ARSeven: железный, но живой

— О чем вы говорили? — Шастун лениво защёлкивает кнопки на куртке, не опуская головы. — О жизни, — выдохнул Арс, поправляя на его голове шапку с идиотским зелёным пумпоном. Ему ведь необязательно уточнять, что о жизни Антона, — о смерти. — тоже, между прочим, Антона, — Философские темы. — Ну да, самое то, чтобы с хирургом обсуждать. — фыркнул Шастун, рывком сдирая с себя чепчик. — Нахуй ты это на меня нацепил? Тепло же. — Не заметил, чтобы на улицах расцветала сирень. — АрСевен выхватил из его рук ещё не остывшую шапку и снова натянул на голову, приминая кудри. Антон притих. Теперь он возмущался себе под нос, а потом с концами замолчал. Спорить с Арсением бессмысленно, а потому неинтересно. Арс долго молчит, размышляет о чем-то и в конце концов выдаёт: — Какой алкоголь вы любите? — Это уже интереснее, — Шастун оживился, — Ты хочешь меня споить? Прекрасно. Я пью всё, что льётся, выше десяти и ниже девяноста градусов. — Отлично. Я уже собирался предложить вам медицинский спирт. Антон в удивлении поднимает брови, и на лбу собирается в морщинки кожа. — Спирт? — Спирт, — кивает Арс, после саркастично подмечая: — Но вы не пьёте то, что выше девяноста градусов. — Напомни, где смеяться? — лицо Антона выражает крайнее недовольство, и Арсений, кажется, даже улыбается, глядя на него сверху, наблюдая за недовольным скольжением глаз по себе, такому из себя деловому: без шапки, в расстегнутой куртке, с идиотскими шутками и совершенно не натурально синими глазищами. — Смеяться – везде и всегда. — процитировал Андроид уже прижившуюся в быту фразу. — Некоторые утверждают, что это продлевает жизнь. — Да я и не умираю, вроде. «Вроде» — проиграл повторно на подкорке Арс, не озвучивая. — Ты на серьёзных щас собираешься меня поить? — Более чем. — Арсений остановился, — Дома, думаю, пить слишком скучно.  Выбирайте бар.   Он огляделся, и на глаза попалась вывеска одного из таких заведений, с крайне сомнительным названием: «У Игорёчка». Сам он, естественно, пить не будет, да и Антона спаивает только для того, чтобы пьяного разговорить и понять перечень необходимых действий: надо вытаскивать его с того света, пока он хотя-бы одной ногой на этом. По крайней мере так будет удобнее хвататься, да и дифибриляторов, выходящих из рук при первой необходимости, у него нет. — Что насчёт этого? — Этого.. — повторил Шастун, глядя на косо помигивающие буквы. Он уже понял – здесь они пить не будут, потому что понял, что если и попадёт внутрь, то тут же потеряется, впадёт в панику и вылетит оттуда, как пробка из бутылки хорошо протрясённого шампанского: здесь ещё год назад они напивались с Эдом до полупотери сознания, а потом пошли гулять в поля, где, на тридцать втором километре трассы, не стало и Выграновского, и Шастуна, только один – до сих пор оболочка, вынужденная болтаться в земном, человеческом пространстве, а другой уже разложился почти полностью где-то там, на Новодевичьем. Они часто там бывали: всё дёшево и сердито, что для двоих трахнутых на голову студентов очень немаловажно. — Нет. — буркнул Антон совсем тихо, опустив голову, — Здесь мы пить не будем. И вообще не будем. Ненавижу алкашню. Поехали домой. В его голосе не было ни печали, ни боли, ни мольбы, ни отчуждённости, одна лишь беспросветная тоска, и та скорее поселилась в глазах, чем в его тоне, а глаза, как известно, зеркало души. Потому Шастун резко дёргает колёса в налипшем мокром снегу, отъезжает от ошеломлённого андроида, совершенно не въехавшего в суть произошедшего. Единственное, что АрСевена спасает, его способность к аналитике. — С этим баром связаны какие-то твои воспоминания, так? — Арс догнал, сделав несколько широких шагов, взялся за ручки на спинке коляски, — Не радужного, полагаю, содержания? — Угадал. А теперь заткни динамик и просто кати ёбаную коляску вперёд. — Шастун замахал руками, указывая все возможные направления движения «вперёд», которые уходили и влево, и вправо, и на северо-запад от его правой пятки. — Ты хочешь поговорить об этом? — уже предвидя очевидное негодование Антона:  «Нет, блять!», Арс продолжает, — Я вижу, что нет, но считаю, что это необходимо. Расскажи, что произошло. Владея этим знанием, я смогу эффективнее способствовать твоему выздоровлению. — манера речи постоянно