от времени пиная какие-то камешки. Минхо сидит напротив, положив голову на плечо Чану. Он чувствует вкус крови, когда облизывает разбитую губу, и пульсирующую головную боль, когда даже просто дышит, поэтому он предпочитает вообще не шевелиться, давая Сынмину право ругать его, сколько тот захочет. Чан ничего не говорит, просто молчит, и не понятно, что сейчас в его голове. Минхо чувствует вину — у Чана в планах было лишь мирно разобраться, а не избить парня и оставить его с разбитым лицом лежать на полу комнаты. Но внутри у Минхо тихо расцветает чувство выполненного долга, потому что он наконец смог отомстить и за Джисона, и — он уверен — за то, что сейчас происходит между ними. И по выражению лица Сынмина в первые секунды после драки было понятно, что тот — вопреки всем здравым смыслам — одобряет. И, как бы он сейчас не старался вести себя более зрело, Минхо запомнит этот восхищённый взгляд ещё на долгие годы. И он сидит сейчас в потёмках на этой скамейке и понимает, что рядом с ним действительно кто-то есть. Кто-то, кто по первому зову приехал к нему, чтобы помочь сделать что-то, пусть даже не совсем правильное. И эти люди не ушли от него, а находятся здесь, рядом, и Минхо благодарен. — Что делать будем? — вздыхает Сынмин. Минхо молчит, не зная, что ответить. Он очень устал, и всё, чего он хочет сейчас — спать. — Поедем домой, — говорит Чан. Он встаёт и медленно идёт к машине, оставляя позади Сынмина и Минхо. Первый вопросительно поворачивается, и Минхо лишь пожимает плечами. — Всё в порядке? — спрашивает он, догоняя и осматривая профиль Чана. — Ты не должен был этого делать, Минхо, — говорит Чан серьезно, но не строго. В его голосе больше разочарования, чем недовольства. — Я впервые почувствовал, что сделал что-то правильно, — раздражается Минхо, закатывая глаза. Он замечает, что Сынмин тоже уже идёт рядом, внимательно подслушивая. — И, если этот поступок хуйня, мне всё равно. Я не хочу говорить с людьми, из-за которых Джисон превратился в забитого котёнка. Почему я должен сюсюкаться с ними, когда они бесцеремонно и подло избивали его так, что он потом ходить не мог? Сынмин слева хмыкает, но Минхо уверен, даже не смотря — на его лице улыбка. Возможно, даже искренняя. А может быть, немного гордая. — Я понял, окей, — смиренно говорит Чан, садясь в машину, и Минхо забирается на заднее сидение, садясь посередине, чтобы быть между ним и Сынмином. Машина катит по непривычно пустым улицам города, и Минхо из окна смотрит на звёзды. Темнота неба, от которого невозможно отвести взгляд, переносит его в воспоминания о глазах. Таких же, хранящих в себе множество звёздочек, искрящихся бликами, которые Минхо готов рассматривать часами. И от картины взгляда Джисона перед глазами по телу разливается тепло. Такое родное и согревающее лучше любых костров и батарей. Невыносимо трудно вспоминать в этих глазах слёзы. Интересно, думает ли так же Сынмин о Хёнджине? А Чан о Чонине?.. Они едут в тишине до того, как раздаётся нежная мелодия — Чану звонит телефон. Минхо из-за плеча замечает на экране «on top ♡». — Чонин, — нервно кашляет Чан, подтверждая догадку Минхо. А у того внутри всё сковывается волнением, потому что Чонин, вообще-то, сейчас с Джисоном. Чан благодушно ставит звонок на громкую связь, чтобы все трое могли слышать. — Что-то случилось? — спрашивает он. — Как у вас дела? В трубке какое-то шуршание, после чего звонкий голос отвечает: — Да... Вы сейчас где? — Чонин слышится взволнованным и даже потерянным. — Мы с Сынмином и Минхо едем домой, после того, как… — Чан замялся. — Ну, в общем, по домам едем, да. А что? — Я, конечно, всё понимаю, вы там, может быть, устали совсем, — тянет Чонин. Сынмин хмурится, предвещая что-то плохое, и Минхо неосознанно копирует эту эмоцию. — Но дуйте-ка вы все сюда, правда. Сынмин тут же без разговоров включает поворотник и сворачивает в сторону дома родителей Джисона. Благо, все уже знают, где он находится. — Подожди, что случилось? — Чан чешет затылок и, слышно, тоже жутко волнуется. Минхо молится, чтобы хотя бы Сынмин не переставал вести себя собрано, потому что иначе он точно сойдёт с ума от нервов. Хотя тот в этом плане выглядит особенно надёжно. — Вы только не пугайтесь, — испугались все. — Джисон закрылся в комнате. Оттуда уже полчаса слышатся какие-то звуки, и я боюсь, что он всю её уже разгромил, — Чонин нервно смеётся. — Слышно, что плачет. У него истерика. Я не знаю, что делать, нам туда не попасть. Я думал… Думал, может, у Минхо что-то получится. Он