Taboo

      В её черных волосах игралось раннее солнце, когда она потянулась, с наслаждением откидывая нагретое одеяло и подставляя своё тело утренней прохладе. Блаженно зажмурилась, улыбнулась и распахнула глаза. Так просыпаться — сплошное наслаждение...       Жизнь казалась наслаждением. Без будильника, страха, безнадёжности и сырости старой комнаты.       Лиф смогла выбраться сюда, в столицу: в этот огромный мир, поражающий своей высотой и благосклонностью к ней, этой девочке с кладбища. Она быстро привыкла к таким вещам как шоппинг, любимая работа и наслаждение. Ей нравилось жить.       Шторы раздернуты, а в окно уже вовсю льется солнечный свет. Силуэт девушки в утреннем свете казался чем-то неземным, чем-то правильным и нужным. Чем-то, что спасет, если коснется, что убьет, если будет нужно.       Полные легкие кислорода. Выдох со стоном облегчения. Думать так сложно, а жить так легко...       Прохлада душа, потом новая футболка (почему на ней почти стерся логотип какой-то группы?..) и белый ноутбук, что ждал Лиф на черной тумбочке.       Работать можно прямо в постели, расслебленно щелкая длинными ногтями по клавиатуре...       — Блять.       Точно. Вот чего не хватало идиллии, так это утреннего кофе. Лиф фыркнула, снова откидывая одеяло, и даже не поленилась сразу встать с почти насиженного места, дабы тихо пройти на залитую солнцем кухню, чтобы в миллионный раз сделать себе любимый напиток. Конечно, можно было бы попросить Ди, но...       Лиф не была капризной девушкой, у которой есть парень на побегушках. Ди ее друг.       Который, если она попросит сделать для нее кофе, может самым изысканным способом послать ее куда подальше. Таким образом, Лиф всегда все делала сама. Уже привычка.              Работа ждет. И снова постель, снова куча соцсетей и номеров, звонки, тихие разговоры и переписки, посты и фотографии... Как всегда.       Ей нравилось.       — Восемь утра, а он спит, — пробурчала Лиф, отвечая какому-то комментатору. — Нет бы помочь... Не царское это дело.       Глоток и снова мысли. Лиф привыкла анализировать и искать выход, привыкла размышлять о людях. Искать истинный образ, что скрывается под слоями боли. Она их понимает, хочет понимать.       И Ди... Вроде бы, она изучила его вдоль и поперек, но он погряз в этих слоях. Их так много, что никаких когтей не хватит, чтобы доцарапаться до чистой, нежной кожи несбывшегося ребенка.       Такое ощущение, будто бы Ди с самого рождения не знал, что значит детство.       Лиф думала много. Слышала, ощущала, смотрела, наблюдала, делала выводы. Ди есть. Жестокий, властный, постоянно оценивающий, брезгливый, скрытный и отталкивающий. Ди нет. Не было его. Настоящий он сейчас или нет — решать только ему. Но...       Лиф же знала. Знала больше, чем другие, но меньше, чем сам блондин. Скрепя сердце, она смотрела на него, сжав зубы, она внимала его молчанию.       Кажется, он нездоров. Кажется... Да что врать? Ди рано повзрослел. Слишком давно, слишком жестоко. Мама раньше говорила Лиф:       — Кто-то воспитывает детей ремнем и криками, думая, что в раннем возрасте ломаться безболезненнее. Нет, Лиф. Криками ты ничего не добьешься. Ребенку больно так же, как и взрослому. Они думают — он сломается раньше, так потом в нем ничего не останется, чтобы ломать? Сильно сомневаюсь. Не в плане того, что ломать будет нечего, это верно; в плане того, что ломать ребенка способна только гнилая душа. Эгоистичная.       Лиф отпила кофе, уставившись в ноутбук, где уже загрузились множества соцсетей, в которых спонсоры, фанаты и владельцы клубов вовсю ждут ответа.       Ответ есть, но задача не решена. Действий нужно слишком много. Здесь главное — не запутаться. С чего начать? Наверное, с комментариев...       Пальцы быстро щелкали мышкой и кнопками клавиатуры. Лиф редко можно увидеть такой сосредоточенной; но да, бывает и такое. Ее неизменные красные линзы в глазах отражали в себе свет от экрана, а спину пригревало солнце. Очередной ответ на коммент к последней публикации отправлен.       Брюнетка на секунду отвлеклась, чтобы собрать волосы в пучок: черный цвет слишком быстро притягивает иногда ненужное тепло. Интересно, а рыжий?       