меняется с деловой, на разговорную, и обратно, из-за нестабильной работы чего-то в его железной тушке. Как бы не бомбанул. — Я не хочу разговаривать, — шмыгает наконец Антон, спрятавшись своих ладонях. Не сдержался, — ни с тобой, ни вообще. Просто помолчи. Мне нужно побыть с самим собой. Теперь наезда в его словах, как такового, не существует, Шастуна просто насквозь прошила боль, которую, кажется, ощутил даже Арс всем железным нутром. Антон не пытался прогнать его, не кричал и не закатывал истерик, как делал обычно, и влияли на него точно не людные улицы, заставляя молчать: ещё пять минут назад ему было плевать на существование огромного количества людей вокруг. По расчётам самого Арсения, истерика была бы лучшим решением, но Шаст решил замолчать, как и в предыдущие разы, стоит поднять тему воспоминаний. Не обязательно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять: что-то в этих воспоминаниях травмировало Антона, и, скорее всего, загнался он из-за этого же. Арс замолчал, расторопно толкая коляску к  дому, где несколько лет прожил Шастун, сперва в компании Эдуарда, а последние месяцев одиннадцать – в абсолютном одиночестве, вот уже две недели скрашиваемом существованием в квартире Арса – робота, который думает, что его пустят в душу, просто потому, что он какой-то там робот-помощник. В подъезде, на починенном наконец-то лифте, в лестничном пролёте седьмого этажа, они молчат, даже не переглядываясь. Очевидно, Антон не готов вести с Арсением задушевные беседы, хоть и дал ему имя, и даже перестал крыть матом при первом удобном случае, и теперь делает это только при втором, а Арсу осталось только ждать момента, чтобы узнать всё.

* * *

Успокоился Антон ближе к вечеру, когда на улице уже настолько темно, что можно спокойно выкалывать глаза. Он валялся где-то в комнате, не реагируя ни на что, пока Арсений безуспешно искал способы его отвлечь. Почему в нем нет встроенной функции психолога? Она бы не помешала. — Арс, — наконец позвал Шастун, стёр со щёк остатки влаги, раскинул руки широко по кровати, и тут же рядом появились синие глаза, одним лишь искусственным выражением спрашивая как-то излишне преданно: «да, хозяин, звал?». Нельзя ведь двумя фабричными шарами в не менее фабричных глазницах под крайне фабрично изготовленными бровями показывать эмоции, как будто ты – самый живой человек из самой человеческой плоти, с самой человеческой душой в лучшем её проявлении, с самым щенячьим, почему-то, взглядом, но АрСевен может. — давай поговорим? — Конечно. — робот садится рядом на стул, почему-то всё ещё стоящий в комнате, где он в целом без надобности, но Антон тянет к нему руку и хлопает по простыни, мол, сюда садись. Если пораскинуть мозгами, то Шастун не горел желанием выговариваться. Внутри него боль кипела, обжигала тело, душу, органы, подпаляла сердце, но он к ней привык, и даже странно было жить почти неделю, не вспоминая о том, что ему плохо, больно, печально, тоскливо, паскудно и даже уёбищно. Единственное, что мотивирует в конце концов заговорить – Арс, который заставил забыть на время, а значит может искоренить и полностью. Возможно, этого не произойдёт, но по всем канонам должно хотя бы стать легче. Однако, даже сейчас, когда решимости уже полный вагон и маленькая тележка, её один черт – не хватает. Не хватает, чтобы пересилить себя. Осознание того, какой бы человеческий не был взгляд Арсения, глаза АрСевена всегда будут механическими, изготовленными на фабрике, искусственными, НЕживыми, выстроило огромную стену между ними. В конце концов, такое отношение уже похоже на расизм, хотя и раньше особо от него не отличалось. Антон ведь презирает андроидов, и как Арс выпал из этого списка так быстро, он до сих пор не понимает. Более того, он ещё и вывел на жалость к какому-то Ивану, которого они видели один раз, и по глупости Антона, могут и не увидеть больше. Пять из десяти, вроде не так уж и плохо, а так ломает его пружинно-железную жизнь. Арс не торопил и ждал, когда заговорит Шастун, пока уставившийся на ассиметричные квадраты на полотне пододеяльника. Он ещё не поднимал глаз, и еле слышно хлюпал носом, стирая подтекающие слизеобразные сопли. Андроид протянул платок и осторожно прижал над верхней губой, промакивая. Шастун перехватил и кивнул, мол, спасибо. Сидели они долго: небо за незавешанной шторой стало краснеть, заявляя, что завтра будет неебически холодно. Арсений уже перестал ждать и рассуждать, и просто сидел рядом, глядя на опущенную кудрявую голову, и совершенно внезапно Шастун схватил его за руку обеими своими, обхватив почти всю её поверхность до локтя щуплыми пальцами. — Эй, я.. — кажется, он вот-вот начнёт, — Ну, в общем... — ещё немного, и, — Нет, не могу я. Уйди.  