Искажая Вселенную

Он всегда думал, что это лишь красивая метафора — «мир остановился». Когда он смотрел фильмы или даже музыкальные клипы, Чимин чувствовал, что любовь романтизируют так, как не могут себе представить даже принцессы из детских книжек, но он не считал это чем-то плохим. Мир становился более насыщенным, живым, а фоновая музыка идеально соответствовала тому, что переживали герои, но Пак Чимину казалось, что он переживает нечто лучшее. Потому что мир действительно остановился, и все, что осталось это он и Чонгук. Комната Чона пахла свежим бельем и едва уловимыми нотами его духов — древесными, с горьковатым оттенком пачули, таким же противоречивым, как и сам Чонгук. Он не понял, когда и как оказался в его комнате, но, сидя на кровати рядом с ним, все, что он мог делать — это повторять в голове слова, такие короткие и быстрые, но такие сильные и вечные. Снова, снова и снова. — Я тоже люблю тебя. Когда он услышал, как мягкий, приятный голос Чонгука произносит те самые слова, вбивая в его душу такое уникальное, чистое и сильное чувство, как любовь, он и представить себе не мог, что сможет только улыбаться в оцепенении, пока его глаза образуют еще две улыбки, которые плачут о чем-то, что, казалось, выходит за рамки простых слез. Печаль или счастье, казалось, так мало определяли этот момент. И он бы не поверил, если бы Чонгук сказал ему, как прекрасно он выглядит. Но он правда был прекрасен. Идеален. И в этом не было преувеличения. В тени заката, окрашивающего его блондинистые волосы в медные отсветы, с глазами, сияющими, как два преломленных луча, он был воплощением чего-то *большего*, чем просто красота. — Чонгук-а… — его голос сорвался на полуслове, превратившись в едва слышный шепот. Он никогда не просил «я люблю тебя» в ответ, но и не ожидал получить это признание прямо здесь и сейчас. — Ты не должен… И Чонгук знал это, он прекрасно понимал, что Чимин не ожидал услышать те три слова, которые вызывали такой трепет внутри каждого человеческого существа, способного испытывать чувства. Не в последнюю очередь потому, что они оба знали, как Чону (в их несовершенном прошлом) было сложно озвучивать свои чувства. Однако наконец-то он почувствовал себя готовым сказать это, потому что был уверен в своих чувствах, несмотря на то, кем он был, что он представлял собой в мире и что мир представлял собой для них. Чонгук знал, что им не суждено было быть вместе. Но он хотел, чтобы это произошло. Глядя в водянистые, почти закрытые глаза Чимина, он понимал, что хочет, чтобы это произошло. И это произойдет. Они будут вместе. — Эй, послушай меня. Пожалуйста, послушай меня, — попросил Чонгук, заставив Чимина замолчать, а сам стал старательно вытирать щеки. Он сидел, свесив ноги с кровати, и смотрел в пол, чувствуя, что его лицо может сгореть от пылающего жара. Его желудок постоянно скручивало, из-за чего в легких не хватало воздуха. Но не успел он продолжить, как учитель танцев сел позади него, обхватил его широкий торс и поцеловал в затылок, в душистые черные волосы. Чуть меньшие по размеру руки скользили вниз, пока не остановились на бедрах младшего, который зажал их между своими пальцами и уставился на них, пытаясь найти в себе смелость что-то сказать: — Чимин, я… Я… Я люблю тебя. Я люблю тебя! — прошептал он, почти не веря, что говорит это вслух. Чимин выглядел таким же потрясенным, как и он сам. Он прижался к учителю танцев и сжал сцепленные руки, чувствуя, как лицо Пака касается его плеча. Он улыбнулся и заговорил мягко, но все еще нервно: — И я знаю, что любовь может быть вынужденной вещью, я знаю, что могу не любить, не будучи склонным к этому, и я понимаю, что с самого начала ты мог хотеть этого так же сильно, как я не хотел. Я знаю, что я был козлом. Я знаю, что я был мудаком. Я знаю, что был