ARSeven: железный, но живой

Апрель. Грязь, скопившаяся у обочин стала подсыхать и Антон начал проситься на улицу сам. Нет, не скребя лапой дверь и жалобно поскуливая перед Арсом. Просто вместо упорств и «не поеду никуда с тобой» появилось сперва «поехали, ладно», а потом и «да поехали быстрее, чё копаешься?». Скоро Антону стукнет двадцать три. Удивительно, но он даже ждёт. Чего ждёт – он не понимает, но вместно привычных триггеров появляется какое-то приятное волнение. Двадцать три! Он прожил целый год не зря, он снова сможет жить, если постарается, главное здесь – не потерять надежду и веру в себя, как это обычно случается. — А-а-арсений Попо-о-о-ов, ты че там копаешься? — Шастун вспоминает песни дурной юности и вместо «А-а-артур Пирожко-о-ов» поёт придуманные имя и фамилию собственного производства. — Попов? — переспрашивает Арс, вытирая руки флисовым полотенцем – мыл посуду. — Ну теперь ты Попов, — хмыкнул Антон, поправляя резинку треников на талии, — Ну поехали, я вспотел уже, пока тебя ждал. — Каким образом ты вспотел лёжа на одном месте? — Я очень активно тебя ждал. Пошли-и, мне скучно дома, — Шастун сел, сам перебрался на коляску, уже как-то опираясь на собственные ноги. Да, ещё не ходит, но результат уже существует с ним в одной плоскости. На улице, к удивлению, на этот раз, ничего не произошло. Никто никого не убил, не похитил, не влюбил в себя и не унёс в космос на летающей тарелке в компании Пина и Биби. — Арс, Арс, смотри, сирень! — Шаст метнулся в её сторону, резко крутнув колёса, вырвал поручни из рук андроида, подкатился к цветам, только-только раскрывшимся, — В этом году рано. Антон переодически ловит состояние ребёнка, удивляясь и радуясь забавным мелочам. — Для цветения вообще ещё рано. Погода благоприятная, вот и распустилась, — Арсений не разделил восторга Антона, — всё равно странно. Возможно, что он тоже воодушевлён, но показывать этого не хочет. Не потому, что боится Антона или людей вокруг, которые увидят его засиявшие глаза. Арс боится только самого себя. Страх перед собственными эмоциями никак не уходит, и это пугает ещё сильнее, потому что по-доброму он и бояться не должен. — Слышь, Попов, ты чего завис? — Шастун толкает Арсения в бедро локтем, — Наклонись-ка. Арс сгибается чуть ли не пополам, и Антон водружает на его голову венок из тонких веток сирени, еле-еле между собой скрепленных своей же корой. Он отобрал те, на которых уже раскрылась большая часть цветков, успел сплести их в кольцо, вернуться к Арсению, зависшему посреди тротуара, и всё это за то время, пока андроид ловил ворон в своей голове, чтобы сдать на птичий рынок, но не поймал ни одной. То ли силки порвались, то ли охотник ни о чем, то ли просто не повезло, как и при предыдущих попытках. — Всё, теперь ты красивый. — А был страшным? — Почти нет, — смеётся Антон, отряхиваясь от кусочков листьев. Арсений улыбается. Цветы лезут в лицо, щекочут, но он не понимает этого, поэтому поворачивает венок только чтобы сиреневые лепестки не лезли в глаза и не загораживали обзор, не прятали от него Антона. Если так подумать, то всё его существование состоит из смеющегося Шастуна. Он — его жизнь. Жизнь. Звучит совсем по-человечески, как будто бы он и не железный вовсе. — Мне стоит обижаться на это? — Арсений наконец разгибается, ищет носовой платок, чтобы Антон стряхнул пыльцу с кончика носа, но не находит. — Не-а, я шучу, — скалится Шастун, жмурится на солнце, прикрывая его ладонью с растопыренными пальцами. Арсений успевает смахнуть жёлтые пылинки подушечкой большого пальца. Антон открывает один глаз, всё ещё плотно смыкая второй, в недоумении смотрит на андроида, только что сдувшего следы цветочного преступления. — Что-то не так? Шастун качает головой, показывая, что всё наоборот – в полном порядке. Накатавшись по позеленевшим улицам, Антон сонный вернулся домой, а Арсений ещё за чем-то пошёл, доставив его до квартиры, и вернулся чуть меньше, чем через полчаса к уже заснувшему Шастуну, которому уже послезавтра будет двадцать три. И, если задуматься, то это действительно большое достижение, учитывая прогнозы Павла Алексеевича и других врачей, ещё менее оптимистичных. Антон мог и не дожить до этого дня, а теперь он покажется Добровольскому и с довольным видом заявит, что может стоять и даже шагать, пусть и держась за стену, пусть с горем пополам, но шагать. Квакушки снова, по настоянию новоиспечённого Попова оказались в стиральной машине, очевидно, перепроходя космическую подготовку, а это значит, что Антон снова скоро начнёт смахивать с кровати и тумбы около неё всё, что не приколочено. А приколоченного, к слову, и нет вовсе, поэтому Арс ложится рядом, обнимает сзади, потому что так теперь привычно. Он – аналог квакушек, с ним не страшно, с ним тепло, на него можно закинуть ногу, чтобы не ушёл, что Антон и делает при любом удобном случае. Он свыкся с тем, что Арс рядом. Слишком рядом. Теперь это не вызывает дискомфорта. Это просто есть так, как есть и никого это нисколько не смущает. Антон перестал бояться синих глаз напротив по утрам, но Арсений до сих пор боится увидеть их отражение в зеркале. Он отводит взгляд, когда проходит мимо витрин, зеркал, чтобы не увидеть в них себя. Все считают его живым. Почему настолько страшно это осознавать? Он осознает свои эмоции, и это ужасно. Это повод для того, чтобы исчезнуть раз и навсегда. Антон прижимается к груди Арса лопатками, мёрзнет, подтягивает скучно-квадратную подушку к себе, спутав с одеялом. Арсений вытаскивает его из-под них, подтыкает со всех сторон, укрыв Шастуна, утыкается носом во влажные кучеряшки, пропахшие сиренью. Чувствовать её запах потому, что можешь идентифицировать его – одно, но совсем другое понимать, что она запах приятный, что теперь будет ассоциироваться с сегодняшним днем, что именно так пахнет счастливый Антон, из которого состоит всё его андройдовское бытие.