Облом. Арс положил свободную руку поверх его: — Ты уверен, что хочешь быть один? — Нет, но я не хочу, чтобы ты на меня смотрел. Свали. — Антон отцепился и скрылся под одеялом, упал на бок и снова зашмыгал. — Я закрою глаза. Молчание. — Антон, — и снова ничего. Тогда Арсений встал, задёрнул шторы, посмотрел на макушку, торчащую сверху одеяльного настила, невесомо коснулся волос и одёрнул руку: хотел погладить, но передумал. Вряд ли Антон расценит это правильно, как проявление заботы, а не покушение на эту трижды никому не нужную жизнь. Арсений ушёл. Да, недалеко, только в зал, только чтобы не мозолить глаза, но ушёл. Шастун остался в тишине: гнетущей, давящей, тяжёлой, пустой, одинокой, и так захотелось вдруг почувствовать на себе снова чьи-то руки, просто дать кому-то себя обнять, без всей этой гнусной похоти, свойственной ещё совсем недавнему Антошке, который обливался виски «У Игорёчка» и позволял поиметь себя в ближайшем укромном уголке, игнорируя то, что оргазмы стали сухими, а уверенность в своей способности дышать становится меньше и меньше с каждым разом, когда член Выграновского проскальзывает слишком глубоко. Настолько, что из лёгких выбивается весь воздух. Сейчас просто хотелось вспомнить – каково это, обнимать его ночью, насквозь пропитанного дешёвой водкой и до противного горьким запахом сигарет, настрелянных по пути в клуб и оттуда, тёплого, больного на голову студента. Антон слишком поверил в то, что его любили, а не трахали, как легкодоступного, удобного, смазливого, смешного, эмоционального, такого же ёбнутого на голову, наивного мальчишку. От ощущения зияющей пустоты внутри и вокруг, Шастун вдруг подавился воздухом, сразу после жадно его же хватая ртом, заодно глотая свои же слезы, снова бегущие по щекам. Вернулся Арс, и Антон, не различая ничего, кроме плечистого силуэта, по-детски потянул к нему руки, уже навзрыд завывая от наигадейшей боли, поселившейся в груди, и он подходит, а Шастун кидается обнимать буквально подскакивая с подушки, сцепляет руки за спиной настолько крепко, что андроид скрипит, упираясь коленями в кровать. Пальцы Антона вцепляются в водолазку за спиной Арсения, мокрые щёки жмутся к плечам и шее, а раскрасневшйся от многочасового рёва нос попадает в ямку у ключицы, и шмыгает, размазывая по тёмной ткани прозрачные сопли. Арс гладит по спине, затылку, голове с поразительной нежностью укачивая, и что-то бубня тихо, над самым ухом, успокаивающе, в духе типичной матери. Проходит немногим меньше получаса и Антон затихает на его груди, только изредка вздрагивая от собственных всхлипов, сопит полузабитым носом, глядя в пространство между штор. — Спишь? — Арс аккуратно отодвигает мятые кудри со лба. — Нет, — шмыгнув, отвечает Шастун. И снова на несколько минут повисает тишина. — Арс. — Да? — Я есть хочу. Арсений прочувствовал себя матерью: успокоил, пожалел, накормил и, в итоге, уложил спать, сидя рядом, пока Антон не уснул окончательно, обняв свою квакушку. Когда это случилось, он поправил одеяло, подтянув повыше, и всё таки погладил по голове, как задумывал в прошлый раз. Остановись-ка, АрСевен. Ты уверен, что должен был это делать? Ты что, появляешь эмпатию по собственному желанию, вне программ? У тебя вообще есть желание? Стопор в голове вдруг заговорил голосом подсознания, и на все вопросы Арс ответил – нет. Он не должен был этого делать. Он не проявлял эмпатию. У него нет желаний. А погладил он Антона только потому, что знает, что так делают матери, а это, скорее всего, успокаивает. Так и начинается самообман. Утром Шастун проснётся, забудет обо всём, а значит, забудет и Арс, потому что он просто андройд, который не умеет ни чувствовать, ни сочувствовать, и даже если единожды он по глупости сделал что-то, не прописанное заранее, то это только разумно принятое программой решение, а не эмоции.