сволочью, что все усложнял, что в конце концов оказался прав, что являюсь ренегатом, но… Я также знаю, что ты доказал мне, что да, мы созданы друг для друга. Не судьба, не цуру, никто не может этого решать, а мы можем. Потому что это «мы». Блондин вспомнил, как они поссорились перед домом Намджуна. В груди защемило, когда он вспомнил свои слова, и Чонгук словно прочитал его мысли: — Помнишь, как ты сказал мне, что я солгал о том, что ты не такой, как все? Когда я сказал, что «мы» — это нечто другое и уникальное? — Чимин быстро кивнул, стараясь дышать спокойно, чтобы не сбиться с ритма. — Я бы никогда не стал врать об этом. Никогда. Ты другой, и всегда был, и всегда будешь. И я люблю тебя за это. Он был удивлен, что смог закончить речь до того, как слезы захлестнули его, но знал, что тоже самое происходит и с Чимином за его спиной. Они не могли сдержать слез, но при этом постоянно улыбались. Казалось, они были зависимы от этого: постоянно плакать и улыбаться одновременно. Чонгук поднял правую руку, переплетенную с рукой старшего, и поцеловал короткие пальцы, скользнув губами по тыльной стороне ладони, прежде чем запечатлеть на ней последний поцелуй. — С того самого концерта, когда я впервые увидел тебя, с того дня, когда ты бросил цуру в гараже Хосока, с тех пор как ты пытался притвориться ренегатом так же, как и я… Я так был запутан во всем этом. Во всем, — признался он, чувствуя, как чужие ноги плотнее прижимаются к его телу. — Но теперь я понимаю, что в конце концов мы все равно были бы здесь. Так что… — Чонгук повернул голову, его руки дрожали, сердце учащенно билось, а тело было напряжено. Он с трудом дотянулся до его лица, они на мгновенье соприкоснулись носами и Чон нежно и многозначительно зажмурился. — Я люблю тебя. Прости меня. Пак снова уткнулся лицом в ткань чужой толстовки, вдыхая запах, который так любил, и пытаясь придумать, что сказать, когда ему удастся перестать плакать. Он и представить себе не мог, что будет испытывать такие чувства, что это будет не так, как в фильмах, и что он не будет смеяться на весь мир, когда ему признаются в любви. Чимин никогда не думал, что будет плакать до тех пор, пока ему не покажется, что в его теле больше нет ни капли воды, а все плохие и злые чувства стекли в ручейки слез, и он может наконец почувствовать себя чистым. Изнутри и снаружи. Затем, когда глаза стали суше, а руки Чонгука перестали так сильно дрожать, Пак позволил себе поцеловать шею младшего с той неторопливостью, которой, как он знал, они обладают. Отпустив одну из рук, он стал ласкать брюнетистые пряди, слегка потягивая их, чтобы татуированный парень наклонил голову, и его пухлые губы могли скользнуть по шее. — Я мог бы умереть прямо сейчас, — прошептал он, искренне и так довольно. — Нет, нельзя, — Чон ответил ему с коротким, искренним смехом. Он отодвинулся настолько, что смог перевернуть Чимина на кровати так, чтобы тот оказаться у него на бедрах. — Вселенной есть чему у тебя поучиться. Это не может быть концом. Чимин лишь рассмеялся, дождавшись, пока младший погладит его по щеке, и, закрыв глаза, как человек, знающий все тайны мира и прекрасно справляющийся с каждой из них, ответил: — Вселенная — в наших костях, планеты — в нашей душе, а звезды — в наших глазах. Конец никогда не наступит. Чон только улыбнулся, чувствуя, что его грудь может взорваться от восхищения и любви, которые он испытывал к парню, сидящему прямо перед ним. И, возможно, это было правдой. Возможно, они никогда не достигнут конца, потому что их скрепляла странная связь, которая не вписывалась в мир, где существовали родственные души, но, возможно, именно это делало их такими особенными. Как было бы чудесно, если бы они были предначертаны звездами, если бы их души знали друг друга в сотнях прошлых жизней и