Taboo

      «Твои прикосновения никогда не были нежными. Твои мимолетные пронзительные взгляды никогда не давали мне покоя. Я будто цветок раскрывалась под действием тебя, моего солнца, и дышала тобой. Я как умела отдавала тебе себя, посвящала тебе свое время. И что мы с тобой имеем сейчас? Ты — ребенка и любящего мужа, я — кучу бабла и особняк. Тебя любит семья, меня — деньги.»       Анна курила, невидящим взглядом сверля кристально чистую воду бассейна. Только что залитая вода искрилась на солнце, резала глаза. Но девушке это не мешало смотреть, убивая драгоценное время. Она пыталась настроиться на встречу с сыном Вики подругой.       Все мысли с момента чужого положительного теста на беременность вертелись вокруг семьи металлистов. Анна твердо была уверена в том, что она сто процентов променяла бы свое богатство, нажитое лишь на больном азарте, на ту старую квартиру, в которой место было только ей, Анне, и рыжеволосой девушке, всегда грубой и прямолинейной.       Все-таки немного интересно, каким окажется сын Вики. Изменившейся Вики.       Они приехали, когда дотлела третья сигарета. Сдержанность — вот что Анна пыталась соблюдать, когда увидела на руках подруги полуторагодовалого ребенка. "Точь-в-точь Глэмми", — с отвращением подумала она, торопливо (несмотря на обещание самой себе не проявлять лишних эмоций) подходя к Виктории. Она все еще ослепляла ее, как те блики от искаженных солнечных лучей на водной глади бассейна. Перед глазами, кстати, все еще плясали черные пятна от долгого смотрения.       — Анна!       Даже ее имя из этих ядовитых уст звучит не так, как от остальных людей — как-то по-особенному громко и прямо, будто бы Виктория и не скрывала всего, что может скрывать мать, девушка, смелая, сильная, сломленная смертью родного человека. Она обняла Анну, прижимаясь к ней удивительно нежно и прижимая к ее острому плечу ребенка.       Он серьезно смотрел ей в глаза своими ярко-голубыми огромными глазищами. Этот взгляд ни о чем не говорил разуму Анны, но сердце как-то странно сжалось от вида этого маленького человеческого детеныша. Красивые веснушки и милый нос передались ему от Вики, на что девушка сразу обратила внимание. Но нет, он не похож на нее.       Он вообще виноват в тех слезах, которыми каждый день обливается сердце Анны.       Девушка фыркнула, прижав к себе подругу в ответ, грубо приобнимая ее и вдыхая запах волос, что когда-то каждое утро были у нее на виду, отражая солнечный свет и мягкими волнами сплетаясь с синими волосами Анны. Ребенок упрямо уперся ручками в ее щеку, отталкивая Анну от матери, которая несильно шлепнула блондинчика по ладошкам. Девушка думала, что сынок подруги сейчас устроит истерику, но…       У него какой-то слишком осознанный взгляд. Он какой-то… Не ребенок. Анна сама неловко отступила, как-то заторможенно затем махнув рукой, чтобы подошедший Глэм с Вики и ребенком наконец-то прошли внутрь особняка. Молчание давило. Она знала, что будет тяжело. Но она всегда рада Виктории.       