ARSeven: железный, но живой

Поскольку Шастун решил напиться, Арсений отправился в ближайший алкомаркет за бутылкой чего-то, ибо по периметру квартиры ничего обнаружено не было. Под неодобрительные взгляды людей, он зачесал чёлку пальцами на бок сильнее, чтобы спрятать диод, помигивающий голубым. Почему они косятся на него? Почему у всех андроидов головы опущены, будто им попросту нельзя смотреть на людей? Почему эти же люди, которые во многом обязаны роботам, относятся к ним так презрительно? АрСевен не понимает этого, и вряд ли поймёт в полной мере, потому что даже сами люди отвечают на это: «они андроиды», будто бы этого достаточно, чтобы кого-то ненавидеть. Самое толерантное поколение не так уж и толерантно. Расплатившись за не самую дорогую бутылку вина, ибо средств не то, что не много, а критически мало, Арсений вернулся в квартиру, молча прошёл в комнату, аккуратно поставив снятую обувь на подставку в коридоре, и остановился за спиной Антона, снова сидящего у окна. Судя по всему, его нельзя оставлять одного  на двадцать, пятнадцать, да даже десять минут, потому что начинаются приступы тоски, печали, во время которых он почему-то каждый раз что-то ищет с той стороны оконной рамы. — Антон, — Арс кладёт руку на его плечо, она соскальзывает по спине на задний бортик коляски, и робот будто бы забывает, что собирался сказать, хоть этого априори не может случиться. Он ждёт чего-то. — Да я знаю, что ты пришёл. — выдыхает Шастун, хмурит лоб и закрывает глаза, потирая переносицу, — не знаю только, почему. — это он добавляет совсем тихо, будто надеется, что Арсений его не услышит, чего, естественно, не происходит. Андроид просвечивает худощавое тело синими диодами, подмечая участившееся сердцебиение и почти конфульсивное дыхание, обозначающее в данной ситуации только одно: Антон снова на грани нервного срыва. Он не понимает, почему Арсений вернулся, когда мог бы вырвать диод и скрыться где-то в лучах краснеющего заката, чтобы потом заявить, что он человек. Ему ведь не надо есть, не надо пить, даже спать не нужно, в его теле вместо сердца вечный двигатель, в чем Антон теперь крайне сомневается. В этой железе явно есть что-то выше программы, больше вложенного, сродни сознанию, близко к чувствам, около жалости какой-то. Так чего же стоит Антон, если он даже машину заставил проявить жалость и вернуться? Или это только системная установка и Арсу дейвительно плевать? Что звучит лучше, Шастун ещё не решил. — Могу я тебя обнять? — Нет. — отсекает Антон, шмыгнув носом, — Не трогай меня. Просто налей..чего ты там купил, и дай побыть одному. — Не думаю, что пить в одиночестве – то, в чем ты действительно нуждаешься. — А я не думаю, что ты должен делать то, чего хочешь ты. — Шастун огрызается и скидывает руку Арса со спинки кресла на колёсах, — Ты вообще хотеть не должен. Ты, блять, только железяка с парой таких же железных извилин. Арсений сделал шаг назад. За ним ещё один, и ещё, послушно исчезая из зоны осязания. Антон сдал – разрыдался, как малолетняя дурында, которую бросил такой же малолетний дилетант-долбоёб, закрыл лицо руками и буквально завыл, уронив почти половину тела на широкий подоконник панорамного окна. Даже с АрСевеном в квартире, даже когда жизнь стала чуть красочнее, даже когда она обрела хоть какой-то социальный оборот, он всё ещё невозможно одинок, и ёбаный кусок стали его из этого не вытащит, потому что он робот, не человек, и руководствуется только программой, только тем, что вложили при сборке, тем, что никогда не назовётся человеческим, а сейчас Антону нужно было от него только одно, даже если он и не признает это – нарушение запрета, объятия, эмоции, какое-то дружеское, приятельское покачивание, потому что Шастун до сих пор только маленький мальчик, который просто не хочет быть один, но не может быть с кем-то. Коляска отъезжает от окна, и Антону приходится на секунду отвлечься, открыв глаза, даже если он этого не хочет, просто чтобы не упасть. Перед глазами вырастает зелёная плюшевая колбаса с красным открытым ртом и глазами-пуговицами, а за ней, на растоянии вытянутой руки, Арс, из полумрака комнаты смотряший в душу своими неестественно синими, полными человечного сочувствия