ARSeven: железный, но живой

На дворе лето, Шастуну двадцать три года, жизнь не кажется такой уёбищно ужасной, как в самом начале, но все же слова отца больно ударили по почти установившейся тогда уверенности и дали толчок к откату. Антон всё ещё болит. И душой, и телом, но ощущать боль там, где её уже и не помнишь – не так и плохо. Антон всё ещё скучает по ощущению чьей-то любви и утешается только тем, что знакомая ему любовь была только иллюзией. Он не скучает по Выграновскому. Уже лучше. Арс под его руководством вынес все вещи Эда из квартиры. Антон учится отвлекаться, когда ему плохо. Стебёт Арса, стебёт сам себя, стебёт вновь образовавшихся друзей. Антон устал жить, но ещё не потерял надежду, внезапно нарисовавшуюся с появлением Арсения в его квартире и жизни. Арсений не такой ужасный, как Антон думал. Арсений – машина, но он заботится о нём, даже будто бы в какой-то мере любит его. Антон ещё не знает, что программа Арсения, на беспроблемное существование которой пока ещё оба уповают, дала сбой и рассыпалась на пиксели. ERROR, как говорят англоговорящие. Сейчас Шастун спит. Он часто спит, но теперь разбавляет бесконечный сон какими-то занятиями помимо просмотра бессмысленных сериалов и программ на РЕНтв. Арсений постоянно рядом, постоянно сзади, и если Антону удаётся с горем пополам закинуть на него ногу перед сном, без помощи рук, конечно, то ни за какие каврижки не отойдёт от него, пока он не проснётся. Он даже не дышит, только происходит это неосознанно, пока он наблюдает за вздыманием и опусканием уже не настолько плотно обтянутых кожей рёбер, но тогда Антон просыпается, уже не чувствуя его около себя, и Арс дышит снова, крепче прижимая к себе постоянно прохладное влажое тело, ощущающееся даже сквозь ткань пижамы. Вот же лягушка. — Арс, — Шастун привычно тычется носом в знакомую шею с имитацией пульсирующих вен, — поехали в бар сегодня? — Я всё жду, когда ты скажешь «пошли», — выдыхает андроид, на несколько секунд прикрывая глаза. — Ну жди, — Антон откатывается к соседнему краю кровати, садится и чуть шатается без опоры на руки. Отвыкает. Арсений встаёт, уходит на кухню, без заморочек готовит завтрак из того, что Антон съест наверняка, возвращается к нему же, но, почему-то, лежащему на полу в позе растёкшейся сопли. Упал что-ли? Он подскакивает к нему, сканирует и измеряет пульс. Жив, здоров, всё нормально. — Ты чего? — Жарко мне, — пыхтит Антон, вытягивая руку вверх, чтобы ухватиться за Арсения, тут же протягивающего руку в ответ. Шастун хватает искусственно нагретую ладонь и рывком тянет робота к себе, на что он, почему-то, поддаётся, почти падает и повисает над Антоном, в непонимании хлопая широко распахнутыми глазами. Антон тянет ещё ближе, заставляя наклониться к лицу, к губам, сам тянется к нему. — Что ты делаешь? — Арсений не понял, что произошло и когда всё пошло не в ту степь. Каких действий от него хочет Антон? — Да так, дурачусь, — Шастун выпускает его руку и садится. Он хотел увидеть реакцию. Смущение, удивление, страх, взаимную тягу, отказ, хоть что-то, подтверждающее присутствие в этой железной глыбе эмоций, но их нет. Только симуляция негодования, уже хорошо отработанная, не более. А он уже понадеялся, что всё то, что творит Арсений – не только плоды взаимодействия программ, кодов и микросхем в его голове. Арсений не отреагировал. — Я не понимаю твоих развлечений, — констатирует Арс и выходит из комнаты, сразу после прижимаясь спиной к стене. От чего-то дрогнули ноги. Нестабильная стальная нервная система. Абсурд. — Я