Неприязнь хлынула в мозг, когда этот ребенок с укоризной молча смотрел, как она собственнически оттаскивала Вики от ее мужа незаметно для последнего. Тупой ребенок. И его отец… Наверное, не очень-то и способен быть отцом. Кто он, этот избалованный аристократишка, если судить по его чертам лица? Что прячется за этой идиотской улыбкой во все лицо, за немигающими ярко-голубыми глазами? Анна прищурилась, смотря в пространство, простирающаяся вдаль, как вид с веранды. Далеко светило солнце, его лучи касались ее бледной кожи и сразу сползали дальше, потому что она пряталась от них. В голове будто тугой узел из событий и больной зависимости от денег и любви, такой гнилой и ненужной… Кому она сама нужна?       — И где этот ваш… Чес? — грубо спросила Анна спустя несколько минут, подмечая, что ребенок меланхолично сидел там, где его посадила мать, и сквозь сетку ограды смотрел на такие же меланхоличные и кудрявые, как он, облака. Эта сеточная тень скользила по его бледному лицу, бережно касаясь веснушек и будто оглаживая кудряшки, пока солнце лениво скользило по небосклону. Да, они долго здесь сидят.       — Будет минут через пять. Все бабушек через дорогу переводит, — отмахнулась Вики, устроившись на лежаке рядом и отпивая коктейль. — Рассказывай пока, че нового.       А что было нового-то? Блеск в синих глазах, дрожащие губы, сомкнувшиеся в тот момент, когда ты на них посмотрела, сталь в выпрямленной спине, гудящая голова, раздражение? Да… В принципе, после свадьбы так и было. Было безнадежно-горько. И были деньги.       — Лучше ты.       Отпивать дорогущий алкоголь, не морщась и просто слушая чужой голос — занятие как раз для нее. Взгляд упал на Ди, уцепившегося ручками в сетку перегородки и смотрящего на ушедшее за тучу солнце серьезными большими глазами. Тень падала на него всего, запутываясь в его ослепительных на солнце волосах, утонув в его чистых как это летнее небо глазах, скрывая в себе белизну его веснушчатой кожи… Сползла ниже, передавливая сетчатым узором его шею. Выглядело инородно. На подсознательном уровне захотелось оттащить его от этой сетки, убрать с шеи душащую его тень, но Анна проморгалась, нахмурившись, и лишь сделала очередной глоток, отведя глаза. Там, у бассейна, муженек подруги встречал своего старого приятеля-бомжа, того самого, что притащил этого чертова Глэма на ту грязную дискотеку. Чеснок в голове Анны получился неплохим персонажем, но все равно оставался отвратным мужиком, который таскает своих друзей по чужим подругам.       Мысли прервались на его возгласе, когда шатен увидел маленького блондинчика, взирающего на него с высоты веранды на втором этаже. Отчего так пусто?..       Эта нарастающая головная боль не дает сосредоточиться на рассказе Вики, не дает нормально взглянуть на Ди, душившего себя в этой проволоке из темноты, самовольно, раздирая себе горло в погоне за солнцем и спокойствием… Что за хрень в ее башке?       Эта боль — просто старая рана, все. Приведи себя в порядок, люди не знают, что у тебя внутри. Ты хозяйка дома, где собрались гости. Затуши уже эти дорогие сигареты, встань с лежака и едко поприветствуй Чеса. Посмотри, как он ласково глядит на сына своего лучшего друга, посмотри, его не съедает ревность, да? Он адекватный, хоть и мужик. А ты так и прячься всю жизнь ото всех в своем огромном особняке с бассейном, живи, не мешай им. Они счастливы.       