Может, рыжий и должен быть теплом? Есть тепло?..       А белый это тепло отталкивает.       — Хэви, Хэви... — пробормотала Лиф себе под нос, возвращаясь к работе. — Ну что тебе делать в столице?.. Жил бы себе у родителей... Может, найти его? — почесав нос, буркнула она, но тут же поморщилась. — Зачем? Сам справится... Мамка у него есть, «любящий» братец тоже. А я не нянька им.       Ох, Лиф...       Мысль о Хэви быстро улетучилась, когда Лиф открыла чаты с различными спонсорами. К счастью, ни с кем конфликтов больше не назревало с тех пор, как Лиф взялась полностью вести дела своего «начальника». Больше морального уничтожения в свою сторону бедные компании, спонсирующие и помогающие им, не слышали. Быстренько напечатав дежурные фразы, Лиф удовлетворённо хмыкнула, захлопывая крышку ноутбука. Прошло всего около получаса, а работа наполовину сделана.       Жизнь будет лучше, если знать, в какую сторону повернуть.       Солнце постепенно поднималось, кофе закончился. В соседней комнате ожидаемо раздался шорох и недовольное бормотание. Лиф улыбнулась, уставившись на дверь, ведущую в её комнату — в дверях появился растрёпанный хмурый блондин, которого она так привыкла видеть каждый день и чувствовать каждую ночь, принимать и понимать... Знать и думать о нем. Много. Кажется, Лиф уже повторяется в своих мыслях.       — Ты опять разговариваешь сама с собой.       — Спасибо, что пояснил, — проворчала Лиф, закатив глаза. — А то я не знала.       — Пожалуйста, недалекая ты моя, — хмыкнул в ответ Ди, прямо глядя ей в глаза своими холодными глазами. — Сколько плана выполнила?       — Уже достаточно на утро, — лениво ответила брюнетка, потягиваясь. — Щас у нас репетиция, потом пары.       — Помню, — хмуро ответил Ди, запуская пальцы в свои распущенные пряди. — Значит, одевайся.       Равнодушная походка. Ди всегда так. При родителях, при брате, при... Подруге — всегда одинаковый. Кроме ночного времени суток...       А ведь у него даже привычка охранять свое личное пространство осталась — у них были раздельные комнаты, в одну из которых строго запрещалось заходить без стука.       Но Лиф знала, что ей ничего не будет за нарушение правил. Просто... Хотелось заставить человека поверить ей. Довериться хоть кому-нибудь. Поэтому она старалась не нарушать ту свободу, что даровали Ди она сама и столица.       Репетиция, как и концерты, расслабляла. Хоть группа, в которую пригласили Ди как вокалиста, и была для блондина чем-то вроде хобби, она вскоре переросла в тот уютный, хоть и странный, уголок, где парень мог отбросить ненужные мысли и просто вложить частичку себя в творчество своих талантливых друзей.       Раньше Ди думал, что он не вынесет того, что друзья у него действительно стоящие музыканты. Раньше Ди хотел отказаться, чтобы не выходить из зоны своего комфорта.       Друзья... Такое странное слово. Как люди становятся друзьями? Спонтанно или же что-то нужно для того, чтобы в голове образ человека всплывал как образ того, кому можно доверить все? А Лиф была такой? Безусловно. Она была той, кто знал, ну или же предполагал, что у блондина в голове. Она была той, кто помогал.       Лиф была подругой.       Отбросив ненужные мысли и руку барабанщика группы с плеча, Ди встал с дивана, который нужен был группе просто для «отдыха» в виде алкоголя, чтобы своим хмурым выражением лица осветить студию, где они собирались.       — Мне нужно идти.       — Куда опять? — недовольно проныл второй вокалист, отпивая шампанское из тонкого бокала, лениво раскинувшись на диване.       Ди поморщился — нет. Они не друзья. Они — лишь заработок. Лишь наркотик в виде звуков, что заставляет на некоторое время уйти в себя, погрузиться в свою боль и вынырнуть из нее, обрызгав ею концертный зал.       О них можно не думать. Репетиции, наверное, все-таки больше настроение портят. Расслабляет, кажется, именно пение.       Ди не ответил на вопрос «коллеги», просто выйдя из комнаты, предварительно забрав свою неизменную сумку, в которой лежали тетради для пар. Встретил Лиф на пороге, выразительно скосил глаза в сторону как ни в чем не бывало разговорившихся музыкантов и вздохнул.       — Сегодня-то что у тебя?       — Понял, что я их терплю только ради денег. Пошли.