* * *

Арсений привозит Шастуна в больницу, где они не были достаточно давно, с середины зимы. Что тогда, что сейчас – планово, не из-за осложнений, а сейчас скорее даже наоборот – улучшений. Кофе, не выпитый в тот раз, так и стоит на скамейке уже четвёртый месяц. Никто его не трогает. Ну, может быть, кто-то другой, такой же невнимательный, как Антон, оставил его там. Арс оставляет Шастуна около кабинета, чтобы сходить за картой в регистратуру, где-то в самой жопе первого этажа, что посоветовала сделать вышедшая из кабинета бабулька, ворчащая на весь белый свет. — Антон, — окликает прокуренный голос сзади, и он оборачивается через плечо. Мужчина с прищуренными зелёными глазами, высокий, плечистый и до омерзения знакомый стоит напротив. Антон узнает его из тысячи, — давно не виделись. Ты всё так же неудачник. Отец. — Мы знакомы? — Антон решает играть дурачка, но слова мужчины полосуют сердце глубокими царапинами и по влажным, в точности таким же зелёным глазам видно, что он узнал в «незнакомце» виновника своего рождения. — Не ломай комедию. — хрипит Андрей, облизывая губы, подходит к сыну спереди и садится на согнутых ногах, сверля насквозь взглядом напряжённое лицо, — Или ты надеешься, что я поверю в то, что ты не узнаёшь меня? Зря, Антоха, зря. И зря ты думаешь, что я отстану от тебя так запросто. — Я не хочу иметь с тобой ничего общего, — выдыхает Антон, — иди, куда шёл. То есть на хуй. Как Андрей оказался в этой же больнице в этот же день и это же время – известно только Богу или вообще никому, но Шастуна такое стечение обстоятельств совсем не радует, в отличие от его отца, в предвкушении облизывающего губы. Такие люди, как он, от чего-то любят портить другим жизнь. В этом, можно сказать, весь их смысл. После каждой их встречи самокопательные силы Антона усиливаются в разы и желание жить отпадает. — Так и сидишь в коляске, — качает головой Андрей, хищно щуря глаза, — а потом отрицаешь свою ничтожность. Ты видел себя? Из-за какого-то пидора всю жизнь себе кончил, ха-ха, — загоготал он, и гадкий смех разнесся эхом по пустому коридору, — прям как он в тебя, да? Антон поджал губы. — Ты наверняка хочешь спросить, чего я хочу добиться этим, — Андрей достал из кармана мятую сигарету, зажал в зубах, — Да ничего. Просто констатирую факт: ты никогда не сможешь нормально жить, как все нормальные люди. — он наклонился к уху Антона, — Мне стыдно за то, что ты мой сын. В самом начале коридора показался Арс, направляющийся к Шастуну, прижавшему подбородок к груди, в компании какого-то мужчины, нависшего сверху. — Жаль, что я не убедил Майю избавиться от те..- — Не думаю, что вам стоит здесь находиться, — Арсений оттянул мужчину за шиворот, не позволяя завершить фразу, чуть толкнул от себя, положив руку на вздрогнувшее плечо Антона. — А ты кто такой? Новый хахаль? Так сгинь, пока я тебе в рожу не дал. Глаза Андрея потемнели. Он сжал кулаки, сыграл желваками в готовности в любой момент ударить Арса, ни на миллиметр не сдвинувшегося с места. — Ну, пидорюга, я предупредил, — он замахнулся, рванулся в сторону Арсения, тут же отклонившегося. Чёлка подскочила, открыв обзор на краснеющий диод в виске. — Так ты железка... Арс в мгновение оказался сзади, заломил руку, только что пытавшуюся ударить его, за спину, прижал мужчину к стене уже по выверенному алгоритму. Он ещё не понял, как муж Ирины, от которого он увёл её однажды, связан с Антоном и почему он знает его мать, но его присутствие