ARSeven: железный, но живой

Антон доезжает до назначенного района уже в двенадцатом часу, потому что нёсся, сломя голову, но на другой берег. Какой барыга поставит постоянный адрес проживания на каком-то не менее барыжном сайте? Только совсем тупой и зелёный. Эти же промышляют давно и по-крупному, значит, на такую глупость не попадутся. — Блядство какое! — возмущается он, когда наконец видит СМС «Мы не на точке сейчас».  Вдогонку прилетает «Будем часа через два», и Шастун, негодуя, записывает голосовое, — Инвалида ночью по Воронежу гоняете! Никакого профессионализма. Антон остается у подъезда, стуча зубами. Ночи уже не такие тёплые, как раньше, а кофту он взять не додумался, надеясь вернуться раньше, чем станет совсем холодно. Время тянется убийственно медленно. Шастун считает звезды, вынырывающие из-под подъездного козырька. Район пустой, и, как-то странно, что никто не спешит домой  с поздней смены, никто не несётся с пьяной тусовки, да и свет в окнах не горит. Ну, может, тут живут какие-то бабульки, которые ложатся в восемь? — Эй, мальчик, не нас ждёшь? К Шастуну, уже практически окоченевшему через три часа, вместо обещанных двух, подгребает пара незнакомых силуэтов, пошатывающихся, отталкиваясь друг от друга плечами. Не совсем отбитый на голову Сизый запомнил, что в том самом гневном голосовом Антон назвал себя инвалидом. Значит, он, но для пафоса можно и переспросить. — Ну, если вы пиздите андройдов, то да, вас, — щурится Антон, разглядывая лица под затянутыми шнурками капюшонами. — На минуточку, уважаемый, — ведёт бровью Шура, — мы не спиздили, а культурно пригласили на чай с машинным маслом. — Но за базар ответишь, — подмигивает Сизый, ехидно гыкает, плюёт в сторону жвачку и бьёт под висок, чтобы не проломить череп, но заставить мозг стукнуться о стенку коробки и на секунду-пять-сорок отключиться. Антон дёргается в сторону, надеясь увернуться, но не рассчитывает и бонусом прикладывается скулой о железную балку, держащую козырёк, величественно торча из земли облупленным ржавчиной телом. — Лять, вот еблан, — смеётся Шура, хлопая по плечу товарища, — Хватай его, пошли. — Да куда ты торопишься? — потягивается Сизый, — Райончик тихий, менты уже наши, этот ещё долго не очухается. И, к огромному огорчению Шастуна, он прав. Никто не помешает происходящему. Или потому, что пройдёт мимо, или потому, что даже мимо не пройдёт. Глушь.. — Братух, у него кровища из еблища течёт, — довольный своими поэтическими данными подмечает Шурик, усаживаясь на согнутых ногах, в привычной каждому дворовому манере. — Да вся-то не вытечет, — ухает Сизый, закидывая обмякшую тушу на плечо, — Рижская мать, а он длинный. Возьми ноги, чтобы не шаркались. Сам он ростом не то, чтобы совсем не вышел, но явно был ниже стандарта. — Да он один хуй их не чувствует, — Шура отмахивается, чтобы не утруждать себя помощью в переносе Антона на один из этажей, — Ногой больше, ногой меньше, ха! Оба захлёбываются мерзотно-прокуренным смехом, и в порыве их пошатываний Антон бьётся головой о стену подъезда, сдирая старый слой синей краски, тут же крошкой застрявающей в кудрях. — Э, блять, кривой ты пиздожуй, — икает Шурик, — ты ему головёшку так раскрошишь. За что денег-то дадут, а? За мозги его? — Каких денег? — Сизый моргает, со всей киношной медлительностью разлепляя глаза, чтобы донести всё непонимание. — Которые мы попросим за него, как выкуп, Синявка, — Шура юркнул под руками подельника и зашагал наверх, — пошли, пока он не очухался. — Аа! — понимает Сизый, — Раз он инвалид, значит вряд ли заработал на андройда сам, да, братка? Шура раздражённо кивнул, подтверждая, на его взгляд, и без того очевидное. Из кармана джинс Шастуна выпадают ключи и с треском несутся, кувыркаясь, по лестничной площадке вниз, собирая все окурки и пыль со ступеней. Шура снова поднырнул под Сизого и наступил на самый край брелка из тонкого китайского пластика. — Сизик, — окликает он, крутя связку в руках, — у жмурика-то нашего адрес на ключах. О, боже.. Антон позаботился о собственной безопасности, ещё когда кутил в Воронежском клубе ночью, а утром просыпался в Казани, и, соответственно, мало что помнил, даже из собственной боиграфии, только теперь этот его «обезопашивающий ход» играет на руку уже совсем не ему. — Вот где мы возьмём паспорт нашему красавчику, — наконец понимает Сизый, облизываясь в предвкушении вкуса денег, почти сразу измеряющих свое количество в бутылках крепкого алкоголя. — В точку, мой дальновидный друг, — Шура уже в третий раз проскальзывает мимо товарища и идёт наверх, весело раскручивая на среднем пальце кольцо, обвешанное ключами, — Щас закинем его и сгонзаем до хаты. Совсем скоро Антон оказывается пристёгнут к ржавой трубе батареи, а товарищи-бандиты едут по любезно пропечатанному на куске пластмассы адресу, кое-как вписываясь в крутые повороты на объездной дороге. В квартире Шастуна очень скоро не остаётся и намёка на наведённую Арсением с утра чистоту: пол истоптан грязными после вчерашнего дождя ботинками, вещи из комода выворочены на пол, ящики чуть ли не разломаны, как и посуда, выпавшая из серванта, где Шура и Сизый тоже пытались найти паспорт, в этот раз вполне успешно. — Нашёл! — злорадно хохочет Шурик, хлопая синими корками документа по раскрытой ладони, мерзотно растягивая гласные, — Нашё-ёл! Сизый гогочет где-то рядом, уже ощущая шелест разноцветных бумажек в руках. У таких ребят страсть к шуршанию налички в карманах, под футболками, мастерками и даже в трусах. — Погнали, пока красавчик там им всю ментуру не разнёс, — облизывается наконец Шура, довольный внезапным успехом, — Ща подтвердим, что он наш, и всё, плачь, Палёная Водка. Встречай нас, Вискарь и Армянский Коньяк! — Раздевайтесь, девочки, мы едем! — подхватывает Сизый, упоённо прищурившись, и вываливается в подъезд, тут же скатываясь по перилу вниз.