тоже не понимаю, — почти беззвучно соглашается Шастун, заползая на коляску. Завтрак, разминка, растяжка, очередная безуспешная попытка встать и шагнуть, заканчивающаяся уже в который раз падением Антона в железные руки – в общем, всё как обычно. Стандартные сборы на прогулку, во время которых Шастун решает, что никуда не пойдёт. — Чё там по поводу бара? — он скидывает кроссовки, подцепляя пятку подставкой для ног. — Не думаю, что это хороший способ коротания времени, — Арсений нисколько не удивляется. — А вдруг это последний мой шанс набухаться в розовые слюни? — С чего вдруг? — Ну мы же оба знаем, что я скоро сдохну. Слова Антона ударяются о титановые стенки головы и врезаются в материнскую плату острой гранью. Откуда он знает? Это до сих пор актуально? Ему Добровольский сказал? Почему Арс не в курсе? Может, он в курсе, но не хочет верить в это? Почему? — Почему? — Ну, прогресса нет, — Антон откидывает кудрявые пряди ото лба, — значит скоро пойдёт регресс, и вот тогда мне до могильной плиты как квакушке от глаза до глаза. — Не думаю, что это так. — Анализы твоего мнения не спрашивают, — смеётся Антон и тут же поджимает губы. А хочет ли он умирать? Вряд ли. Однако, никаких причин, заставляющих жить, пока не нашлось. — Антон, если ты шутишь, то это несмешно, — Арсений сурово сводит брови, надеясь на то, что это только очередной стёб. — Я похож на того, кто может травить шутки? — Антон щурится, сглатывает завязшую слюну и возвращается в комнату, прикрывая за собой дверь. Пока не озвучил было легче. Весь день Шастун проводит в кровати и совершенно случайно роняет взгляд под дверь, где валяется кусок бумажки, на котором что-то, да написано. «Давай пойдем в бар» — пишет ему Арсений, надеящийся хоть как-то сгладить нарисовавшиеся углы. Он не готов принять то, что Антон снова на грани жизни и смерти. Всё ведь налаживалось уже. Значит можно снова всё исправить. Можно же? — Поедем, — себе под нос бурчит Шастун, складываясь в своё инвалидное кресло, — Поехали, Арс.

* * *

Темнеет. Антон засматривается на витрину какого-то магазина, в котором ещё горит свет. Пожалуй, это даже не магазин, а местная барахолка, где есть всё от всего и для всего, именно поэтому он закатывается внутрь. Продавец – женщина в очках из роговой оправы с толстыми линзами и неаккуратно собранной на голове гулькой, сидела за прилавком, начищая кольцо. Антон та ещё сорока, поэтому заглядывается на блестящие погремушки, разложенные и рядами, и кучками, и пока ещё спутанными в ящиках. — Доброе утро, — здоровается женщина, наконец заметившая Шастуна, поморщив нос. — Вечер, — осведомляет Антон, — Добрый вечер. — У каждого своё время. — хмыкает продавщица и отодвигает кольцо на вытянутой руке по витрине, — Своё время, свои мысли, свои вещи. Это вот, например, твоё. — А? — Антон внимательно разглядывает кольцо, — Не моё, я впервые его вижу. — Пока не твоё, но ты можешь его купить, — вполне резонно подмечает она, — всё в мире можно купить, но не всё можно сделать своим. Поэтому многие вещи оказываются у меня. Люди приносят их, потому что они сделаны не для них. Смотри, — она поворачивает кольцо так, чтобы Антон видел широкую внутреннюю часть с гравировкой. — Живая сталь? — читает Шастун, прищурившись. Буквы потёртые, гнутые, ещё и шрифт странный какой-то, не как обычно – курсивный, а буквально кривой, непонятный, будто бы не то написано было, и только он один видит так. — Да, да, живая сталь, — спешно кивает женщина. Она не знает, что там написано, потому что не может разобрать, но