***

      Вода — понятие растяжимое.       Душевная река может течь плавно, огибая зелёные берега, спокойно принимая все свои изъяны; но может и бурлить, особенно на порогах, где торчащие из-под воды камни пытаются перекрыть поток.       Река может покрыться коркой льда. Тонкой... Готовой проломиться под неосторожными шагами. Даёт трещины, скрипит, будто плачет, но держится из последних сил, потому что на улице холодно. Лёд характерен для зимы.       Капли воды могут стать радугой. Радуга — лишь ничтожное отражение искаженных лучей солнца. За ней не спрятаться. Она прозрачна. Прозрачна, как вода, как свет, из которой сделана. Она такая яркая, показушная... Но все равно тебя за ней видно, как бы ты ни скрывал, откуда взялась соленая влага, что отразила солнечные лучи.       Вода скрывает саму себя. В душе... Решай сам, куда ставить ударение. В душе можно плакать, не стесняясь. Там не видно. Все равно соленые капли смешаются с багровыми... Или прозрачными.       У воды есть память. Она помнит тебя. А ты помни, что на семьдесят пять процентов состоишь из воды.

***

      — Вы, молодой человек, много возомнили!       — Вот и отлично! — голубые глаза сверкнули в полумраке аудитории. — До свидания. Надеюсь, его не случится.       Просто так. Как и из «дома»... Ушел из универа. В голове было пусто, но дорога оживленным муравейником заставляла идти вперёд. Ди не жалел.       Нужно ли ему это все? Голова сейчас забита отнюдь не универом, да и вообще, учеба на данный момент лишь мешает. Истощает и делает блондина еще более раздражительным.       Вряд ли ему пригодится специальность, на которую он учился.       С каждым шагом Ди становился более уверенным в своем выборе. Река иногда имеет развилки. И ведь на первый взгляд непонятно, куда плыть предпочтительнее — направо или налево? Вдруг там он разобьётся о камни? А там он увязнет в илистом дне? Жизнь — игра, где нужно угадать. Просто принять решение.       И Ди принимал. За него никто ничего не сделает... Он привык.

***

      — Давай пойдем ко мне?       — Домой?       — Проведём всю ночь на кладбище.       — Давай.       Ди не думал о доме. Это его выбор.

***

      Как жаль, что в этом заведении, набирающем обороты и клиентов, нельзя повесить шторы на окна. Потому что они панорамные, блять. И выходящие на шумную улицу с половиной домов, которые сделаны тупо из стекла, которое, в свою очередь, нехило так отражает солнце.       В глаза.       Ди прищурился, параллельно сдувая надоедливую прядку с лица и лавируя между столиками. Грин завязала гребанный фартук слишком туго, при этом чуть проходясь пальцами по спине блондина, который в это время терпеливо ждал, пока та вдоволь наиграется с «длинноволосым парнем».       Может, отстричь нахуй эти волосы?       "Они у тебя очень красивые", — прозвучал в голове, забитой химией, милый, абсолютно ненавистный, голос, напоминающий о том, насколько Ди сам противен себе.       Он помнил, что смотрел тогда на Хэви, как на дурака, который смотрел на него нежным взглядом наивного мальца из-под дурацкой рыжей челки, которую каждый раз очень хотелось заправить за ухо.       Ди устал. Он вздохнул, расставляя бокалы перед какой-то парочкой, совершенно ему неинтересной, и, получив чаевые (за что же…), ушел в подсобку, снова сдувая с лица эту хуйню долбанную прядку, которую иногда хотелось просто тупо сбрить.       Кажется, он все делает на автомате. Получает деньги, куда-то идет, возвращается под солнце и потом уходит в тень, где официантки хихикали и стреляли в него глазками.       Может, свалить отсюда? Денег концерты их банды давали все больше, но все меньше Ди нравились эти огромные скопища людей, пришедших поглазеть на грязный метал. Или рок, хуй его знает. Ди все больше сомневался в том, нужна ли ему та оболочка, в которой он родился…       Может, она принадлежит только родителям? Только Хэви?       Может, это просто мутная вода, в которой ему не разглядеть что-то мерцающее впереди… Нужно ли вынырнуть из нее? Ведь все станет четче…       Если его глаза приспособлены к воздуху.       Ди вздохнул, кисло ухмыльнувшись на радушное приветствие хозяина сего заведения, и, развязав фартук и придирчиво осмотрев себя в зеркало, подхватил свою уже местами потрепанную сумку, не обращая внимания на прощальные визги официанток-блондинок, у которых как под копирку были завязаны в низкий хвост завитые волосы.       «Это для стиля, понимаешь?»