Дите не давалось в чужие руки. Чес добродушно рассмеялся, освобождая Ди от этой сеточной тени, смотря, как его личико хмурится. Но Ди молчит. Пусть дядя смеется, потом он поймет, что Ди от этой жизни нужно… Нет, удушье, завязанное будто клеймом на его тонкой шее, только закалит его. Через много лет и много сорванных в мясо, до хрипа и боли, попыток выбраться из тьмы Ди почувствует тот очищающий его душу ливень, стоя там, где все началось, чувствуя, как в грубеющие раны попадают чистые дождевые капли под черным взглядом его родных людей…       — Башка кружится. Отойду ненадолго, — через плечо бросила Анна, зло впериваясь взглядом в панорамное окно и желая в эту секунду хорошенько по нему врезать. Гости великодушно отпустили ее, как-то фоново разговаривая и не пытаясь вовлечь ее в смех и журчание наливающегося шампанского. Она была не против уйти отсюда.       Ребенок проводил ее нечитаемым взглядом, после этого обреченно отдаваясь в руки дяди Чеса. Он все понимал, этот маленький Ди Метал. Просто не до конца осознавал. Ну да, в конце концов, к дяде Чесу он привязан.       — Пойдем, малой, надеюсь, предки твои не против будут, — мягко хмыкнул он, обволакивая прокуренным голосом сознание Ди, который не знал — а можно ли доверять тем, кто его любит? По-настоящему любит?       Вдруг этот человек однажды резко отвернется от него или вставит нож ему в спину? Мама с папой с ним дружат, они с ним ласковы; так почему же к сыну они не хотят относиться так же? А будет ли Ди ревновать? Но он же знает дядю, тот не отнимет у него крохи любви родителей, будь он трижды их другом, но…       Этот полуторагодовалый ребенок не способен быть ребенком. Конечно, он мыслил не сформировавшимися словами и предположениями. В его голове копошились неяркие пятна, его маленькие пальцы сжимали ладонь дяди Чеса, его глаза загорелись еще ярче от так не достающей заботы, от тепла, льющегося из тусклых глаз друга родителей. Будто бы он был отцом, он обязался позаботиться о Ди когда-то недавно, когда Ди родился…       — Чем же ты не угодил этому свету, а, мелкий? — растягивая слова, с грустной улыбкой поинтересовался Чес у «племянника», посадив того к себе на колени и вручая ему в руки старый медиатор, завалявшийся в кармане. — Я тоже был не таким. И у меня не было большого дома, не было тишины и отдельной комнаты. Но сейчас я думаю — а может, тебе живется даже потяжелее, чем мне тогда? Все-таки ты вон какой нежненький, — бледные пальчики сжимали медиатор, пока Ди внимал всем этим словам, почти ничего не понимая. Он, кажется, улавливал больше интонацию Чеса, нежели смысл. — Аристократик. Вырастешь, будешь самой красивой принцессой на районе, я тебе это гарантирую, — шатен кашляюще рассмеялся, указывая большим пальцем назад, где в другом конце веранды высоким смехом заливался Глэм. — Знаешь, Ди… тебе будет ой как трудно… Но ты обязательно придешь к тому, к чему будешь так стремиться много лет. Сложно будет — прибежишь к дяде Чесу, никуда не денешься.       С улыбкой говорить легче. Чес знал, что Ди слышит его, понимает его самые незначительные интонации в голосе, преданно сжимая в ручке медиатор, не зная, как проявить признательность. Чес его любил. Пока что…       Пока что это самый родной человек для Ди на всей планете. Даже если мама недовольна сюсюканием Чеса со своим дитем, сам Ди просто не может не тянуться подсознательно к тому, кто спасает его существование. Это косой луч спасения, чистое небо скрывается за странными серыми облаками. Будет дождь. Будет ливень. Ди спасется, но уже с совершенно другими мыслями, эмоциями, и отношением к этому гадкому миру.

