ARSeven: железный, но живой

«а я вас нет». Почему это настолько больно? Антон же знал, что Арс не может любить. С самого начала знал, да и андроид подтвердил это, рассказав о датчиках внутри системы, которые реагируют на любое проявление эмоций. Если бы он любил Шастуна, то его бы уже не было рядом, поэтому пусть так, пусть его не любят, пусть Арсений только железяка, пусть он действует по программе, лишь бы он остался рядом. Антону не в впервой расставаться с важными для себя людьми, но, пожалуй, к такому нельзя привыкнуть. Да, Арсений не человек, но так сложились обстоятельства – он стал невозможно дорог Шастуну, и, наверное, это даже неудивительно. В конце концов, именно он вдохнул в него жизнь и заставил двигаться вне стен собственной тюрьмы, Антоном же и придуманной. — Я знаю, — Антон глотает ком, вставший под самыми гландами, крепче прижимается к Арсению сзади, жмурится, чтобы не выпустить слёз. Он давно не плакал. Не время портить статистику. Шастун опускает голову на влажное плечо – моросит дождь, — Просто будь со мной. — У меня есть выбор? Арсений нарочно давит на больное, делает вид, что если бы только мог, сразу бы скрылся где-то. Он не хочет, чтобы Антон ощущал себя ненужным, нелюбимым. Этот хрустальный мальчик достоин большего, достоин живого, из плоти и крови человека, который даст ему всё, чего никогда не даст прислуга-Арсений. Антон думает, что испытывает что-то, только потому, что Арс единственный, кто трётся рядом, и, за исключением Майи, что-то делает для него. Таковы ведь людские реалии: любят тех, кто полезен. И кто докажет обратное? Никто. Даже сам Антон не сможет. Он не знает, когда случился мировой переворот внутри его головы, когда революционеры решили, что самое время ему – дураку, снова влюбиться. — Нет. — шепчет Шастун, осознавая, что дрожит. Ноги – от усталости, руки – от волнения, сердце – от неразделённости и без того безнадёжного чувства. — Заходите в дом, вы замёрзли. И правда – Антон вымок уже насквозь, как и Арсений. Балкон не крытый, и Шастун, торчащий из-за спины андроида, стал хорошей мишенью для капель, разворачиваемых ветром прямо в лицо. — Я устал, — всхлипывает Антон, слизывая с губ посоленевшие капли, смешавшиеся с потом. Арс разворачивается, берет Шастуна, уже безвольной тушкой висящего на нём, на руки, заносит в комнату, где заворачивает в полотенце и усаживает к батарее на бесформенное кресло, набитое пенопластовыми шариками, и уходит за феном, чтобы высушить мокрые кудри до того, как Антон простудится. Шастун прижимается боком к рёбрам Арсения, раздувающего влажные прядки волос, закрывает глаза и почти не дышит, слушая, как за рёбрами стучит сердце. — Зачем андроидам рабочее сердце? — Для большей реалистичности, — выдыхает Арсений, — Никакой важной функции оно не несёт. — То есть, если оно сломается, ничего не изменится? — Вероятно, нет, — Арс аккуратно уложил просохшую чёлку на бок, — Андроиды от разбитого серца не страдают. — выключил и отложил фен. В этот момент Антону стало даже жаль, что он не андроид. Арсению же было жаль, что он не человек. Будь в жизни хоть немного больше справедливости, у них был бы какой-то шанс. Может, его и упоминал Антон, когда заговорил о непробиваемости Попова? Вечером ничего не изменилось: Арсений уже по привычке лёг с Антоном, когда он собрался спать, чтобы его не мучали кошмары, а Антон, в свою очередь, по обыкновению закинул на него ногу и ткнулся в грудь носом, уползая вниз с подушек так, что бездействующая нога почти на четверть свисла с края. Арс разглядывал заснувшего Шастуна, надеясь, что ночь будет длиннее обычного, чтобы хоть сейчас подумать о том, что случилось сегодня. Он понял одно: Антон думает, что любит его. Он не знает, что с этим делать, как вести себя, но наверняка ясно одно – он не должен давать надежду на то, что это хотя-бы теоретически может быть взаимно, чтобы не делать Шастуну больнее, чем есть сейчас. Он так долго тянул его из омута страданий, а сейчас осознал, что тянул этим ещё глубже, на дно. — Прости, Антош, — губами шепчет Арсений, кончиком носа откидывая пряди ото лба Шастуна. Он виноват. Виноват во всём, что теперь произойдёт или не произойдёт с Антоном. Он любит его больше, чем может любить машина, больше, чем может любить животное, больше, чем может любить человек, но ни за что не признает этого.