замолчал, и пока Чан просил его немного подождать, потому что они уже едут, Минхо чувствовал, как все внутренности переворачиваются. Он прокручивает последнюю фразу Чонина в голове, и думать, почему именно он, нет сил. Воображение рисует страшные картины, и Минхо изо всех сил старается не представлять, что может случиться с Джисоном. В любом случае, он приедет. Да он бы, блять, и пешком через весь город прибежал. Минхо влетает в квартиру, но останавливается прямо перед Чонином в маленьком прихожей, потерянный. Он вдруг ощущает, что не знает, как себя вести. Сейчас, после того разговора, что был между ним с Джисоном, что он скажет такого, что могло бы ему помочь? Да он из всех четверых самый бесполезный. Он неуклюже разворачивается под взволнованным взглядом Чонина, и натыкается теперь на Сынмина. — Это… — тянет Минхо. — Джисон же сказал, что не хочет меня видеть. Зачем я тут? Сынмин поднимает брови и кладёт свою руку ему на плечо, слегка сжимая. — Хрень не неси, — говорит. — Мы вас оставим. Они с Чаном проходят на кухню, косясь на запертую белую дверь, а Минхо чувствует на себе взгляд Чонина. Он сталкивается с ним глазами, и впервые в жизни видит в них такую тревогу. Но Чонин старается улыбаться, даже как-то ободряюще. — Он ничего не говорит, я не знаю, — произносит он. — Я слышу его слёзы, но ничего не могу сделать. Мне кажется, ты сможешь повлиять. — Почему? — хмурится Минхо, стараясь скрыть внутреннюю панику. В образовавшейся тишине из комнаты отчётливо послышался грохот, и грудь сдавливает. — Потому, что, Минхо, — строго говорит Чонин. — Потому, что с ним все, кроме тебя, а ему лучше не становится. Пожалуйста, сделай что-нибудь. Я думаю, ты нужен ему здесь рядом. — Он сказал мне другое. — Да плевать, что он сказал. Что ты, как ребёнок? — Чонин смотрит на него нетерпеливо и так по-взрослому, что Минхо становится стыдно. — Я, да… Я постараюсь, — кивает он. Белая дверь будто светится в полумраке квартиры, и, когда Чонин уходит к остальным, в последний раз похлопав Минхо по плечу, тот подходит ближе, прислоняясь к ней ухом в попытках услышать, что происходит в комнате. Несколько секунд тишины, и Минхо напрягает слух ещё больше, когда слышит тихие всхлипы. Очень жалобные, доносящиеся, будто откуда-то издалека, при звуке которых сердце останавливается, обливаясь кровью. Минхо хмурится, стараясь перетерпеть боль. Их разделяет дверь. Как и тогда, когда они просто не смогли поговорить. Он не может стоять так и просто слушать, поэтому, не зная, как поступать правильно, он тихо стучит в дверь. Всхлипы утихают. И тишина, ничего больше не происходит, хотя Джисон услышал точно. — Х-хани, — Минхо сам удивляется, как надломано и слабо звучит его голос. — Открой дверь. Казалось бы, куда тише, но, видимо, есть куда. Звенящая тишина начала резать слух через несколько секунд, и Минхо просто надеется, что Джисон не проигнорирует. Надейся на лучшее, готовься к худшему. И он готов. Готов, что вновь услышит голос по ту сторону, просящий его уйти, готов к тому, что Джисон вообще не ответит, он готов к тому, что снова испытает жгучую боль, потому что не смог помочь. И с каждой секундой Минхо понимает, что ему никто не ответит. Он чувствует себя таким беспомощным и жалким, когда стоит, прислонившись к холодной двери. И в тишине раздаётся щелчок. Минхо сглатывает. Он дрожащими руками тянется к ручке, легко нажимает на неё, и дверь беззвучно открывается под слабым напором. Сердце его пропускает удар. Он поднимает глаза медленно. Джисон прямо перед ним. Совсем другой, и страшно, как он мог так измениться за один день. Он стал каким-то невесомым, как призрак. Растрёпанный, до жути бледный… Весь в синяках. Минхо смотрит на него несколько мгновений, пока перед глазами не возникает темнота. И только, когда он чувствует знакомый цитрусовый запах, а его руки находят чужую тонкую талию, Минхо понимает, что перед глазами волосы Джисона, потому что тот обнимает его. Так крепко, что можно задохнуться, но Минхо не сопротивляется. Он чувствует учащённое прерывистое дыхание, чувствует, как Джисон хватается за него, как будто ждал этого момента вечность, и Минхо не может не сочувствовать. Потому, что он тоже сейчас расплачется. Потому, что ощущение хрупкого тела Джисона в своих руках он никогда ни на что не променяет. В комнате холодно, руки Джисона холодные, и Минхо хочет подарить всё своё тепло ему, и очень надеется, что у него получается. Джисон утыкается носом ему в плечо, и перед Минхо наконец открывается