глазами. — Пусть хотя-бы она обнимает тебя, — слегка наклонив голову шепчет Арсений, разгибая ноги, до этого согнутые в коленях в острый угол, — раз мне нельзя. Шастун всхлипывает, хватает Квакушку, прижимает её к груди, с вымучанной улыбкой тычется в неё носом и почти сразу тянется к Арсению, тут же обвивающего его удивительно тёплыми руками. Антон шмыгает забитым носом, бубнит  что-то невнятно, рыдая в реалистично-жилистую шею, а Арс понимающе угукает, уже не вникая в несвязные звуки. Повисает тишина, изредка прорезаемая шумными вдохами. Места неловкости здесь нет, и вдруг только установившееся молчание разрывает чуть осиплый голос Шастуна: — Слушай, Арс, — почти беззвучно зовёт он, — Назови меня «Антош». Самая странная просьба, пожалуй, за всю его жизнь. Арс выпал в осадок, пусть и не положено и, естественно, ничего не сказал:  ни «Антош», ни «Антон», ни «ты в своём уме вообще, какое "Антош"», и только похлопал глазами, отодвигаясь, но Шастун почти сразу прижал его голову к своему плечу, схватив за затылок, и Арсений буквально рухнул обратно, чудом успев упереться руками в подлокотники. — Анто..ш.. — эта форма ему непривычна, как-то странно звучит, слишком ласково для их неустановившихся ещё отношений, слишком близко, слишком по-человечески. — Антош. Антош.. Да, мягко, приятно, близко к правде, но не то. Не может Арс изобразить искренность или какую-то даже любовь, когда её нет. Это не то, что можно сыграть. — Да не так.. — разочарованно вздыхает Шастун, ослабляя хватку. — Сделай хоть вид, что хочешь это говорить. — Я не могу врать. — повторил Арсений, наконец разогнувшись. — Искажение правды – ещё не враньё. — фыркнул Антон, протирая ладонями мокрые щёки. — Ладно, хуй с этим. Просто налей этого, чё там купил, и забудем. Пьянка длилась не долго: пить в одну харю Шастуну было не то, что неинтересно, а невообразимо скучно, поэтому всё быстро свернулось, но теперь хотелось вести задушевные разговоры, размышляя о бытие и небытие, смысле и бессмыслице, чувствах и их полном отсутствии, а Арсений мог поддержать диалог в виду заведомо вложенной «начитанности» и способности качественно лить воду. — Люди глупые, — пытаясь сдерживать заплетание языка, рассуждает в слух Шастун, — Даже не глупые, пресноводные ебланы. — так он попытался заменить фразеологизм «чистой воды», просто потому, что забыл о его существовании. — Возможно, но, думаю, не все. — корректно отбился Арс, протирая пол от пролитого вина. — Да все, Арсюш, все. — покачал головой Антон, когда Арс «пришвартовал» коляску около кровати, — Придумали какие-то войны, какие-то мировые проблемы, каких-то железок, типа тебя, чтобы облегчить себе жизнь, а потом ссутся в уголочках, что вы у них работу заберёте и сами царствовать станете. Они же очевидно больны. — пьяный бред стал обретать оформленный смысл, — и дети же, Арс, такие. Они ничего кроме смартофонов с игрульками и компьютеров с порнухой не видят, никого не знают, и всё за них делают такие, как ты: няньки, сиделки, гувернеры, которые отказать-то не могут, потому что программка не даёт. — Больное общество порождает больных. — заключил Арс, закрыв окно, не так давно открытое – уже достаточно свежо, а цели заморозить Шастуна он не преследует, — Если человека воспитать, как дурную собаку – он будет собакой, если собаку по-человечески – она будет человеком. То, что общество вкладывает, то и получит. Не понимаю, почему всё человечество ждёт какого-то отклика из немой пещеры, куда ещё не крикнули. — Истину глаголишь, — зевнул Антон, заполз под одеяло и буквально сразу заснул, сново что-то неразборчиво бубня. Арсений наблюдал за ним, не особо вдаваясь в смысл слов, и больше размышлял над своими. Вряд ли он должен был говорить о людях в таком ключе. Приедут ОМОНовцы, скрутят в лучшем случае руки, увезут в какой-нибудь цех для пересборки или кинут в канаву, где таких рассуждающих жрёт коррозия. Да, Арс, тебе лучше забыть, что ты умеешь говорить, когда человеческий детёныш заводит подобную беседу. Сожраться коррозией не страшно, но совершенно не хочется. Антон засопел, и АрСевен подтянул одеяло ближе к шее, потому что всё-таки переусердствовал с проветриванием, а простуда капризного студента – та ещё радость.