явно не сулило ничего позитивноиграющего. — Я повторяю: вам не стоит быть здесь, — Арс, держа Андрея чуть ли не за шкирку, подтолкнул его к двери лифта. Хотелось машинально добавить «всего доброго», но судя по Антону, спрятавшему лицо в ладонях, этот человек не заслуживал такого пожелания. Андроид быстро оказался возле Шастуна, на том же месте, где только что был его отец, сел перед ним на колени, осторожно отнимая влажные руки от лица. — Антон, — он провел своей ладонью про раскрытой Шастуновской, стирая остатки слёз, — расскажи, что произошло. Антон не может сказать ни слова, закусывая губы изнутри до крови. Неужели Андрей прав? Он правда настолько ничтожен, что не сможет жить, как нормальный человек? Не сможет ходить по клубам, по ночным улицам, да даже по квартире? Почему он должен был ткнуть его носом именно сейчас, когда всё почти наладилось? Ещё бы пару дней, и Антон обязательно бы пошёл без опоры. Ещё бы немного, и перестал бы ненавидеть себя, полностью приняв то, какой есть. Почему именно сегодня, когда были хотя-бы проблески надежды на «нормальную жизнь», отец должен был растоптать всё? Антон не знает, потому и молчит. Случилось ли что-то? Нет, всё вернулось на круги своя. Его просто спустили из облачного царства на землю шлепком наотмашь, да так, что он будет кости собирать в вагон и маленькую тележку года три. Антон видит движение губ Арсения, но не слышит ничего. В ушах вата, на душе кошки процарапывают борозды, в которые он будет сеять семена баобабов, которые обязательно взойдут и испещрят корнями всё вдоль и поперёк, высосут всю жидкость, а потом всё зарастет сорняками и не останется на его душёнке ни одного живого островка. — Антош, я с тобой. Арсений берет Антона за плечи, гладит их большими пальцами, смотрит в заплаканные глаза. Почему из всего его монолога он выцепил только это? Антон роняет голову на его плечо, всхлипывает, втягивая в себя и воздух, и сопли, и какой-то невнятный звук, вцепляется в ветровку, накинутую так, для проформы, рыдает. Рыдает долго, пока не открывается дверь кабинета Добровольского и из-за неё не показывается голова с очками на кончике носа. — Ну, Шастун, вы заходите или как? — Да, извините, —отвечает Арс, наконец отрывая от себя Антона, — секунду. Павел кивает, прикрывает дверь, и Арсений успевает стереть остатки влаги со щёк Шастуна, ещё всхлипывающего. Он не имеет ни малейшего понятия, что такого сказал тот зеленоглазый чёрт Антону, что так его расстроило, но он уже готов найти и уничтожить его: расчленить и скинуть с моста или сжечь, пока он будет спать, а может и банально задушить, лишь бы он никогда больше не оказался хотя-бы рядом с Антоном, совсем беззащитным, совсем ребёнком, так невозможно важным для Арсения. Антон безвольной тушкой висит на кресле, едва дыша, пока Арс пытается донести до Павла Алексеевича, что есть огромный прогресс, что Шастун подаёт все надежды на самостоятельное передвижение, что всё ещё может наладиться. Как верить в то, чего наглядно нет возможности увидеть? У Антона нет никаких сил, чтобы что-то доказать. — Можем мы перезаписаться? — Арсений неосознанно сводит к переносице брови с некой надеждой. Сейчас смысла пытаться что-то показать нет. — Не в ближайший месяц точно, но я запишу его, раз Вы настаиваете, — Добровольский понимающе качает головой, сразу помечая что-то в компьютере. Арс благодарит, собирает Антона в кучку и увозит домой, всю дорогу что-то тихо и невнятно бурча себе под нос.