* * *

— Внуча, родной, помоги бабушке донести продукты, а? — раздаётся мягкий, чуть хрипловатый голос из-за спины, — Пенсию получила, закупилась, а рассчитать – не рассчитала. Спина уж пополам складывается, миленькой. Женщина говорила в привычно старческой манере, иногда выдавая уральский говор. Приезжая, вероятно. Или просто так сложилась привычка. Или..или Арсению знать необязательно. Арсений оборачивается, думает, стоит ли. Дома, в конце-то концов ждёт голодный Шастун. Почему он рассуждает о нём, как о домашней кошке? — Вам далеко, бабушка? — Да что ты, что ты! — затараторила бабулька, опасаясь потерять потенциального помощника, — Вот, две улицы отсюда. Арс поджал губы, задумался: пятью минутами больше, пятью минутами меньше – вряд ли Антон умрёт с голоду за это время, а старушка, чисто теоретически, может, поэтому.. — Конечно, давайте, — андроид протягивает руку за пакетами, которые женщина с облегчением ему вручает и стряхивает жилистые руки. Прикидывает вес – килограмм пятнадцать на оба пакета, — Как вы только их несли? Тяжёлые. — Да так и несла, родной. Пойдем, пойдём, — старушка подмигивает хитрым зелёным глазом и спешит к дороге, переставляя иссохшиеся ноги под подолом пёстрого платья поочерёдно с деревянной тростью. Арсений идёт за ней, надеясь поскорее вернуться к своему изначальному маршруту. Квартира бабульки оказалась, как она и сказала, совсем рядом. Не прошло и пяти минут пути, как они уже поднимались на лифте на седьмой этаж бежевой новостройки. Интересно, а как она поднимается, если сломан лифт? Хотя, должно быть, новостройки таким не страдают. — Ну, спасибо, дорогой, — благодарит бабушка, уже когда Арсений ставит за порог квартиры два зеленых пакета с идентичной надписью «Экологично», — Тебя как зовут-то миленький? — Арс.. — язык почти довернулся, чтобы добавить «ений», но андроид себя одёрнул, — Просто Арс. — Приятно, касатик, приятно. А я – Лариса Брониславовна, — женщина расплылась в золотозубой улыбке – явно старой закалки, — Зайди на минутку, я тебе денежку дам, — она поманила его рукой внутрь. — Не стоит, Лариса Брониславовна. Я пойду, меня ждут. — Арс шагнул назад, слегка опустив голову. — Погодь, родненький, — бабушка ухватила его за рукав, — Хоть расставить тогда помоги, а то так и прокиснет всё. У меня, кажись, давление подскочило. Голова, что-то, кружится, — женщина схватилась за седые волосы, пошатнулась и шагнула внутрь, — Мне бы полежать, а ты быстренько в холодильник закинь, что портится, да ступай. Арсений вздохнул, кивнул и шагнул внутрь. Пожалуй, это была одна из самых главных его ошибок – с боку чиркнул складной нож, содрал селиконовый пласт «кожи», и к экзоскелету прислонился оголённый провод в чьей-то руке, обтянутой резиновой перчаткой, пропуская ток по всей системе. Арсений пошатнулся, прижался плечом к стене. Перегревшаяся плата дала сбой и пошла на перезагрузку. Перед глазами встала синяя пелена, и только гогочущий мужской голос давал понять, что Арс ещё не сгорел изнутри окончательно. Так и помогай людям.

