ARSeven: железный, но живой

Совсем рассвело. Арсений так ничего и не сказал с тех пор, как Антон прижался к нему. Они сидели молча, в смешении звуков лягушек, заскакивающих в воду с кочек-трамплинов, шуршания высокой травы за спиной, стрёкота кузнечиков, повисших на стебельках васильков. Антон слушал, как в вены на плече андроида доходит пульсация резинового сердца. Никогда бы задумался о том, что оно ничем не отличается от его собственного биения. Такой же стук, такое же сердце, только строительный материал другой, а люди всё романтизировали по своему обыкновению, но изменить этого ни Арсений, ни Антон не могут. Слишком всё это масштабно для двоих:  инвалида, который случайным образом раз в полтора года делает два шага и падает, и андроида, который не смотрит в зеркало, чтобы не напоминать себе о том, что сломан. Арс сажает заснувшего от однообразности момента Антона в коляску, с надеждой, что когда-то он снова встанет из неё сам, без влияния алкоголя, просто потому что сможет. Шастун покачивается на дорожных кочках, сопит, приоткрыв рот. Он заснул только потому, что впечатлений за день было больше, чем ожидалось, и стабильность сидения на отвесном берегу никак не повлияла, как изначально думал Арс. Антон устал. Теперь физически. В жизни асоциального студента, забросившего учёбу, без способностей к существованию и желания жить, слишком много событий произошло за слишком короткий срок, и всё из-за одной только неверно работающей машины. Арс изменил всё, в том числе самого Антона. Изменил настолько, что вместо ненависти к железу в нём появилось желание доказать самому себе, что тот же Арсений, Иван, миллиард других машин на улицах способны испытывать эмоции, но, почему-то, Арс усиленно доказывает обратное. Может потому, что Антон придумал всё сам, не опираясь на реальность? — Слушай, Попов, — бормочет Шастун, приоткрыв глаза, — а что будет, если андроид в кого-то влюбится? — Это невозможно, — Арсений поджимает губы – перенял привычку Антона, — априори. А если и случится, то датчики внутри засчитывают девиацию, и в течение ближайших пятнадцати минут приезжает машина с группировкой вооружённых сил. Тут же производится отключение, если оно возможно, и ути.. — Да всё, всё, — Антон замахал руками, обозначая нежелание дослушивать, — понял я. Понял. Интересная реакция. Арсений не понял и любопытства Шастуна касаемо этой области, и внезапной потери интереса, как только речь зашла об устранении. Ему, должно быть, просто жаль тех, кто отправится на пересборку. Иван, всё-таки, рассказал всё красочно и доступно, а может фантазия Антона нарисовала слишком яркие картинки. Но при чём тут любовь? У Арсения в голове уже масса неозвученных вопросов с муторным «почему?», но спрашивать как-то..стыдно, что-ли, несолидно. Он завозит уже проснувшегося Шастуна домой и снова начинается совершенно однообразный день, но уже с воспоминаниями о рассвете, встреченном на берегу, скрытом среди рядов ржи, который бывает не так уж часто.

* * *

Время тянется медленно. Настолько, что Антон не замечает никакой разницы между часами, проплывающими буквально перед глазами, в лице суетливого Арсения, снующего по комнатам с пылесосом и тряпками для протирания пыли: пять минут назад он был здесь, вышел, ходил где-то, снова вернулся, повторил незаурядные манипуляции по оттиранию пыли с оконной рамы, брызнул стекло очиститиелем, снова вышел, снова зашёл. Этот круговорот не кончается уже настолько долго, что Антон просто начал закрывать глаза, когда Арс шебуршался в тумбе и шкафах, раскладывая вещи по цвету, форме, размеру и смыслу своего бытия. В очередной раз, когда андроид оказался буквально перед самым носом, Шастун вздохнул и швырнул в него подушкой, чтобы привлечь внимание, хотя мог бы просто позвать. Странное распределение энергии, но не Арсению судить. — Слушай, пойдём во двор, на скейте покатаемся? — Антон перестал замечать, что любое действие обозначает, как действие двоих, подразумевая, что совершат его они с Арсом. Как это произошло, он не вникал, но  в этом есть смысл. Он уже не представляет жизни без участия в ней Арсения. Он обязателен в любом деле, даже если Шастуну надо облегчить душу, то он скажет «пойдёМ поссыМ», хотя андроид априори в этом не участвует, а скорее ждёт за дверью, даже если от спальни до туалета два оборота колёс. Его присутствие обязательно везде. Так решил Антон. Антон, который питает к плоду работы учёных, инженеров и программистов совершенно не рабочий интерес. — Шмотки заберём с алика заодно, — стандартная формулировка сокращённого названия вечной китайской сети магазинов, в которой есть ВСЁ – AliExpress.