***

      Продрать глаза — встать — доползти до ванной — умыться. Зеленые глаза уставились в собственное отражение в чистом зеркале, пока взгляд становился более осознанным.       «Какого хуя я не дома?»       За окном лениво заливало крыши домов пониже холодное солнце. Привычной пыли в воздухе нет, все такое тихое… Хэви огляделся. Привычный теперь хвост, чуть подкрашенные глаза, рубашка.       «В кафе?»       Так не хватало чего-то… Шумного. Эта неправильность давила на сердце, вызывая тянущее чувство в груди. Не хватало криков мамы, замечаний отца и полных ненависти взглядов старшего брата. Одиночество точно не для Хэви.       Он натянул на лицо свою всегдашнюю улыбку, подхватил рюкзак с телефоном, попутно вставляя в уши наушники.       Одиночество можно разделить с ней. Сумбурной, действующей на сердце и на разум, тихой, но бьющей и разбивающей вдребезги. Она — музыка. Против воли Хэви шагал в такт битам.       «Мне надо поговорить с Ди. Уговорить вернуться… А захочет ли он? Вписывается ли он туда? Конечно, нет; он — деталь другого мира… Совершенно другого», — Хэви пнул камень, валяющийся на дороге. Опять эта привычка. Мысли не переставали заполнять его голову.       «Ди, почему же ты меня ненавидишь? Почему я должен остерегаться тебя? Почему ты мне не доверяешь?..»       Хэви потер лоб, уставившись на трещину на асфальте.       Сердце тоже так трескается от большой нагрузки. Наверное, у Ди оно скоро рассыплется в прах. Рыжий прислушался к своему.       Ровно стучит. Как-то живо и заинтересованно.       «Почему ты стал официантом?»       Хэви фыркнул, перепрыгивая через открытый люк, где дна было совершенно не видно, и подтянул сползшие лямки рюкзака.       И мама дала о себе знать.       — Когда нагуляешься, мелочь?       — Мам, я не мелочь!       — Ты пиздюк, — хмыкнула Виктория, шурша чем-то на фоне. — Я тя спрашиваю, когда ты наконец поймешь, что не найдешь ты улетевшую из клетки птичку?       — Вот возьму и найду! — почему-то Хэви решил не говорить матери о той спонтанной встрече и звонке.       Насчет брата он ей больше не доверял.       — Кстати, — как бы невзначай протянул он, — я заметил, что ты как-то не особо его ценишь…       — Не мели ерунду, — грубо ответила Вики, по-любому нахмурившись. — Ты это, давай, не углубляйся тут, психолог хренов. Мы без тебя вполне разбираемся.       Бесполезно. Эта беседа бесполезна. Хэви ткнул на кнопку сброса, вновь углубляясь в музыку, но почти не слыша ее.       Мама была загадкой не хуже Ди.

***

      Это место скоро доведет Хэви до инфаркта.       Как обычное кафе может притягивать к себе так сильно? И нет, Хэви не про брата, — то есть, про него, да — он про само чувство. Здесь так страшно и так необычно. Здесь плохо и интересно. Здесь почти как дома.       А еще здесь нет его. Но страшно все равно до чертиков.       Хэви, озаряя своей улыбкой и так залитое солнцем помещение, вновь сел за тот столик, где сидел вчера. И на это были основания: во-первых, было довольно жарко, а у панорамных окон солнце нещадно лило свои лучи на столики; во-вторых, страшно было встретить Ди. Очень.       Рыжий откинулся на спинку стула, обдумывая вообще все. Валить домой? Ди определенно не появится в поле зрения после той встречи. Оставаться в столице и ждать неизвестно чего? Тоже не комильфо — вообще-то, Хэви выпускался из девятого класса в этом году, и экзамены, которые начнутся через месяц, никто не отменял.       Как подтверждение и, сразу же, опровержение его мыслей, напротив его столика раздался ледяной высокий голос:       — Pas comme il fault.