вид на него комнату. Окна зашторены, поэтому кроме тусклой лампы над кроватью помещение ничего не освещает. У окна открытый шкаф, а рядом с ним разбросаны вещи. Минхо пробегает взглядом по всему полу и замечает пару разбитых кружек, валяющиеся книги и ещё какие-то вещи. Он неосознанно сжимает Джисона сильнее, стараясь забрать всю ту боль, что тот пережил. — Хён, — шепчет Джисон, прижимаясь ближе. Ветер, пробирающийся в комнату через открытое окно, закрывает дверь, и они остаются вдвоём в полупустой комнате. Они будто встретились спустя десять лет, и просто немыслимо, как можно так соскучиться по человеку, которого ты не видел один день. Они обнимаются, и это другие объятия. Потому, что Джисон гораздо более нуждающийся, а Минхо прямо сейчас готов сделать, что угодно, чтобы ему стало лучше. Но Джисон ведёт себя так, будто «что угодно» и не нужно, и Минхо понимает его, поэтому просто стоит, прижимая его ближе, он просто рядом настолько, насколько это возможно. Лицо Джисона очень близко, Минхо может наклонить голову и поцеловать его, оставить невесомый поцелуй на щеке, надеясь, что он залечит все раны, но он сдерживает себя, потому что это может навредить. Нежность переполняет Минхо, когда Джисон рядом, и он хочет отдать её всю, только совершенно не представляет как. И пока он просто гладит Джисона по спине, у того выравнивается дыхание, и всхлипы становятся реже. Он отстраняется совсем чуть-чуть, не смотрит в глаза, но говорит таким голосом, от которого мурашки: — Спасибо, что пришёл. Минхо задыхается, но держит себя в руках, подавляя ком в горле. — Хани, — отвечает он тихо. — Я всегда приду, что бы не случилось. Ты знаешь. Джисон благодарно кивает, поднимая взгляд. И, сталкиваясь с его глазами, Минхо попадает домой. Он бы так хотел сказать, как много чувствует, но молчит, просто стараясь передать всю свою заботу взглядом. Потому, что любое лишнее слово может всё сломать, такое ощущение. А на языке вертится так много слов, что проглатывать их с каждым разом всё сложнее. Джисон вдруг грустно улыбается, и на его глазах вновь слёзы. Так бы хотелось знать, о чём он думает… Минхо не знает, сколько времени прошло, но в комнату так никто и не постучался. Он лежит на кровати, на мягком матрасе и подушках, а рядом, совсем под боком тихо сопит Джисон. Он не спит, он перебирает шнурки на толстовке Минхо, иногда шумно выдыхая. Он уже несколько раз завязал их в бантик, попробовал разные узлы, и сейчас просто переплетает их, Минхо умилённо за этим наблюдает. Его рука инстинктивно ложится на голову Джисона, мягко зарываясь пальцами в волосы, поглаживая, и тот льнёт к прикосновениям. Это всё ощущается таким правильным, будто они оба сейчас наконец-то оказались в нужное время в нужном месте. Джисон не акцентирует внимание на произошедшем, только по началу старался спрятать синяк за отросшей чёлкой. — Ты выглядишь замечательно, — тогда сказал Минхо, и Джисон со смущённой улыбкой ткнулся ему в живот, тихо смеясь: — Брось… В комнате полная тишина, но Джисон иногда прерывает молчание. Зачастую он говорит просто что-то рандомное, будто только что пришедшее ему в голову, и Минхо в глубине души удивляется, как у него получается вести себя так непринуждённо. Наверное, мир всё ещё не сошёл с ума, только потому что Джисон всё ещё справляется. — Я так давно хочу покрасится, — вдруг говорит он, рисуя на животе Минхо узоры пальцами. Тот смотрит на него удивлённо, слегка приподнимаясь. — То есть? — Когда ты перекрасился в блонд, я подумал, что тебе очень сильно идёт, — продолжает Джисон. — И начал представлять, в какой бы цвет хотел покраситься я. И, вот… — В какой же? — Синий. Минхо старается сдержать нервный глоток, когда представляет Джисон с синими волосами — слишком красивый, кажется, просто сказочный. — Что тебя останавливает? — невозмутимо спрашивает он. Джисон молчит. — Им это не понравится, — говорит он медленно. — Не то, чтобы меня как-то волновало их мнение… — Всё в порядке, Хани, твоя безопасность сейчас правда важнее. Джисон согласно кивает, удобнее устраиваясь на груди Минхо. — Но синий — это, конечно, смело, — хмыкает тот. Джисон гордо урчит. Через несколько минут входная дверь хлопает, и Минхо понимает, что теперь в квартире они одни. На телефон приходит уведомление, и издалека он замечает лишь то, что оно от Сынмина. Он обязательно прочитает это сообщение позже, а пока Джисон уже мирно дремлет на его груди. Он кладёт руку ему на спину, поглаживая, и старается заснуть сам. Он чертовски устал.