* * *

Шастун, раскинувшись по всей кровати, что-то листает в телефоне. Арсения нет уже третий час, а вставать так и не хочется. Как-то долго. Обычно он возвращается в течение получаса, а сегодня.. Может, он с концами ушёл? Всё ещё обижается, а может боится Антона, потому что не понимает его чувств? Или что-то случилось? Антон даже не предполагает, что что-то пошло не так во время привычного прохождения маршрута от квартиры до пятёрочки. Не предполагает ровно до того момента, пока не начинает темнеть, а Арсений так и не появился. Шастун успел запихнуть в рот завалящееся яблоко и целых три сухаря из батона с изюмом, позвонить в отделение полиции, собраться и выйти из квартиры, чтобы разыскать Попова, только что разлепившего едва-ли открывающиеся веки. Если бы только его железная голова могла болеть, то сейчас бы он просто взвыл от гула в ней. Перед глазами поплыло и собралось по пикселям в изображение. — Ну, красавчик, проснулся? — гоповатый мужчина в перчатках сидит перед ним, щурясь из-под опущенных бровей. — Что вы планируете со мной сделать? — оглядывая безобидную кухонку хрипит Арсений. Очевидно, подгорели связки. Что с ним можно сделать? Разобрать и продать по деталям или обнулить и толкнуть на рынке целиком, но нелегально, а значит дешевле. — Да посмотрим, — потягивается второй, заходя в комнату, — Нам тебя главное впарить подороже, а как – сердечно похуй. Арс опускает тяжёлую голову, прикрывает глаза. В комнате горит свет, а значит, уже темнеет. Шастун так и ждёт его? Или, может, всё таки встал и поел сам? Лишь бы дом не спалил и сам не сгорел. Потенциал к этому у него явно был. Что делать-то теперь? Может, сказать, что у него есть хозяин, и теоретически он может его выкупить? А стоит ли? Так ли он теперь нужен Антону, когда он может ходить, вернулся в социум и даже, вроде, радуется жизни? Антон стал самостоятельным мальчиком, и до жизни с пометкой «полноценно» ему ещё неделька-две, и всё. Арсений ведь был с ним только ради этого. Только ради того, чтобы Антон мог жить. Только ради того, чтобы Антон жил. Только ради того, чтобы Антон хотел жить. Сейчас он не нужен, и всё, что он будет делать, принесёт больше вреда, чем пользы. Он будет делать Антону больно, пока тот не перестанет думать о том, что любит его. А думать об этом перестать намного легче, когда его не будет рядом. Его вообще не будет. Да, всё правильно. Всё так, как надо. Антон жив, счастлив, ходит, Арсения нет, он не боится навредить кому-то. Все так, как изначально должно было быть. — Какие ж вы, железки, тупые. Ведётесь на любую херню, — гогочет первый, раскалывая орех, зажатый между зубов, ударом снизу по челюсти, — Бедная старушенция, пакеты у неё тяжёлые, да-да.. — Слышь, Синий, а давай его на рынке толкнём? Неплохо так срубим. — Не Синий, а Сизый, — отвешивает он подзатыльник, — попробуем, попробуем. Запчастями меньше выйдет, а так и возни меньше. Сотрут ему настроечки, и всё, жизнь легка. Арс потирает ладони, скованные за спиной, не поднимает глаз и катает мысли в голове, снова и снова приводящие к Шастуну. Он ждёт. Ждёт, когда из его головы исчезнет навязчивый образ худощавого зеленоглазого парня, улыбающегося, нацепляя на его голову венок из сиреневых веток. Ждёт, что Антон исчезнет из его памяти, а он – из памяти Антона. Им обоим так будет лучше.

* * *

— Попов, сука, куда ж ты рассосался, — Антон еле как спускает с лестницы коляску, ставит на тротуар и выдыхает, — в какой пизде мне тебя искать?  Обкатав весь квартал, Антон останавливается в парке, у отцвевших кустов сирени, хмурится, сводя к переносице брови. Где Арс? Хочет ли он, чтобы его нашли? Нужно ли его искать? Безусловно нужно. Чтобы знать, что он цел. Что бы не было между ними, Антон должен знать, что с ним будет всё хорошо. Антону нужно видеть синие глаза напротив своих с утра, но он готов заменить их на лягушачьи пуговки, если Арс не хочет быть с ним рядом. Да, Антон не отпустит его, если он придёт, но  сейчас он думает, что мог бы. Шастун залазит в сеть, надеясь наткнуться на объявление о пропаже андроида. Нет ничего удовлетворительного. Вылазит сайт, где продаются части: руки, ноги, глаза, зубы, пальцы, платы. От безнадёги Антон влазит и туда: может, увидев глаз Арса, он успокоится и поймёт, что искать больше некого? Глупо. Он же так и  подохнет в коляске, захлебнувшись собственными слезами и соплями в истерике. Бессмысленное листание ленты не увенчалось успехом, и Антон уже собрался сворачиваться, как увидел чернявую макушку и листнул вниз. — Ты! — почти взвизгнул от радости Шастун, открывая объявление. Товарищи, написавшие его, говорят, что вернут за вознаграждение, так как занимались починкой. Антон пишет, что заберёт его, и едет по адресу, отправленному заявившими практически сразу, уже не дожидаясь больше никаких ответов.