***

      Она пришла в это кафе по настоянию подруг — здесь, говорили они, готовят отменнейшие десерты во всей столице. Она пришла сюда ради них. Просто продегустировать, попробовать вкус самостоятельности. Конечно, она и раньше ходила куда-то без отца, но сейчас, когда ей исполнилось шестнадцать, он впервые в жизни отправил ее в свободное плавание — без прислуги, водителя или своего личного присутствия.       Анжелика была в восторге, что скрывался под ледяной маской равнодушия ко всему.       С гордо вздернутым носом она вошла в это заведение, привлекая внимание к себе своим явно дорогим внешним видом и оглядываясь. Ничего так. Даже, она бы сказала, неплохо.       И ее взгляд запнулся на том, что способно хоть и на долю секунды, но растопить ледяную маску.       Огонь. Эти рыжие волосы и равнодушно опущенный в телефон взгляд. Блондинка его не заинтересовала?..       Значит, сейчас заинтересует.       Спасением ей стал звонок от личного водителя, что спрашивал о плане завтрашнего дня. Анжелика не упустила шанса укорить подчиненных даже в самых мелких деталях, в упор глядя на так заинтересовавшие ее рыжие пряди волос.       — Pas comme il fault.       Она угадала. Простое ее происхождение и язык, на котором она говорила, заставили странненького парня поднять взгляд, и…       Сердце предательски потянулось, желая утонуть в их зелени. Анжелика до этого не понимала такого фразеологизма — «утонуть во взгляде». Теперь знает не по наслышке.       Хэви посмотрел на нее с живым интересом, будто видя какую-то диковинку. Он скользил своим пронзительно-радостным взглядом по ее лицу, будто оглаживая ее светлые волосы, контур губ и скул. И было что-то еще.       Он будто хотел найти в ее лице недостающие детали. Такие, как, например, веснушки.       Она проморгалась, возвращая на лицо ледяную маску, и, сделав вид, что только что заметила рыжего и свободное место напротив него, произнесла, предварительно сбросив трубку:       — Je peux me asseoir ici?       Хэви секунду не моргая смотрел на нее, а потом неуверенно ответил:       — Ты сесть тут хочешь?       Блондинка отвела взгляд: щеки алели от необыкновенности этого парня. Она не могла держать себя рядом с ним. Анжелика аккуратно присела на стул, как бы невзначай касаясь коленом его колена, и протянула ему руку: «поцелуй ее!»       — Angélique Partant.       Хэви широко улыбнулся и, обхватив своей грубой ладонью ее тонкие бледные пальцы, энергично потряс ее руку.       — А я Хэви Метал, приятно познакомиться! Новые знакомства в чужом городе не помешают, — хмыкнул он, не обращая внимания на шокированное лицо девушки. Кажется она была одногодкой Хэви, может, чуть старше; и она была красивая. Похожая на бледное зимнее солнце, на утренний снег… На Ди.       Анжелика была, мягко говоря, потрясена его незнанием этикета. Но в голове вспыхнул какой-то огонек, когда теплые пальцы прикоснулись к ее мертвенно бледным. И его имя… Вроде, оправдывало его поведение. Прямое попадание в ее сердце.       Хэви.       Такое мягкое, но скрывающее в себе тяжесть. Анжелика не особо понимала, что говорит этот парень; но она слушала его в некоторых местах детский, в некоторых — совершенно красивый голос, разглядывала длинные рыжие волосы, которые так и просили, чтобы в них зарылась бледная рука…       Анжелика знала принципы отца. Знала, что должна жить по его игре. Она же игрушка в руках большого бизнеса.       Она не свободна, как Хэви Метал.       — А ты по-нашему-то умеешь разговаривать? — этот вопрос вывел ее из ее мыслей.       — Немножко, — созналась Анжелика, не зная, куда деть руки.       То место, к которому Хэви прикоснулся, все еще помнило обжигающее тепло рыжего.       Огонь растапливает лед.