здесь могла быть ваша реклама

— Скейт? — Арсений оставляет на окне тряпку, поворачивается к Антону, — Ты думаешь, получится? Он безусловно рад уверенности Антона, но выше оптимиста в нем играет реалист. — А ты что, не веришь в меня? — Антон, поднимается с кровати и, на удивление Арсения, встаёт. Шатается, хватается за стену, но не падает. Арс подрывается в его сторону, но останавливается и тут же прячет руки за спину. Шастун снова качается, и теперь уже падает. Арсений ловит. Ловит, практически подхватывая, так, что ноги не касаются пола. — Аккуратнее, — почти шёпотом выдаёт Арс, и Антон, нарочно завалившийся вперёд, согласно качает головой. — Ну так мы едем? — Едем, — кивает андроид, способствую скорейшим сборам. Антон обычно устаёт уже на этом этапе, но сегодня хочется на улицу, потому что пасмурно, но всё-таки тепло, он готов потерпеть. Единственное, чего он не понимает: на кой Арсений мажет его SPF-ом, если солнца нет? Что так рожа из рогожи, что эдак, ничего не меняется и один хрен – обгорает. Но, нужно признать, настройки Арса подогнаны удачно, и прикосновения кажутся очень мягкими и лёгкими, совсем не тяжёлыми, как могло бы показаться со стороны. — Да хватит меня жулькать, — Антон хватает жилистые запястья и разводит в стороны от щёк, чему Арсений не сопротивлятся, — отстань уже. — Нужно, чтобы крем впитался, — поясняет Арс, смазывая с родинки на носу излишек пальцем и перенося на щёку. — По дороге впитается, пошли! — зовёт Антон, снова поднимается на ноги и почти запрыгивает в коляску, укатывается в коридор, где быстро натягивает на не такие уж и тощие ноги новые кроссовки, которые теперь даже имеют смысл.

* * *

На почте всегда сношают мозги, но сегодня как-то по-особенному качественно, заявив Шастуну, что его посылка не прям уж его. Тем не менее усердием Арсения, вызнающего всё о возможных путях решения проблемы и неконтролируемой агрессией Антона, уже намного сильнее разозлившегося, чем та самая бабка в конце очереди, посылка была получена, и Шастун, наконец, забрал свою футболку. Прогулялись, устали, вернулись в квартиру, и, что естественно, Антон сразу чесанул за ножницами, чтобы разорвать уже примелькавшийся серый пакетик. — По моему, она того не стоила, — вздыхает Арсений, расправляя её на прямых руках. — Да чё это? Крутая, с черепом козьим, — протестует Шастун, — и всего полторы тысячи. — Нитки везде торчат.. Антон дёргает за нитки, торчащие из-под рукава, отрывает и наблюдает, как на пол, покачиваясь, отлетает синтетический рукав. — Уже не торчат, — поднимает он брови, заливаясь тут же смехом.