всегда были склонны влюбляться. Но еще лучше было то, что ничего между ними не было преднамеренным и что в течение своих жизней они сами писали будущее, которое желали и которое уже переживали. Было слишком прекрасно, что они не были плодом судьбы, а плодом самих себя. Чонгук прильнул к Паку, целуя пухлые губы, пока помогал ему лечь. Его татуированные пальцы пробегали по мягким волосам, по лицу, только что высохшему от слез, и спускались к мягкой ткани футболки, которую носил блондин. Он сжимал одежду между пальцами и скользил губами до его подбородка, покусывая кожу, которую так любил, пока не дошел до ключицы, отчетливо очерченной под одеждой. И Чимин наслаждался длинными темными волосами, запуская в них кончики пальцев, пока ласкал его, глядя на лицо, которое так часто блуждало в его снах. Когда их губы снова соприкоснулись, с некоторым напором и необходимостью, Чонгук не сдержался и прижался к нему еще сильнее, касаясь изгибов тела, которое было немного стройнее его. Дыхание в легких сбивалось, он пытался сохранять спокойствие, но это было трудно, когда он был там, с ним. Когда они отрывали губы друг от друга и смотрели в глаза, то тихо посмеивались, касаясь кончиками носов в такой простой ласке, что было даже забавно чувствовать, как их тела жаждут новых прикосновений. И все протекало так естественно, что прикосновения пальцев, переплетающихся, чтобы тела еще больше сблизились, были просто опьяняющими. Затем, пока их губы издавали тихие звуки, полные любви, Чонгук позволил себе сесть на мягкие бедра старшего, уклоняясь от его губ, чтобы поцеловать шею и ключицы, которые упорно пытались проступить сквозь футболку. Тела уже тёрлись друг о друга, как обычно, когда поцелуев было недостаточно, но Чимин чувствовал почти абсурдную потребность прикоснуться к вокалисту сильнее, почувствовать его горячую кожу на своей и убедиться, что они горят от любви, желания и страсти друг к другу. Поэтому он сжал пальцами его сильные бедра, а затем скользнул вверх, поднимая ткань толстовки, пока не услышал, как она коснулась пола. Чонгук рассмеялся, помогая своему хёну снять футболку с логотипом какой-то альтернативной группы, прежде чем Чимин оперся на локти, пристально глядя на татуированные руки, которые поднимали его футболку с таким спокойствием, что он почувствовал легкое беспокойство. Ведь Чон уже видел его без одежды раньше, так почему же он так церемонился? — Ты такой красивый, — сказал Чон, как будто читая его мысли, как всегда. — Я никогда не устану смотреть на тебя, снимать с тебя одежду, так, медленно… Чимин почувствовал, как жар поднимается по шее и достигает лица, но смог только вздохнуть и подумать, что понимает это чувство, ведь он никогда не устанет смотреть на Чонгука. Итак, с каждым сантиметром кожи, который открывался, когда тот поднимал ткань, по телу другого пробегал новый озноб. И Пак почувствовал, что может задохнуться, но вскоре футболка оказалась на полу, а он, в свою очередь, оказался обнаженным в руках Чонгука, чувствуя, как его поцелуй скользит от уха к его горячим губам. Он воспользовался тем, что Чон все еще сидел у него на коленях, и опустил руки к его талии, приспуская с него брюки, пока кусал его тонкие губы, целуя подбородок и оставляя след поцелуев на татуировках, разбросанных по шее и плечам. Вокалист ухватился за плечи старшего, слегка отодвинувшись, чтобы получить доступ к джинсам Чимина, расстегивая их, когда почувствовал маленькие пальцы на своих бедрах. Казалось, Пак впервые заметил татуировки, расположенные там, и слегка приподнял ткань нижнего белья, чтобы рассмотреть рисунки. А Чон чувствовал, как его дыхание учащается, когда прикосновения затягиваются, и любопытство блондина становится погибелью для брюнета. Но какая вина лежала на Чимине, если Чонгук был так