если покупатель считает так, то он прав. Покупатель всегда прав. Антон нащупывает в кармане кошелёк, почти под гипнозом вынимает карту, прикладывает к терминалу и уезжает, разглядывая новое приобретение, надетое на палец. Идеально село. Гениальный маркетинговый ход. Втёрла наивному студенту какую-то жизнью побитую печатку. Ну сталь и сталь, живая и живая. Про кольцо написано или нет – не так важно. Антон поверил, что это ему нужно. Поверил, что это его кольцо. А может та тётенька действительно помогает людям находить вещи, которые должны принадлежать им? Всё может быть. — Ёй, Поповской, чё думаешь? — Шастун помаячил перед помутневшими глазами перстнем. — Что думаю? — Арсений отодвинул руку от лица, чтобы сфокусировать взгляд, — Сейчас думаю, что тебе не нужно коверкать тобой же данную фамилию. — Ой, да мне твоя фамилия не то, что до фонаря, а до пи..— заминка, — Короче, как кольцо? — Как камень в металле на фланге безымянного пальца. А что? — Ну, оно типа вау какое, почти волшебное, — Антон развёл руками, показывая какие-то невидимые сияния, мерцание пылинок, которые ни Арсений, ни он сам, конечно, не видит, — оно «моя вещь» по энергии. — Антон. — А? — Тебя наебали. — Чё вдруг? Реально крутое кольцо. Перстень действительно выглядит солидно: широкое медное кольцо, в каком-то полустёртом напылении серебра, синий круглый камень в центре, резная каёмка вокруг. Красиво, стильно, винтажно. — Сколько? — Семь тысяч, — Антон опустил голову , — и ещё три за мешочек, — показал бархатный мешочек с вышитыми звездами. Не золотыми нитками, обычными, жёлтыми, висящими уже на соплях, но, почему-то, Шастуну так надо-о-о его.. — Антон, тебе будет нечего есть, — вздыхает Арсений, аккуратно складывая мешочек в рюкзак, чтобы не дай боже не выпал. Арс, конечно, не понимает как можно потратить десять тысяч на обшарпанное колечко и сопливый мешочек, но как есть, так есть, — Смурфофил ты. — Чё хоть? — На голубое тянет. — поясняет андроид. — Ну на тебя же нет, — Шастун щурится, комично прикусывая нижнюю губу. Арсений поднимает брови, вспоминая утро, в котором он лежал буквально над Антоном раскинувшимся на полу, в миллиметре от главной своей ошибки – его губ. Да, нисколько не тянет.

* * *

Бар. Кола, коктейли, «последний шанс» нахлестаться вдрызг, облиться коньяком, не понять вкус виски, шлифануться водкой и выпасть за дверь, почти подняться на ноги и повиснуть на Арсении, естественно, снова подставившем руки. — А-а-арс, круто! Пошли ещё раз? В другой! — Нет, пора домой. — Ну не-е-е-е-е-ет, — запищал Антон, с каждой секундой всё выше и выше поднимая тональность звука, — давай хоть гулять пойдём? — Поехали,— андроид жмёт плечами. — Не, не, пошли. Пешком. — и шагнул. Шагнул. Взял и шагнул, почти не держась, встал на ноги, шатнулся, то ли от алкоголя, ударившего в голову, то ли от слабости мышц, но устоял, шагнул ещё и ещё, медленно-шкрябающими движениями переставляя ноги под шокированный взгляд Арсения, страхующего сзади. Он идёт! Он, блять, идёт! Возможно влияет алкоголь, но это не так важно, потому что они добивались этого полгода! Полгода безуспешных попыток, с таким грандиозно глупым финалом. Пусть пьяный. Главное, чтобы шагал. — Ну, чего замер-то? — Антон останавливается и поворачивается, сопровождая свои действия движениями рук, будто бы крутя колёса, — Поехали. — Антон, ты идёшь, — Арсений держит его руки на концах пальцев, надеясь, что Шастун может и без опоры двигаться, — сам. — Чё? — Антон смотрит под ноги и почти падает, виснет на предплечьях