* * *

Время идёт, и на пятки наступает август. Всё уже желтеет, опадает и медленно подходит к логическому завершению тепла и плесканий по лужам, образовавшимся после грозы, только Шастуну кажется, что его жизнь начинается снова. Теперь он ходит, не наваливаясь на стены. Не быстро, не долго, но круги по квартире с утра нарезает, особенно, когда голоден, когда ищет любимые носки с утками или пытается вывести из равновесия Арсения, всё меньше и меньше реагирующего на такие выпады. Антон чаще стал капать на мозги, чаще дёргать по пустякам, чаще провоцировать. То ли от того, что стало скучно, то ли потому, что Арсений никакой, то ли он хочет верить, что Арсений ещё «ого-го» и только прячет эмоции. — Попов, — зовёт он из кухни, спалив очередную яичницу, — а где мочалка железная? — Для сковороды с антипригарным покрытием решетка не подходит, — Арс появляется в дверном проёме, — тефлоновый слой может стереться, и тогда.. — Да, помню я, зубами придётся отскребать все мои кулинарные шедевры. — Антон картинно закатывает глаза, всердцах швыряет вилку в раковину, — Я сегодня к Ире иду. Договорились выпить, поболтать там, в караоке поорать. — Тебе нельзя пить. — С чего хоть нельзя-то? Всё мне можно, Пашка разрешил. Добровольский действительно не выявил противопоказаний к употреблению в допустимых количествах, только Арсений в это не верит. Как можно поить человека, находящегося на грани жизни и смерти? —Почему ты тогда умираешь? — Не умираю я, — рычит Шастун, так и не позавтракавший этой злосчастной яичницей, в третий раз сгоревшей до тла. Он и без того сквернохарактерен, когда голоден, а тут ещё и Арсений с какими-то идиотскими вопросами. Очевидно же, что он жив, если он тут стоит и соскребает остатки яиц в пакет для мусора, всё ещё висящий на стене. От чего-то никто не собирается покупать ведро, как все порядочные люди. — Тогда почему твои анализы снова дают плохие результаты? — Арсений проходит внутрь. Шастун молчит, надменно выгнув бровь. Почему? О, Антон знает почему, только вот сказать Арсу это в глаза как-то стыдно, что-ли. Он, всё-таки, старался. — Потому что я соврал тебе, — Антон разворачивается, ведя плечом, хмурится и выдаёт со всей честностю, — Я хотел увидеть твои эмоции. — Это жестоко, — Арсений смотрит в душу, прищурив свои невозможно синие глаза. — Жестоко быть настолько холодным! — почти выкрикиват Антон, кинув и сковороду в мойку, от чего она, естественно, звенит, — Я пытаюсь думать, что ты живой, а ты просто железка, как я и думал с самого начала! Заставил, блять, меня поверить в то, что ты такой же как я, а я повёлся. И кто же, интересно, жестокий на самом деле? — Я не собирался врать тебе, что имею чувства, — Арсений загнан в тупик, — и даже не думал убеждать в обратном. Антон знает. Антон заметил. Антон понял. Пожалуй, действительно сложно не заметить резкого перехода от сердечной улыбчивости и объятий, до холодного расчёта, который пугает неймоверно даже самого Арсения. Он, если так подумать, эгоист. Он не ради Антона меняет своё «Я», только для себя. Только ради того, чтобы не бояться себя в зеркале, чтобы не обманываться, не чувствовать себя выше, чем он есть, не чувствовать себя человеком. — Не собирался? — Шастун, кажется, смягчается, — Ну так и без твоих сборов отлично всё получилось, — нет, показалось. Антон настроен всё так же скептически, — Ты думаешь, я из вредности тебя бесил всё это время? Я хотел, чтобы ты был живым! Я хотел, чтобы у меня был шанс! Кажется, он болтнул лишнего. — Шанс на что? — не понимает Арсений, тут же выпавший из разговора. Шастун молчит. Молчит, буравя взглядом. Как оказалось, он ощутимо выше, когда стоит, поэтому Арсений ощущает себя жалким созданием под давлением зелёных глаз. Его уличили во лжи. Его уличил во лжи тот человек, которому он отдал свою железную душонку. Тот, к ногам которого положил свое существование. Тот, к кому относится явно теплее, чем положено. Это ведь намного хуже, чем соврать первому встречному, даже если ложь будет глобальнее. — И Эда ты никогда не заменишь. — Антон ранит в самое сердце, переводя тему. Он не