красив даже в мельчайших деталях? Желание, которое он испытывал к нему, только усиливалось, когда он видел его таким, без одежды и с множеством татуировок. Тем более, что он был так внимателен и отвечал на его чувства, которые, наконец, стали ясны, как звезды на небе, сопровождающие этот момент. Возможно, именно поэтому этот момент протекал с такой гармонией и единением. Возможно, они пытались понять шаги друг друга, чтобы, наконец, станцевать под музыку вместе. И, безусловно, у них получалось. Венера и Марс, танцующие вместе под какую-то мелодию, которая подходила только им. Чимин улыбнулся, со смесью стыда и желания, когда Чонгук тихо застонал, почувствовав небольшие пальцы на своей интимной части. Глаза открылись только для того, чтобы измерить, сколько желания могло поместиться в небольших и идеальных глазах Пака. Может быть, все желания мира? — Подожди, — Чонгук отстранился, вставая с кровати, чтобы наконец сбросить штаны и помочь старшему избавиться от своих. Он откинул волосы назад и снова приблизился, но обратил внимание на обнаженный торс Чимина. Руки опустились на талию блондина, и Чонгук не смог удержаться от поцелуя кожи возле пупка, смеясь, когда заметил, как тот втягивает воздух, слегка напрягая живот. Его брюнетистые волосы выбивались из-за ушей и падали, как мелкий дождь, на тело Чимина, который только и мог, что отчаянно пытаться выровнять дыхание. Но это было трудно, когда мягкие волосы и губы Чона блуждали по его телу и исследовали его так, как никогда раньше. Чимин думал, что будет готов, когда поцелуев и соприкосновения тел перестанет быть достаточно, но он ошибался. Он никогда не был готов ни к чему, когда дело касалось Чон Чонгука. И хороший пример был прямо перед глазами: его гиперактивные пальцы вцепились в чужую шею, пока он тихо стонал с широко раздвинутыми ногами и грудью, практически взрывающейся от возбуждения или любви. Или от того и другого вместе. Чонгук перестал опираться на матрас, чтобы крепко обхватить бедра другого, втиснувшись между его ног, чтобы снова поцеловать его торс и продвинутся вверх, вверх и вверх, пока его лицо не окажется рядом с лицом любимого. — Что такое? — спросил блондин так тихо, что, если бы они были немного дальше друг от друга, младший мог бы не услышать. — Я люблю тебя, — он засмеялся, подумав, что, возможно, ему слишком нравится говорить такие вещи. — Не потому, что вселенная сговорилась помочь мне найти тебя, а потому, что вселенная сговорилась разлучить нас. И не смогла. И Чимин рассмеялся, одновременно чувствуя, как слезы стекают по уголкам глаз на простыню, обнимая тело над своим, чтобы их грудные клетки соприкасались, а руки блуждали по телам, пока все, что они чувствовали внутри, не стало состоять из абсурдных желаний и страстей. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он в ухо, украшенное пирсингом. — И я хочу тебя, Чонгук. Очень хочу. Хочу прямо сейчас. Потому что, когда они прикасались друг к другу, тепло, которое они чувствовали, было одновременно невыносимым и уютным. Чимин чувствовал себя слишком близко к Солнцу, но голова кружилась так сильно, что он видел только яркий свет. Чонгук был его светом. Он прижал голову к матрасу и обнажил шею, чтобы татуированный парень мог лизать, кусать и наслаждаться его восхитительной кожей. Наконец, они обнажили свои тела и слились воедино, как никогда раньше, потираясь друг о друга, чуть ли не задыхаясь от стонов. Блондин обхватил оба члена ладонями, мастурбируя в такт с тем, как вокалист прижимался к его талии. Чонгук, в свою очередь, замечал каждый сантиметр чужой кожи. Его большой палец потирал коричневатый сосок старшего, внимательно следя за любой реакцией, проявляющейся не только на лице, но и в вздыбленных волосах, учащенном дыхании и неутомимых руках. И когда Пак