* * *

Арсений остаётся на кухне один, в абсолютной тишине, хотя за стеной горлопанят товарищи Сизый и неизвестный с фингалом, бьют стаканы из которых только что хлестали настойку на вишнёвый костях, приготовленную старушкой-одуванчиком. То ли стены стали делать не из картона, то ли в голове у него воцарился вакуум, не пропускающий звуковых волн. Откинулся назад, уставился в потолок, думает.. Думать не нужно, но, зачем-то, думается. Раз уж думается, то нужно о хорошем. Ему-то вряд ли светит хоть что-то из спектра «благополучно», а вот у Антона вполне может начаться счастливая жизнь: он найдёт человека, которого полюбит, найдёт работу, займётся спортом или ударится в рукоделие, заведёт кошку, раз так хотел, наконец будет спать спокойно, не мучаясь с кошмарами, не заменяя ощущение спокойствия на присутствие квакушек с одной стороны, и андроида с другой. Арсений даже улыбается, представляя счастливого Шастуна. Вспоминается тихий голос под ухо, тут же разрывающий тишину, будто бы Антон говорит с ним сейчас, а не тогда, на берегу. «Знаешь, Арс, ты – единственная причина, по которой я просыпаюсь по утрам.» Улыбка тут же отпадает от губ, и Арсений проваливается в темноту, в которой кроме ночных криков и звонка разбивающегося светильника нет ничего. Звук зациклен, влетает из одного уха в другое, постоянно возвращаясь к исходной точке. Арс понимает, что начинает сходить с ума. Остатки прожаренной платы дребезжат, вот-вот норовя расколоться. Что, если он важнее, чем хочет думать? Что, если Антон без постоянных тычков в бок перестанет двигаться? Что, если Антон без него умрёт? Арсений бьётся головой о батарею, надеясь выбить круговорот вопросов из головы, распространяет звон в соседние комнаты. — Мне нужно поспасть домой! — выкрикивает он, хрипя, стучит в стену ногой, — Домой! Он бы остался, он бы перетерпел расчленение на части, перетерпел бы и стирание памяти, пусть Антон – смысл его существования, без Антона нет жизни и нет смысла, он бы вытерпел, только с условием, что он будет жив и счастлив, а будет ли это – может зависеть и от самого Арса. Он поднимается на ноги и скидывает гранёные стаканы с номерами на донышках и новомодный электрический чайник, опрокинув стол. — Смотри, Шур, — Сизый заглядывает в дверную щель, подзывая второго, — А красавчик-то, походу, башкой тронулся. — Нам бы его сдать, слышь, — подхватывает Сизый, — За девиков дают как за двоих новых. — Ага, — кивает Шура, — Ещё и у ментов авторитет заимеем. Герои типа, ха! — Да сделайте вы что-нибудь, пока он мою кухню не разгромил! — встряла Брониславовна, — Так и до сервиза китайского доберётся, гад подколодный! Арсений всеми возможными способами привлекал внимание, не замечая, что операция уже прошла успешно. Ему страшно. Страшно, что с Антоном что-то случится. Страшно, что он не успеет. Страшно, что его не услышат. — Да щас, щас, двести двадцать в шары, и как миленький ляжет! — гогочет Сизый, подтягивая перчатки. — Э, родной, много, — тормозит второй, — у него ж перегорит всё, и попробуй докажи, что он девик. — Истину глаголишь! — Сизый икнул, потянул провод из коридора к себе, и на ему одному понятном приборе крутанул колеско, — Эй, товарищ, погоди, не круши, Халк, ептить, — кричит он в щелку, чтобы добиться внимания, — Выпущу щас, дуй сюда. И наивный Арсений верит, делая шаг навстречу. Он надеется, что у него есть шанс. — Повернись-ка, я тебе хуйню эту сниму, — он пальцем очерчивает круг. Андроид разворачивается спиной, уже планируя, как добежать до Шастуна, как сократить путь и быстрее оказаться в квартире, но вместо вожделенного щелчка снятых кандалов получает ещё разряд в скелет, отключающий сознание, и, похоже,  полностью уничтожающий виток программы, отвечающий за несгибаемость характера. Арсений снова падает, теряясь в пространстве.