андроида, — Ёбаный Сакурай! Это чё щас было? Шастун почти моментально протрезвел и схватился за голову, крепко цепляясь пальцами за взъерошенные кудри. — Ты шёл. — Я шёл?! — лицо Антона вытянулось. — Ты шёл. — повторил Арс. — Да быть не может! — Ты шёл. — Да как я мог идти?! — Просто поверь, что ты шёл. — У тебя, блять, пластинку заело? — зарычал Антон, стукнув Арсения по плечу раскрытой ладонью, — Я не шёл. А если шёл, то случайно. — Но шёл. — Не шёл я! Арсений расплывается в мягкой улыбке и обнимает Антона, и без того висящего на нём. Уравновесив уже в хламину расшатанную нервную систему, Антон снова упёрся в плечи Арсения, разогнул ноги почти полностью, шатнулся и снова повис. — Ну и какой «шёл», если я стою еле-еле? Глюки у тебя, плату менять надо. — Не преувеличивай, — хмыкает Арс, помогая снова подняться, — мышцы отвыкли. Это временное обстоятельство. Ты снова пойдёшь, просто нужно немного больше времени. Арсений расстроен, но вместе с тем невозможно рад, что есть хоть какой-то результат. Если всё так, если есть шанс, то почему Антон обязательно должен умереть? Всё же не может быть и плохо, и хорошо на один и тот же момент? Он может ходить, почему тогда анализы говорят, что всё бесполезно? — Поехали, — Антон подтягивает к себе коляску, садится и растекается. Устал. Ноги гудят, голова вообще не свежая, скорее напоминает кокос, лежащий на прилавке уже который год без доступа к холодильнику. Арсений катит коляску по улице, вдоль тёмного тротуара, мимо пролетающих мимо машин, а Антон сидит, покачивая закинутой на вторую ногу ногой, подперев голову рукой, локтем поставленным на свое законное место – подлокотник. Скучно. Очень скучно. Как себя развлечь в ночь, с пьяных шар, если не песнями, воспроизводимыми на полную громкость, чтобы услышали сие творение всё сущие? И ссущие. И сосущие. — Я В ГЛАЗАХ ТВОИХ ВИДЕЛ СНЕГ В ОКЕАНЕ, — внезапно загорлопанил Шастун, не уведомив Арсения о своих намерениях, — МЫ ЧУЖИЕ С ТОБОЙ, И ДРУГИМИ НЕ СТАНЕМ, И ПУСКАЙ ВСЁ...а..это..А! Расстает! ТЕЧЁТ МЕЖДУ ПАЛЬЦЕВ! Я ТЕБЯ ОТПУСКАЮ И НЕ.. — Не кричи, — Арсений видит в окне недвольного мужичка с сигаретой, который просто хотел покурить, — после двадцати трех нельзя шуметь. Административное правонарушение. — В смысле? — удивляется Антон, к которому вернулось ощущение недавнего пьянства, — Хочу обратно в двадцать два. Вот она, старость.. — Старость? — переспрашивает Арс, — О чём ты? — Ну не спросят же у меня паспорт, правильно? — Какой паспорт? — Арсений не понимает и останавливается, пытаясь заставить процессы перебежек мыслей по проводам сделать активнее. — Обычный, человеческий, — с серьёзным видом поясняет Шастун, — где написано, что мне двадцать три. И тут Арсений понял. Стоило ли это потраченного времени? Скорее всего нет, но факт наличия мысли забавен. — Я говорил о времени, Антош, — тихо смеётся андроид и тут же замолкает, осознав, что сделал. Не надо. — А-а.. — осознает и Антон, запрокидывает голову назад и смотрит на Арсения, почему-то плотно сомкнувшего губы, — Ты чё? — Ничего, — уже безэмоционально отвечает робот. Снова скучно. Арсений же не разрешает вопить. О, девушка. Почему бы не познакомиться с ней ближе? Вдруг выпить предложит? Антон крутит колёса в направлении силуэта, уже заигрывающе подёргивая бровями. — Девушка, девушка, — Шастун оказывается рядом и харизматично откидывает назад волосы, — что вы думаете о совместном вечере, м? Арсений наблюдает. Наблюдает за тем, как Антон активно окучивает куст и не понимает игнорирования со стороны экс-незнакомки. — Ну