***

      Судорожный выдох, и лед привел Анну в сознание. Голова перестала гудеть, вроде полегче. По щекам стекали капли воды ото льда, тушь чуть смазалась. Это все — фальшь жизни, этот Чеснок, этот Глэм и это мелкое дитя. Оно бесило неимоверно. Оно разрушило ее, даже не понимая этого. Анна не спешила собирать осколки своей души для кого-то другого. Зачем? Сердце предательски ноет в груди от этого огромного чувства, разрывающего ее, так смысл?       Шмыгнув носом, Анна прижала полотенце к щекам, успокаиваясь. Переживет, не маленькая. Но дети, особенно дети любимой девушки от мужика и дети мужского пола, очень похожие на этого мужика, не перестанут ее выбешивать. Смирись.       “Не мужик он, а мужчина!”       “Иди в пизду, Вики…”

***

      — А это вы где? — спросила Лиф, указывая на очередную фотокарточку в тонком альбоме, который взяла фиг пойми где. Ди в который раз закатил глаза, лениво глянув на потертую фотографию, а затем чуть нахмурившись.       — Ну-ка дай сюда, — грубо сказал он, отбирая альбом у удивленной подруги и всматриваясь в фото. Это был тот день, когда дядя Чес уговорил родителей взять на море не только Хэви, но и его самого, десятилетнего Ди… Он стоял с краю от группы, а на его неимоверно худом плече покоилась широкая ладонь Чеса; Чеснок безмятежно улыбался, глядя сквозь камеру, но с каким пылом за несколько часов до этого он доказывал, что Ди тоже достоин увидеть море… Этот маленький, чуть напуганный ребенок рядом с ним. Их взгляды были чем-то похожи, но Чес — это что-то более естественное, чем холодный взгляд маленького ребенка рядом. Ди вздохнул, уловив краем глаза заинтересованное лицо Лиф, что склонилась ближе к нему, но не пыталась помешать. Он ей благодарен.       — Ты всегда таким был?       — Каким?       — Таким безразличным ко всему?

***

      Перед глазами проносятся бешено такие же бешеные сны — рыжие волосы из пламени и его затравленный взгляд. Жестокость обычно не знает предела.       Ди знал предел, но остановиться уже никогда не сможет. Хэви… Хэви был чем-то похож на дядю Чеса, какими-то неуловимыми вещами; но Ди был уверен в том, что, в то время, как дядю он тихо обожал, с Хэви же все было с точностью до наоборот — Хэви отобрал все. Хэви должен все вернуть. Хэви вернет…

***

      — Ди? — брюнетка легонько потрясла замершего друга за бледное веснушчатое плечо, чуть отодвинувшись от блондина, когда он резко поднял голову, захлопнув альбом.       — Убери этот… Хлам.       Неловкую тишину после этих слов прервал звонок, бьющий по барабанным перепонкам не хуже Тео, барабанщика их недогруппы. Хороший так-то парень… Но все они чутка смутные. Звонок не прерывался. Почему-то от него стало не по себе. Почему-то Ди не хотелось брать трубку. «Отец».       — Да, пап, — блондин махнул стоящей в проходе подруге, которая без лишних слов со вздохом развернулась и ушла, махая альбомом. Хлам…       — Ди? Как твои дела? — эти фальшивые интонации точно так же бьют по ушам. Хочется заблокировать этот номер, забыть его…       — Вполне ничего.       — Я не по этому поводу, — быстро и мягко, по-любому широко улыбаясь, пропел Глэм, прошуршав чем-то на фоне. — Я про твое последнее «выступление».       Сердце поднялось куда-то в горло. Как он узнал?.. Ди лихорадочно сжимал в руке телефон, на данный момент не боясь, а наоборот, желая его сломать на крохотные осколки, которые, впившись в ладонь мелкой дробью, заглушат вскоре душевные страдания. Наверно.       — И? — отчего-то хрипло, как-то дрожаще. Ди прочистил горло, ненавидя эти снисходительные нотки, исходящие из динамика.       — Ты забыл, что ты никчемен, Ди? В тебе ноль таланта.       “Я — бездарность. А ты вали отсюда.”       Хлам…       “Я могу лишь ненавидеть.”       Ди откинулся на спинку кожаного дивана, закрывая глаза, оторвав взгляд от неоновой полоски на потолке кухни. Хлам…       — Я помню, отец. Я помню все твои слова.       — Поздравляю с этим, сынок, — последнее слово ударило в область груди тяжелым молотом. — Ты хочешь меня опозорить перед обществом?       Перед глазами возникло лицо отца, великолепного музыканта, профессионального гитариста, одного из основателей нашумевшей группы, что быстро распалась… Ди не застал его славы. Ди не особо-то и желал.       — Я не хочу тебя опозорить, отец, — голос держался ровно, но губы истерзаны… Отнюдь не зубами Лиф. — Ты… больше не увидишь меня. На сцене.       — Ты молодец, сынок, ты делаешь правильные выводы… — На фоне тихо материлась мама. — Но неправильного в тебе все равно много. Надо исправлять.       Ох, отец, ты даже не представляешь, насколько много…       Ди кивнул, не парясь, что этого никто не видит. Всю жизнь, вроде как, никто не видел… По столу рассыпалась соль. Лиф — немного рукожоп. Вдох. Заученная фраза.       — Да, отец.       — И найди там Хэви, он тебя побежал искать, — мама гремела бутылками алкоголя где-то в отдалении от отца и создавала отдельную головную боль. Как же хочется положить трубку…       — Да, ма…       Стоп. Что?       — Отлично.       Довольная интонация была заглушена гудками, что потом долго отдавались в мозге распахнувшего глаза Ди.       — А они не охренели?       — Уж не знаю, — Снова эти красные глаза в темноте коридора. — Мне кажется, Ди, тебе нужно отправить брата домой и жить себе спокойно дальше… Мы с тобой справимся со всем.       Только не с насущными мыслями об изнасиловании кое-кого мелкого и бесячего.       — А вот ты… — Ди лениво потянулся, как бы показывая, что как-то все равно. — Ты сама не охренела подслушивать?       Лиф невинно водила пальчиком по рассыпанной по столу соли, задумчиво склонив голову на бок.       — Хочешь отвлечься?