* * *

Утро. Антону уже двадцать три. Двадцать три бесполезно прожитых года. Может, поэтому так не хочется просыпаться. Даже не просыпаться. Просто открывать глаза. Он не спал. Не спасли квакушки, а Арсения он не пустил. Вежливо попросил оставить его одного. Действительно вежливо, почти беззвучно, утыкаясь лицом в уже и без того намокшую подушку. Арс не мог уйти, поэтому остался рядом, в кресле напротив кровати. Ушёл только под утро, чтобы что-то приготовить, чем-то накормить мальчишку, у которого от стресса поднялась температура. — Арс, — зовёт Антон, хмуря брови – голова болит, — купи ряженки, а? Арсений оставляет всё, как есть и идёт за ряженкой. Он бы и за звездой пошёл, просто ради того, чтобы Антону стало хоть на толику лучше. Шастун поднимается, переползает с горем пополам на коляску, совершенно не задействуя ноги, едет в душ, чтобы увидеть, насколько опух после вчерашних рыданий, открывает дверь и встречается почти лицом к лицу с коробкой, завернутой в обёрточную бумагу с серебристыми звездами. Она стоит на полке с полотенцами, аккуратно свернутыми Арсом, будто бы Антон и не должен был её там увидеть, но увидел. Что это? Зачем это? Кому это? Ах, да. У него же день рождения. Девятнадцатое апреля, как никак. Антон берет коробку на колени, пока оставив идею заглянуть в зеркало, распаковывает, неаккуратно сдирая обёртку, добирается до картона. Оригинально. Ну, под ним тоже что-то есть, но добираться до этого «чего-то» хочется все меньше с каждым движением. Кончаются силы. Но их хватает на то, чтобы добраться до потёртого колеса внутри. Что это? Что-то из разряда «было употреблено» с просторов авито? Шастун снимает остатки картона и докапывается до истины. Скейтборд. Древний скейтборд. Скейтборд, на котором гонял Антон, пока не продал его, чтобы не мозолил глаза. Скейтборд, на котором он учился ездить, на котором он катался по паркам и сдирал кожу с колен. Скейтборд, который стоит явно больше, чем то, за сколько он его толкнул какому-то школьнику. Арс его нашёл. У кого? Когда успел? Откуда узнал? Почему это так трогает? Почему хочется снова рыдать, хотя вчера, должно быть, вытекло всё? Антон зависает в ванной, едва ли не обняв обшарпанную доску на колёсиках. Кто бы что не сказал, он должен довести себя до кондиции, когда сможет снова ехать на нём в счастливое «прекрасное далёко» в компании Арса, который знает явно больше, чем предполагалось. Арсений возвращается с ряженкой, закрывает дверь и почти сразу тычется коленями в Антона, сидящего прямо здесь же, посреди коридора, сложив пальцы домиком на скейте. — Арс, — Шастун облизывает губы, поднимает голову и раскидывает руки, чтобы обнять его, — спасибо. Андроид не сразу соображает, что происходит, но уже на автомате тянется к Антону навстречу, обнимает. — Ты нашёл его раньше, чем планировалось. — Да не важно, — бубнит Антон, уткнувшись носом в живот «Попова», — даже спрашивать не буду откуда ты знаешь. Просто спасибо. — Я рад, что угодил, — улыбается Арс, наматывая завиток шастуновских волос на палец, — как ты чувствуешь себя? — Будем считать, что с этого момента лучше. — Антон отцепляется, — Пошли гулять? Сирени нарвём. У Антона снова живые глаза. Не упустить бы эту искру. — Конечно.

* * *

В вазе одинокая ветка белой сирени, в стакане ряженка, а за столом Арсений и Антон, встречающие двадцать третий день его рождения, и вполне довольные компанией друг друга.