собирается продолжать разговор о каких-то шансах, которых даже теоретически нет, — Он хотя-бы вид делал, что любит меня. Арс в очередной раз загнан в тупик,  резиновое сердце гоняет голубую кровь по жилам в разы быстрее, на глаза бы даже навернулись слезы, но увы, их не предусмотрели. Однако Антону показалось, что у его век скопилось влага. — Простите, — Арсений прячет лицо, опустив голову. Стыдно. Стыдно, что не смог оправдать ожиданий. Стыдно, что он на самом деле только делает вид. Вид, что не любит Антона. Он не знает, что есть это странное слово «любовь», но для него оно означает что-то большее, чем слияние душ, тел, мыслей. Да, бывает большее, потому что у него нет души, нет нервных окончания и он не почувствует радостей прикосновений двух тел, и мысли его от человеческих всё ещё отличаются. Для него любовь, это когда весь твой смысл концентрируется в одной точке, и эта точка – определённый человек, которого больше не может быть, только один, только раз, только неосознанно и нечаянно, только ненавидя себя за это, только сейчас, только Антон. И так невыносимо тоскливо от того, что приходится врать и ему, и себе. — Ненавижу тебя, — бросает Шастун, проходя мимо, заваливается и падает в руки Арсения снова, но тут же отталкивается, встаёт и идёт дальше. — Куда вы? — удержав металлическое дребезжание в голосе оборачивается Арс, шагая за ним. — Да оставь ты меня, — сплёвывает Антон, почти пихая Арсения, — Хочу побыть один, — он натягивает кроссовки и скрывается в подъезде, хлопнув дверью показательно. Арсений остаётся один перед зеркалом и  дверью в счастливое существование. В зеркале он себя видит, а вот в счастливом будущем уже нет. В зеркале он неизменен, а в счастливом будущем стёрт даже образ, набросанный и без того жёстким карандашом. Шастун спускается на площадку под домом и падает на качели, вытягивая уставшие ноги. От подъезда дойти недалеко, но на его неокрепших спичках – тяжело. Голова гудит, ноги гудят, язык жжёт от жестокости сказанного. Хотел ли он говорить об этом? Нет. Хотел ли он сравнить Арсения с Эдом? Нет. Хотел ли он обидеть его? Нет. Думает ли он, что Выграновский лучше? Нет. Хочет ли он сейчас помыть рот с мылом? Да. Да. Да! Даже с хлоркой. Арсений, даже если не чувствует ничего, не простит его. Антон анализирует пристыженное «простите». Простите – не прости. Это не то. Это показатель того, что Арсений больше не спросит ничего, что Арсений больше не доверяет, что Арсений никогда не простит ему этого выпада. Не плевать ли? Плевать. Он железный, он все перенесёт, ему не в первый раз терпеть ужасный характер Антона. Злого Антона, агрессивного Антона, токсичного Антона, которого он поставил на ноги. — Дядь, а ты чё тут? Качель-то детская. Антон опускает глаза и видит мальчишку – без метра сантиметр, лет пяти-шести. Щуплый, маленький, с пронзительным голосишкой и раскосыми глазами, в полосатой шапке. — Да вот, сижу, — неловко как-то отвечает Антон, — Там ещё одна есть, малой, качайся. — Да я не за этим, — отмахивается ребёнок, и продолжает, картавя, — Чё грустный такой? — Так, —вздыхает Шастун, — опуская голову, — поругался кое с кем. — За дело? — мальчишка щурится, прислоняясь к железном столбу плечом. — Не знаю. Ещё не понял, — Антон кусает губы, — За дело, наверное. — А если за дело, то почему грустишь? Шастун пожимает плечами, и чужой сынок вгрызается слишком осознаным взглядом в лицо. Не за дело он наехал на Попова. Просто так. И мальчик, кажется, понял. — Этот человек тебе дорог, да? — Ха-ха, человек, да, — смеётся Шастун, но смех стихает и завершается тихим, каким-то обречённым выдохом, — дорог. Да. — А если дорог, то почему не извинишься? — пацан деловито складывает на груди руки и в непонимании наколоняет голову, — Знаешь, дядя, если обижаться и ссориться, то жизнь очень-очень быстро закончится, почти не начавшись. Это совсем не весело, когда вместо того, чтобы утром проснуться и есть блины, радуясь тому, что встал, ты живёшь по инерции, по инерции ешь те же блины и по инерции ругаешься со всеми, кто есть рядом только потому, что так привык. Если