* * *

Половина десятого утра. Каким чудом Арсений поднял Антона – одна из загадок Цербера, ибо давно уже не пившую тушку похмелье пробило знатно, и таскать её по дому первые полтора часа с момента пробуждения пришлось на руках, потому что из коляски она чуть ли не выпадывала, но в конце концов они оказались у второй городской больницы, где Арс как раз общался с Павлом Добровольским буквально сутки назад. — Метнись кабанчиком за кофе, а? — Ты уверен, что средств на счету достаточно? — Возьми в кредит, — совершенно серьёзным тоном предложил Антон, но почти сразу переменился в лице, протягивая Арсу карточку, — Мать закинула сколько-то там. На кофе должно хватить.  Арсений, за неимением другого выхода, пошёл к ларьку, стоящему чуть левее входа на территорию, пока Шастун с самостоятельным видом покатился к крыльцу, около которого, на скамейке, нелепо хлопая в ладоши и что-то бормоча сидел детина под два метра ростом, с рыжей бородой и шапкой, натянутой на глаза. — На-на.. — в полтона бубнит мужчина, потирая руки, — Сапенето унэ сефаньик, путосузю яйи.. — несуществующий язык от такого человека звучит странно, да и не воспринимается. Может, поэтому Антон остался с другой стороны крыльца, не планируя подходить ближе. — Иишин юмаи, саторс! — то ли цитата, то ли заклинание, то ли он только что проклял кого-то на понос. — Ёб твою мать, завали уже, — буркнул Шастун, узнав в бородаче старого знакомого. Даже друга, пожалуй, если их постоянно прерывающееся общение можно так назвать. Мужчина, услышав голос Антона, тут же содрал шапку, серыми, наивно детскими глазами пробежался по телу, укутанному в куртку и свитер, торчащий из под неё, усаженному в коляску и вскочил со скамейки: — Антоша! Антошенька, Антошка-а, Шастун! — широкоплечий громила потянулся обнимать товарища, заключая в кольца не очень стальных, но крепких объятий. — Да Илья, блять, отъебись, — Антон вытянул вперёд руки, пытаясь защититься от тисканий, чтобы избежать перелома по неаккуратности. Безрезультатно, конечно же. Могут ли две спички остановить бугая, крепко прижимающего худощавую тушу к себе, как куклу? Разумеется, нет, но в этот раз обошлось без вывихов. — Я соскучился! — А я нет, пусти-и-и, — Шастун заколотил по плечам ладонями. Несильно, конечно. Так, скорее показательно. — Антон, всё в порядке? — едва ли не прибежавший на гневные восклицания Арс поставил на скамейку кофе и застыл рядом, ожидая какой-то реакции. Не похоже, что ситуация требует грубого вмешательства. — Да, меня просто насилуют обезьяньими обниманиями, — развёл руки Антон, и, повысив тон, уже без сарказма завопил, — Да спусти ты меня! Андроид протянул руки в направлении Макарова, мол, отдай его сюда, и Илье пришлось вручить Антошку ему. — Мерси бонжур-обожур, блять, — выдохнул Антон, уже усаженный в коляску. Никогда он ещё не хотел так в неё вернуться. Да, обниматься – прекрасно, но почему-то Антон любит это только тогда, когда сам считает нужным. В стрессе и печали, например, но не сейчас, когда его всё раздражает. — Где моё кофеё? — Твой кофе, — Арс сделал акцент на мужском роде слова, выделив «Й», как только можно. — А это кто? — Макаров ткнул пальцем в предплечье АрСевена. — Арсений, — пояснил Шастун, не углубляясь в подробности его железных начал, — нянька моя. — Это чего? — Илья склонил голову влево, разглядывая диод на виске Арса. — Да цацка какая-то, мода щас такая. Антон рассказывать всего не хочет. Не потому, что боится осуждения, нет, Макаров не осудит. Просто не может осудить. Вряд ли люди с непонятным отставанием, которое не вписывается полностью ни под один из точных диагнозом, могут осуждать, когда они просто источают вселенски-детскую доброту. Шастуну попросту лень разъяснять суть произошедшего. Избегая диалога, они криво распрощались, и двое: колясочник и железяка, наконец попали в больницу, где Антон у стойки регистратуры закатил скандал. Приём идёт медленно, а работа регистраторш и того медленней, и рожа этой Людмилы Пиздосьевны ужасно раздражает. Она изображает кирпич? В таком случае она выиграла эту жизнь. Если они играли в  крокодила, конечно. В конце концов Арсений под чутким руководством довольного своими цензурными аргументами Антона оказался у кабинета стоматолога, перед гордой табличкой, разбитой на строки:

«27»

«стоматолог»

«Д. Т. Позов»

И иронично, что карточкой, которая вынимается из под плёнки в рамочке является профессия, а не имя врача. То есть, директории легче переместить аппаратуру из кабинета, чем доктора. Тут весь гонор Шастуна пропал. Они не виделись около года, Антон сдал его куда подальше, возможно, в состоянии аффекта, даже швырялся чем нибудь, а Дима так сразу согласился помочь ему, даже не вникая в суть, просто потому, что они когда-то были друзьями. Антону стыдно. За все стыдно. За то, что он есть, за то, что он ингорировал некогда важных для себя людей, за то, что он просрал всё исключительно по своей вине. Арс понимает, что Антон, с зависшей в воздухе рукой, ещё долго не решится постучаться, поэтому стучит сам, взяв его за запястье. — Дмитрий Темурович, можно? Дима переворошил листки на столе, с занятым видом поправляя очки на кончике носа. Как бы не упирался Шастун руками в колеса, Арс завёз его в кабинет, и он, весь пунцово-красный, косо глянул на Поза, смотреящего на него совершенно беззлобным взглядом. Лучше бы сожрал. Было бы понятнее. — Привет, Антох. Давно не виделись. — улыбнулся Позов. Шастун завис, открыв рот со вставшим в горле «здарова, брат!», которое теперь ни туда, ни сюда. Не дождавшись ответа, он кивнул Арсу. — И тебе, АрСевен, — ему он тоже улыбался, и Арса это даже удивило. Антон при первом знакомстве не напоминал человека счастливого нисколько. — Да, здравствуйте. — Арс тоже приподнял уголки губ. — Арсений. — судя по интонации, Антон не зовёт его, а повествует. — Что? — Зовут его так. Арсений. Дима саркастично усмехнулся, сложив дужки очков: — Ты теперь борец за права андроидов? — Нет, я просто пытаюсь думать, что он человек. Бесят железки. — бросил Шастун под конец и пушечно выплюнул воздух, — Привет, кстати, Поз. — он протянул ему руку для пожатия, второй подкручивая колесо, чтобы подъехать ближе. — Ну, чего там у вас с вашими чупачупсами? — напомнил цель визита Дмитрий, тряхнув в пожатии предложенную руку, — Он железный что-ли был? — Самый обыкновенный, ягодный какой-то. Позов натянул перчатки, несколько раз сжал и разжал пальцы для лучшего прилегания, и кивнул на кресло, мол, садись, Арсюх. Арсений сел, сразу открыл рот, показывая отсутствие зуба. — Эво как. — гыкнул Дима, — Да тут делов-то, раз, два и обчёлся. Если зуб не просрали, конечно. — Не просрали. — Антон, пришвартовавшийся у стола, вынул из кармана пакетик, завязанный на два узла, с зубом внутри. — На. Спустя минут пятнадцать, включающих в себя помывку зуба, зачистку десны (хоть и чистить особо нечего было), обезжиривание места склейки и всех прочих радостей, для которых даже наркоз не нужен был, Арсений уже стоял у зеркала, разглядывая свои прекрасные резцы, снова воссоединившиеся. — Ровнее даже, чем были. — хмыкнул Антон, притянув к себе Арса за капюшон надетой на него утром кофты из собственного гардероба. — Чё там про дарёного коня, которому в зубы не смотрят? — Этому можно. С такими-то шикарными зубами! — сам себя не похвалишь – никто не похвалит. С такой мыслью Позов сдёрнул перчатки, швырнув их в мусорное ведро.