почувствовал, как его ноги задрожали, а сердце забилось так сильно, что едва не выпрыгнуло из груди, он открыл глаза только потому, что услышал сладкий голос Марса. Его любимой планеты. — Твое лицо принадлежит мне, — Чонгук поцеловал лицо Чимина, от скул до носа и подбородка. — Твои руки принадлежат мне, — он поднес его руку, сжатую в своей, ко рту, скрепив их пальцы. — Твои губы принадлежат мне, — он поцеловал губы, которые так любил, прижав свои к губам старшего, прежде чем посмотреть ему в глаза и тихо сказать: — ты — принадлежишь мне. Я принадлежу тебе. И тогда, там, Чимин понял. Это было как будто они снова и снова возвращались к одному и тому же вопросу, возможно, к вопросу, который даже вселенная не могла понять. Он принадлежал ему и не принадлежал ему. Но в конце концов, спустя столько времени, он окончательно принадлежал ему. По своей воле. Потому что даже если был тот шрам, даже если был Тэхён или десятки других оправданий, почему две планеты не могли столкнуться, чего-то не хватало. Уравнение не сходилось, и в конце концов Чимин все еще слышал голос Чонгука, напевающего в его голове. Татуированный парень продолжал бродить без цели, чтобы в итоге всегда оказываться перед домом Пака. Всегда ища его между строк стихотворений, которые не были для него и тем более не были написаны им. И тогда, в ту холодную и в то же время жаркую ночь, когда их тела сталкивались друг с другом и делали гораздо больше, чем просто занимались любовью, оба поняли, что ничего из этого не должно было быть, и все же было. Чонгук осмелился отстраниться лишь на мгновение — ровно настолько, чтобы взять смазку и презерватив, и уже в следующую секунду кожу обожгла пустота, оставшаяся там, где только что было тепло хёна. Он вернулся к нему, как к единственному источнику кислорода, прикасаясь губами к его шее, ключицам, уголку рта, к любому участку кожи — к каждой молекуле, которой можно было коснуться, лишь бы снова ощутить эту связь. Его руки сами нашли свое место — одна обвила талию, другая скользнула вниз, подхватив его ногу, приподнимая, открывая. — Дыши, — прошептал Чонгук, и его губы, красные от поцелуев и покусываний, коснулись почти каждой родинки от грудной клетки до живота. — Доверься мне. И Чимин доверился. Он расстворился под этим неумолимым, трепетным вниманием, как туман под солнцем. Его тело, больше не принадлежало ему, он полностью отдавался Чонгуку. Руки Чона двигались с методичной чуткостью. Он вылил смазку себе на пальцы, коснулся нежного кольца мышц и начал медленно, почти задумчиво, водить по кругу, разогревая, приучая к мысли о проникновении. Он не давил. Он касался аккуратно, будто спрашивая разрешение. Палец вошел не сразу. Сначала было давление, настойчивое и неумолимое, заставляющее мышцы сжаться в паническом отторжении. Чимин вздохнул, и воздух свистом прошелся сквозь стиснутые зубы. Чон не убрал палец, но и не двигал им. Просто ждал, положив свободную ладонь Чимину на живот, поглаживая и успокаивая. Ждал, пока волна сопротивления не схлынет, унося с собой часть страха. — Чонгук… — его имя на устах Чимина было мольбой. И только тогда, когда тело под его рукой смягчилось, он вошел глубже. Всего на фалангу. И снова замер. — Дыши, — прошептал Чонгук прямо в его губы. Чимин выдохнул. И вместе с воздухом выпустил последнюю частицу страха. Палец Чонгука вошел полностью, и мир сузился до одной точки — жгучей, непривычной. Он не двигался еще какое-то время, давая привыкнуть, а потом начал. Не просто двигал пальцем взад-вперед, а исследовал, находя уголки, о которых Чимин и не подозревал. И когда он нашел то место, от которого по всему телу пробежался электрический разряд, старший вздрогнул и вскрикнул. Звук, сорвавшийся с его губ, был бесконтрольным. Чонгук поймал этот звук своим ртом, заглушил его