***

      — Вещества не прореагировали, ты так людей до смерти хочешь довести?       — Они в любом случае обречены. Эти идиоты с первого раза подсядут.       — Ну ты, конечно, не рассчитала, что «эти идиоты» придут потом за ней еще и еще, так что они нам живые нужны.       — Да, ты прав…       — Реагируют, смотри.       Белые кристаллики вскоре аккуратной кучкой лежали на том же кухонном столе рядом с самодельной «лабораторией» Ди. Это баловство началось давненько — еще до выпуска из школы. На себе парень никогда не пробовал свое творение — самодельную соль, от которой сносило крышу и потом долго не отпускало. Эффект был сильным, настолько, что сразу после первого употребления хотелось еще и еще. От него тяжело было отказаться тем людишкам, которые однажды сделали у Ди заказ не на готовую домашку, а на маленький пакетик с, казалось бы, обычной пищевой солью. Тяжело отказаться…       Ди назвал эту соль «Heavy». Просто еще раньше были и другие пробы. Другие падения и взлеты, другие маленькие лаборатории. Демо-версия. Все эти неудачные попытки были постарше этого самодельного наркотика под таким странным и одновременно бесящим названием.       — Иногда приготовление этой херни даже лучше, чем удовлетворяться с помощью секса, — хмыкнул Ди, сыпанув белый порошок в колбу и отдалившись от него, дабы не вдохнуть пары. Он, пока что, не до конца потерял рассудок, чтобы начать употреблять химию собственного сочинения. Такую, какую он сам выдумал несколько месяцев назад.       Или всю свою жизнь выдумывал. Взращивал в себе и хранил эту идею. Зачем? Она же пиздец какая неправильная…       — Ну, я все равно нихрена не шарю, — наигранно-обиженно ответила Лиф, снимая защитные перчатки и уходя вглубь комнаты. — Все, лично я отдохнула, а насчет тебя — у меня тут вопросик. Так что заканчивай зелья варить, а то еще квартиру нам взорвешь.       Лиф всегда замечала, когда в Ди поднимается волна бешеной злости. Он до последнего держит все в себе. Но если его чаша терпения все-таки переполнялась…       — Что?       Наркотик аккуратно расфасован по маленьким полиэтиленовым упаковкам. Красные глаза смотрели в окно, на такой же кровавый закат. В жизни наступило только совершенно противоположное, а уже так хочется выть оттого, как эта самая сука-жизнь сложна…       — До разговора о Хэви… — Лиф прочистила горло, все еще смотря на закат и чувствуя, как потемневший взгляд прожигает ее лицо. — Вы с отцом говорили о…       — О том, что я хуйло и бездарность, ты же сама прекрасно понимаешь, — прошипел Ди, швыряя пакетики в дальний угол кухни, где стояла неприметная коробка с такими же пакетиками. Завтра нужно будет отнести это все в максимально неблагополучный район столицы на самой ее окраине, за что Ди получит немаленькую сумму, половину из которой снова потратит на компоненты для своего продукта под таким милым неприметным названием. Чем он вообще по жизни занимается? Ди не может найти свое предназначение…       Он думал, что это всепоглощающая музыка. Он же родился в семье довольно-таки знаменитого основателя довольно-таки знаменитой музыкальной группы… Чем он этой жизни не угодил? Почему ему так часто приходится ломаться снова и снова, чтобы уходить, закрываться в своих мыслях, чтобы не мечтать ни о чем, чтобы трахаться и ненавидеть, заниматься преступностью и постоянно убегать от самого себя…       — Ты сам-то этого хочешь?       Ди поджал губы. Предназначение, сука. Предназначение, а не хотелки. Отец вбивал эти мысли ему в голову с самого раннего детства, пока мама ехидно замечала, что Ди вполне сам способен справиться с наличием своего существования, раз он такой вундеркинд. Маленький Ди тогда, скрепя сердце и разум, дальше продолжал листать медицинский справочник для первого курса, что-то аккуратно выделяя карандашом и хмурясь, не всегда до конца понимая информацию, написанную в старой книжке, которую он нашел на чердаке. Родители много чего говорят, но в одном они правы — Ди сделает все сам.       — Знаешь ответ.       Блондин встал, потягиваясь и снова нацепляя такую привычную маску безразличности, на что Лиф недовольно закатила глаза, отводя взгляд от окна.       — Там Хэви, кстати.