и ладно. — Антон обижается и возвращается на тротуар, к Арсению. Тишины внутри него хватило ненадолго, — СДАВАЙСЯ! В твоей войне ничья, и я прошу возвращайся. СДАВАЙСЯ! — Если ты не перестанешь, то сдаваться придётся нам. — Куда? — Да в обезьянник. — Аа.. Новое осознание, пятиминутная пауза и снова «МИМО НАС, МИМО НАС ПЬЯНОЕ СОЛНЦЕ», и тогда Арсений меняет курс, находя во встроенном навигаторе ближайшую трассу, ведущую за город. Туда он и везёт Шастуна, уже не пытаясь заткнуть ему рот. Антон, конечно, продолжает голосить, ловя от нот невпопад лютый кайф. Главное, что ему нравится. Почти час пути мимо пустой трассы, по песочной обочине, в сопровождении слезливых песен и вопросов «а мы приехали?», и они оказываются в ржанном поле, где только-только зажелтели первые колоски. Скоро рассвет. Антон сорвал голос, и горло теперь мерзотно першит, но он всё ещё болтает ни о чём, отвечает сам себе и смеётся в голос, так и норовя выпасть на землю. Рядом озеро и одуванчиковое поле, по которому они и катятся в уже рассеиваемой светло-желтыми лучами мгле. Дошли до берега. Пахнет рыбой, тиной, цветами, водой. Воздух влажный, вода тёплая, песок и камни только остыли, и где-то рядом стрекочут кузнечики, потирая друг о друга зелёные ляшки. Шастун подъезжает к воде и смотрит на гладь воды, изредка нарушаемой выныриваниями рыб. Ни ветринки. Всё как будто замерло и затихло, даже сердце в груди не так колотится, как по пути, трава не колышется, птицы затаились в кустах и пескари перестали высовывать наружу серебристые рожи. Красота.. Сзади раздаётся щелчок затвора камеры. Антон смотрит через плечо на Арсения, держащего перед собой телефон. — И хуль ты фоткаешь? — Многим нравится фотографировать красивые и значимые места, — андроид опускает телефон, отключая его. Антон поворачивается к Арсению, снова к обрыву и понимает, что фотографирует он краснеющее зарево. — Ну так сказал бы, я бы отъёхал. — Зачем? — Да в смысле «зачем»? Потому что в кадре пятно темное будет, и вообще, — Антон думает, что нужно еще как-то аргументировать свою позицию, но Арсений перебивает: — Самое красивое и значимое место в Воронеже – ты. Шастун хлопает глазами, хмурится, вздёргивает брови наверх, открывает рот, чтобы что-то сказать, снова закрывает и в итоге не находит в своей голове ничего более подходящего чем возмущённое «чё?» — Ты – самое красивое и значимое место Воронежа, — повторяет Арсений, садясь на краю, свешивая вниз ноги, сразу касающиеся водной глади. — У тебя отвратное чувство юмора, — цыкает Антон и спускается с коляски, держась за железное плечо, чтобы не улететь в омут, садится рядом, прижимаясь к привычной, почти родной уже, искусственной коже. Арсений качает головой. Да, его чувство юмора совершенно односторонне и не гибко, как стальной штырь в каркасе многоэтажного дома, но сейчас он знает наверняка, что серьёзен, как никогда. Он смотрит на Антона, опустившего голые щиколотки в воду, разгоняющего мальков слабыми пошатываниями, на которые только и хватает сил. — Попов. — Да? — Ну вот чё ты на меня моргаешь? — Антон хищно щурит глаза, уже различая жёлтый поднимающийся диск за плоскостью воды. Он не видел взгляда андроида, но, почему-то был уверен, что он смотрит. Арсений молчит и наваливается на голову Шастуна своей, накрывая всклоченную макушку щекой. Что он может сказать? Ничего вразумительного. Он просто смотрит, потому что может. — Знаешь, Арс, — после пятиминутной тишины вдруг начинает Антон, — ты – единственная причина, по которой я просыпаюсь по утрам.