поцелуем, который был похож на продолжение того, что он делал пальцем — влажный, глубокий, безо всяких сожалений. Он добавил второй палец, и ощущение растяжения, наполнения стало почти невыносимым. Боль перемешалась с чем-то таким острым и ярким, что от этого перехватило дух. Чимин обвил его шею руками, цепляясь, как тонущий, чувствуя, как его собственное тело предает его, открывается и требует еще. И когда Чонгук наконец убрал пальцы, эта внезапная пустота была хуже любой боли. Чимин бессвязно забормотал что-то, пытаясь притянуть его обратно, но Чонгук уже двигался, его руки крепко держали Пака за бедро и талию, приподнимая, открывая окончательно. Что-то холодное и скользкое коснулось его там, где только что была жара и движение, а потом — твердая, обжигающая плоть, упершаяся в расслабленное, готовое кольцо мышц. Чимин зажмурился, ожидая. Но был только тяжелый взгляд Чонгука, темный и бездонный. — Смотри на меня, — сказал младший. И это было не просьбой. Чимин открыл глаза. И в этот момент, когда их взгляды сцепились, будто взарволась вселенная, он вошел медленно — ровно настолько, чтобы дать ему привыкнуть. Его руки дрожали, когда он через пару секунд обхватил блондина, прижимая к себе так сильно, будто хотел стереть границы между их телами. Чимин схватился за его татуированные предплечья, пальцы впились в кожу, а другая его рука скользила вниз, к собственному члену, двигаясь в такт толчкам Чонгука. Они дышали в унисон — прерывисто, сдавленно, как будто воздух тоже стал частью этого безумия. Пот стекал по телу Чонгука, смешиваясь с каплями на коже Чимина, и он чувствовал, как под ладонями напрягаются его мышцы, как дрожит его тело при каждом движении. — Быстрее, Ггук… — снова прошептал Чимин, и в его голосе было что-то хриплое, почти молящее. Чонгук повиновался. Он ускорился, и теперь звук их тел — влажный, резкий, откровенный — заполонил комнату, сливаясь с тихими стонами. Казалось, даже воздух вибрировал от напряжения, от этого нарастающего, невыносимого приближения к краю. И вдруг Чимин резко перевернулся на живот, вырываясь из его объятий, но не для того, чтобы убежать, — а чтобы прижаться к простыне, извиваясь под ним, подставляя себя ещё глубже. Чонгук накрыл его своим телом, чувствуя, как его спина выгибается, как ягодицы прижимаются к его бёдрам, и это было слишком, это было Завершением. Феерией. Он услышал, как Чимин стонет, как его пальцы сжимают простынь, и почувствовал, как его собственное тело натягивается как струна, готовая порваться. Чонгук не сразу осознал, что уже кончил — мир сузился до бешеного стука крови в висках и спазмирующего тепла, пульсирующего где-то глубоко в животе. Он едва успел удержаться на руках, чтобы не рухнуть всем весом на Чимина, но тот, словно почувствовав его слабость, резко выгнул спину, прижимаясь к нему еще сильнее. — Я… еще не кончил… — прохрипел Чимин, его голос звучал едва слышно и прерывисто. Чонгук его понял. Его пальцы тут же скользнули вниз, обхватывая его член — горячий, липкий от предэкулята, напряженный до боли. Он испытывал чувство, что знал его тело лучше, чем собственное, чувствовал, что Чимин любит, когда большим пальцем проводят по головке в самом конце, ощущал как его бедра вздрагивают, когда он вот-вот сорвется. — Смотри на меня, — прошептал он, прижимаясь губами к его плечу, но Чимин лишь зажмурился, его дыхание стало частым, неровным… — Не могу… Слишком… И тогда Чонгук ускорил движения, чувствуя, как под его пальцами кожа натягивается, как дрожь бежит по всему телу Чимина, как его живот напрягается — и вот он уже кричит, тихо, сдавленно, словно боится, что этот звук разорвет его на части. Теплая жидкость залила пальцы Чонгука, а Чимин обмяк, уткнувшись лицом в подушку, его ребра резко вздымались под кожей. Минуту они просто