***

      — Это свидание такое? — Недовольно, чуть запинаясь и тяжело дыша после продолжительной прогулки быстрым шагом, спросила Анжелика, вопросительно глядя на Хэви, лицо которого медленно залила краска.       Они сидели здесь уже полчаса, смотря в окно на втором этаже многоэтажки, откуда ядреным красным лился свет и доносились приглушенные голоса. Анжелике дела не было до этих людей — ей абсолютно по барабану, как живут обычные смертные — она не отрывала взгляда от своего нового знакомого, который только что научил ее лазить по деревьям. Как неаристократично…       — Ну-у-у… — протянул Хэви полушепотом, на секунду оторвав взгляд от силуэта, смахивающего бы на силуэт недовольной жизнью девушки, если бы Хэви не знал, что это его старший брат, и посмотрев на Анжелику, — Мы же с тобой проводим время вместе? Свиделись? Вот, свидание. Мы детективы с тобой, — неловко посмеялся он, снова обращая взор на окно. Анжелика выдохнула, мутным взглядом блуждая по профилю лица этого необыкновенного паренька и ненавязчиво пододвигаясь к нему поближе.       — А в чем смысл?       А смысл в том, что Хэви ни дня без этой гадости прожить не может. Он буквально нуждается в буллинге со стороны брата, в этой мерзкой ухмылке и в агрессии со стороны старшего. Хэви не знал, почему ему так нужно, чтобы объект ненависти и бешенства находился рядом. Ну, Хэви-то его, вроде как, не ненавидит… Просто жутко бесит тот факт, что рыжик ничего о Ди не знает. Не знает, по какой причине этот блондин возненавидел его в первый же день его существования, кроме нелюбви, оказывается, сквозящей между родителями и им самим. По какой причине они не могут быть адекватными братьями…       — Мне этого полудурка надо домой как-то вернуть, — доверительно ответил Хэви, чуть улыбнувшись, но вдруг резко напрягшись и судорожно сглатывая. Анжелика недоуменно перевела взгляд на окно… И наткнулась на жесткий, будто режущий взгляд девушки-брюнетки, стоящей в расслабленной позе и что-то говорящей тому самому силуэту на диване.       — Похоже, мы… — Блондинка не договорила, пытаясь вспомнить слово на чужом языке, но, видя панику на лице Хэви, быстро закончила, хватая его за руку и совсем неаристократично спрыгивая с невысокой ветки, утянув парнишку за собой. — On dirait qu'on s'est fait remarquer…       — Да я уж заметил, — сдавленно ответил рыжий, чувствуя, как ненормальное чувство радости поднимается внутри, когда он видит взбешенного Ди, высунувшегося из окна и смотрящего прямо в глаза младшего брата. Он, вроде, хотел что-то сказать Хэви, но Анжелика, походу, заигралась в этих самых «детективов» и, что-то быстро говоря на своем французском, утащила растекшегося лужицей от бешеного и одновременно обеспокоенного взгляда блондина Хэви в кусты за домом, чтобы там, хихикая и вдыхая аромат цветов с клумбы, тонкой ладошкой закрыть губы парнишки, дабы не сдавал позицию.       Его дыхание теплом коснулось ее холодной кожи, так, что сердце учащенно забилось, а по спине пробежали мурашки. Анжелика улыбалась, глядя в ошарашенные зеленые глаза, в которые так и хотелось влюбиться до безумия, но… Социальный статус и собственная гордость, которая в присутствии Хэви просачивалась как сквозь пальцы в землю, не позволят ей потерять голову до конца. Наверно…       — Ты горячий… — картавя, произнесла блондинка, на вопросительный молчаливый взгляд чуть покраснев и поняв, что сказала. — Точнее, раз…горяченный, да, — она решительно посмотрела в глаза рыжика, что, походу, совсем расплавился от стольких событий, произошедших сразу, и взяла его за обе руки, прислонившись своим ледяным лбом к его пылающему жаром. — У тебя нет температуры, случайно? — Тихо спросила она, улыбнувшись на нерешительность, откуда-то взявшуюся в глазах обычно безмятежного приятеля. Они знакомы всего два дня… Но за эти два дня блондинка еще ни разу не усомнилась в правильности своих странных действий.       — Э-э-э… — Хэви во все глаза смотрел в будто бы размытые зрачки в обрамлении ледяной радужки напротив, сглатывая и пытаясь не строить ассоциации с кое-кем таким же холодным и странным… До боли неравнодушным, к сожалению, в плохом смысле. — А… Что мы здесь делаем? — Все-таки выдавил он, против воли опуская взгляд на чужие тонкие губы, подмечая, что веснушек все же не хватает.       — Мы детективы, — прошептала француженка, поерзав на месте, так как ноги уже затекали в таком положении. Она торопливо убрала мешающую рыжую прядь волос за покрасневшее ухо, открывая вид на колечки в брови, прошлась кончиками пальцев по линии челюсти металлиста, во все глаза смотрящего на нее и чуть дрожа. Анжелика выдохнула, переводя взгляд на приоткрытые губы. Она не знала, торопилась ли с выводами и действиями, но… Она хотела захлебнуться в этом чувстве хотя бы однажды. Это ощущение любви к другому поглощало ее всю, сжимало ей сердце и давало волю фантазии. Хотелось превратиться в чужую фантазию, стать таким же чудом в глазах сидящего напротив счастливого мгновения в ее жизни дочери влиятельного человека. Она тоже девушка. И она хочет… Хочет этого.       Головокружение не покидало их, напротив, захватив все и вся. Мягкий, ненавязчивый поцелуй стал почти экстазом. Сердце сильно колотилось, заглушая шум с автомобильной дороги, говор людей вокруг, жужжание шмеля, что-то забывшего на клумбе рядом…       Они не слышали ничего. В том числе тихих шагов «девушки» старшего брата одного из целующихся.       Она прошла мимо, оставив лишь невидимый осадок заинтересованного взгляда, скользнувшего по их макушкам.