тебе дорог тот, с кем ты ругаешься – прости его, даже если он не прав. — мальчик говорил обо всем с совершенно серьёзным видом, ни на секунду не задумываясь, будто бы каждый день, каждому встречному читает простую истину: жизнь кончается быстро. — Умные, однако, дети нынче. Я вот, когда был маленьким, не знал, что такое инерция, — Шастун закидывает ногу на ногу, на верхнюю опирается руками, — А ты чё, бесстрашный что-ли, к незнакомым дядькам подходить так с бухты-барахты? — Ага, — весело соглашается мальчишка, — А ещё мама говорит, что я пришибленный. — Бывает, — улыбается Антон, потрепав пацанёнка по голове, — А ты чё в шапке? Жарко же, лето. — А, так у меня лейкимия. Мама сказала носить на улице, чтобы пальцем не тыкали. У Антона внутри всё похолодело. — Как лейкемия? — выпал он, оставшись с приоткрытым ртом, — А как же вырасти, стать пилотом, жениться и воспитать сына? — Не, это не по мне. Я футбол люблю, но мама сказала, что скоро умру, поэтому нет смысла тратиться на секции. — Какая экономная мама, — Антон обречённо свёл брови, глядя на совершенно не расстроенного мальчишки, буззубо улыбающегося тонкими губёшками, с глазами, осознанными до невозможности, — Тебе не грустно? — Нет, а должно быть? — ребёнок наивно похлопал по-детски пушистым ресницами. — Нет, нет, — покачал головой Антон. Лучшие люди всегда умирают рано. Умные люди всегда умирают рано. Хорошие люди всегда умирают рано. Наверное, именно поэтому их так мало. Выживаемость стремится к абсолютному нулю. — Жизнь кончается быстро, поэтому я буду радоваться той, что есть. Пока, дядя, — дочитав мораль, мальчик побрёл с площадки, будто бы был тут только ради этого разговора. Он оставил Антона наедине с жажужащими ещё громче мыслями на просторах разума. — Пока, мальчик, — почти беззвучно пробубнил Антон, вцепляясь тонкими пальцами в отросшие снова кудри. Что он думает делать? Бежать домой. Если не бежать, то быстро идти. Если не быстро идти, то хотя бы просто идти, чтобы дойти когда-то, придти и молча сесть рядом, как всегда положить голову на плечо и сделать вид, что так и надо? Снова продолжить любить то, что никогда не полюбит в ответ? Это же, блять, не рабочий интерес. Это что-то больше, что-то масштабнее, что-то теплее. Если подумать, то это даже неинтересно, но зачем-то ему нужно. Антон заползает в квартиру, уже едва переставляя ноги. В квартире пусто. Настолько пусто, что даже холодильник не гудит. Он что, ушёл что-ли? — Арс, ты тут? — Антон, уже держась за стены, еле-еле движется, и не находит ничего, напоминающего о присутствии Попова, — Арс! Остаётся только надеяться, что он появится. А вдруг он обидился и ушёл насовсем? А вдруг он ушёл и ему какой-нибудь правоохранительный бульдозер по голове проехал? А вдруг он от стресса отключился? — А-Арс! Антон находит сигареты, спрятанные от Арсения самым качественным образом, к которым он не притрагивался почти полгода, выползает с ними на балкон. Арсений здесь. — Ты тут, — с облегчением выдыхает он, тут же пристраиваясь к остывшему от порывов ветра телу сзади, обнимает, прижимается грудью к лопаткам, ссутулившись тычется в короткостриженный затылок лбом, — тут.. Я думал, ты ушёл. — Как я могу уйти от вас? И правда, как? Он не может оставить Антона с самим собой, потому что об этом попросила Майя, потому что он нуждается в этом, потому что не хочет сам. — Ты обижаешься? — Нет. — Я всё равно попрошу прощения, — Шастун крепче тискает кофту, надетую на андроида. Ему сложно говорить, сложно извиняться, потому что он всё ещё не уверен в себе и своей неправоте, хоть я понимает, что поступил, как сволочь, и будь Арсений человеком – уже ушёл бы, ровно так же, как если бы был девиантом. От этого язык поворачивать ещё труднее. — Просите. — не дрогнувшим голосом выговаривает Арс. — Только не сейчас. — Хорошо. — Арс, — Шастун трётся щекой о затылок Арсения, набирает в лёгкие воздуха столько, сколько может вместиться или даже больше. — Да, Антон Андреевич? — Арс наконец кладёт свои руки поверх пальцев Антона, сцепленных где-то на груди самого Попова. — Я люблю тебя. — А я Вас – нет.