лежали, прислушиваясь к тому, как их сердца постепенно замедляют бешенный ритм. Потом Чонгук осторожно вынул руку из-под Чимина, обнял его за талию и притянул к себе, чувствуя, как тот слабо сопротивляется — не потому, что хочет отстраниться, а потому что все его мышцы уже превратились в желе. — Ты в порядке? — спросил он, целуя его в висок. Чимин лишь хмыкнул, но через секунду его пальцы нашли руку Чонгука и сжали ее — слабо, но достаточно, чтобы тот понял. «Да» Дыхание Чона согревало его ухо, и вскоре их пальцы переплелись на кровати, запечатлевая не только этот интимный момент, но и все другие интимные моменты, в которых они оба участвовали вместе. Потому что физический контакт никогда не был для них самым важным, даже если в тот момент, в той комнате, он казался таким существенным. Чонгук обнажился перед Чимином задолго до первого поцелуя или первого менее осторожного прикосновения. Они были открыты друг для друга с того дня, когда татуированный увидел дом блондина, или когда они решили смотреть на звезды и верить в инопланетян. Все было настолько естественно и просто, что ни один секс или физический контакт в мире не мог превзойти это. Поэтому казалось почти естественным сказать, что это была любовь с первого взгляда. Естественным и неправильным, ведь родственные души могут существовать, но ни одна истинная любовь не формируется с первого взгляда. Она не вспыхивает, как искра, ослепляя на миг, чтобы затем угаснуть в пепле первых разочарований. Нет, любовь — это не мгновение. Это путь. Ведь любовь требует времени, понимания и усилий. Любовь выходит за рамки качеств и сходств, и строится на трудностях и препятствиях. Это чувство понимания всего, что представляет собой мир, с реалистичным взглядом, который понимает, принимает, но также и судит. Она не прячется за иллюзиями, а разбивает их, камень за камнем, пока не останется только то, что настоящее. И поэтому любовь — это всегда разрушение. Разрушение барьеров. Страхов. Эгоизма. Одиночества. Любых барьеров. Их (любовь) разрушила. Любовь Марса и Венеры озадачила даже вселенную. Когда они лежали в объятиях друг друга, их тела были потными и слипшимися, и их тихий смех, ставший таким привычным, раздался в тишине ночи. Чонгук впивался пальцами в потные волосы другого, а Чимин прижимался к нему, чтобы смеяться, прижав лоб к татуированной груди. Они смеялись, потому что, находясь вместе им все казалось забавным. Смеялись, потому что отчаяние в поисках удовольствия казалось таким комичным, когда сердца были чистыми, а действия — деликатными. Они провели так некоторое время, лежа между ласками и нежными взглядами. Когда Чимин потянулся к полу за мобильным телефоном, забытым в кармане джинс, и вздохнул, когда увидел, что уже действительно поздно. Он даже не знал, взял ли с собой ключи от дома… — Что такое? — спросил Чонгук, проводя пальцами по мягкой спине блондина. — Ты можешь переночевать здесь, если хочешь, хён. Чимин рассмеялся и прижался к телу младшего, целуя его слегка покрасневшие губы, прижимаясь к нему без страха и опасений. — Утром мне нужно идти в студию, а ночь уже почти закончилась… Он не знал, оправдывал ли он свое намерение уйти или просто хотел ответить младшему и побудить его снова заговорить, чтобы услышать голос, который он так любил. Ведь он был здесь, обладатель голоса, который заставлял Чимина дрожать с головы до ног. Татуированные пальцы ласкали его ухо, нежно тянули мочку, а глаза освещали комнату сотнями звезд. Слегка выступающие зубки проглядывались между губами, прежде чем он сказал, озорно и так влюбленно: — Ничего не имеет конца. Чон был прав. Ничто не имело конца, и, находясь там, в его обнаженных и таких нежных объятиях, Чимин понял, что так будет всегда. Это никогда не закончится. У Венеры и Марса никогда не будет конца.