* * *

— Так и знал, что он не в себе, — кивает полицейский, где-то в начале апреля допрашивавший Арса после внезапной попытки спасти ребёнка. Он никогда не доверял ему и хоть сейчас бы прострелил ему голову сам, чтобы наверняка избавить мир от одного из тысяч девиантов, если бы не приказ об обязательной экспертизе и отсутствие должных полномочий. — Когда, вы говорите, мы сможем получить компенсацию от государства? — облизывается Шура, опираясь прямой рукой на угол стола, — С процентами, конечно. Всё-таки, сдаём, как вторичное сырье, а это тоже в копеечку влетает. — Мы свяжемся с вами, как только что-то узнаем, — сквозь зубы цедит капитан. Он бы и сам не прочь сцапать деньжат за чью-то поломанную голову, — Оставьте контактные номера, пожалуйста. Сегодня и Шура, и Сизый ушли ни с чем, напихав в карманы надежду на то, что их не обманули типы вроде их же самих.

* * *

Антон просыпается в оглушающей тишине. Ужасно болит голова и саднит ободранный в подъезде лоб, отбитая о балку щека и руки, слишком туго перетянутые стяжками. Картинка перед глазами плывёт, образуя из желтоватых фонарных бликов на стене чьи-то лица, вызывающие ощущение тревоги, смешанное с подступающей уже к корню языка тошнотой. Как бы не выблевать ту пару сухарей, составляющих первый и последний приём пищи на сегодня. Возможно, после нескольких ударов Антон и сотрясение поймал. Пальцы уже немеют из-за нарушения кровооттока, и дышать из-за наступающей на горло паники с каждой секундой всё труднее и труднее: темно, холодно, за спиной гремит жизнь внутри батареи – крысы, бегущие по трубам, и Шастуну кажется, что внутри него самого жизнь вот-вот замрёт. Он уже понял, что нет смысла больше кричать, потому что успел сорвать голос, зовя на помощь. Никакой надежды нет – здание пустует, район глухой, здесь он либо умрёт от голода, либо от холода, либо от обуявшего всё его существо всепоглощающего ужаса, катализатором которого становится осознание собственного одиночества. Его никто не найдёт. И Арсения никто не найдёт. Они оба умрут, но даже если есть жизнь после смерти, то на встречу надеяться не приходится: не придумали религиозные фанатики пристанища для умерших утюгов, кастрюль и андроидов. Как же эгоистично. С грохотом в помещение вваливаются два пьяных тела, звякающих бутылками из тёмного стекла под гомон собственных голосов. — Слышь, а у кого выкуп-то просить будем? Мы не номера, ни адреса не знаем, — икает Сизый. — Потому что ты, пиздопроёбина, ключи просрал! — бьёт его в плечо Шура, шваркая ногами проходит в пустую комнатку, где был заперт Антон, поджавший под себя ноги, чтобы их не отгрыз прогуливающийся мимо таракан. Их пьяные головы решили избавиться от «ненужной» информации, забыв напрочь локацию квартиры, откуда был добыт паспорт и Арса, и Антона – лежали рядом. — Антоха-а, — потная, липкая от пролитого пива, но при том всё ещё шершавая ладонь падает на кудри, извалянные в пыли и подъездной известке, — Кто тебе желкзявку подарил, а, Антоха? — Шура сжимает крупные завитки, вздёргивая голову Шастуна наверх. Пара зелёных, отражающих тусклый свет фонарей глаз, наполненных ещё не вытекшей смесью солёной воды и страха, вцепляются в пару неосознанных, пьяных карих, — Сто пудов ты не сам его купил. Откуда у такого как ты столько денег, так? Сизый в коридоре в который раз заржал, закидывая назад голову. Ему хорошо, у него всё при себе, да и терять нечего: ноги нет – сделай протез, руки нет – пришей чужую, а так, чтобы бояться за кого-то – не в его амплуа. Антон молчит, плотнее сжимая губы, чтобы не зашипеть от тянущей боли, приближённой, как ему кажется, к снятию скальпа. — Ты ж ему все волосы выдерешь, — Сизый появляется в дверном проёме, прищуром выцепляя полуразмытые контуры двух тел, — Кому он потом нужен будет? Шастун втягивает нижнюю губу в рот, кусает её, чтобы молчать было проще. Он и так был никому не нужен, кроме матери, да Арсения, с появлением которого совершенно безрадостная и однообразная жизнь и начала принимать какой-то, но всё же оборот. — Рили, — Шура разжимает пальцы, роняя Антона, приподнявшего задницу, чтобы не тянуть себя же вниз сильнее, на пол снова, — Так что, Шастун. Кто подогнал синеглазого? — он садится на согнутых ногах рядом, сжимает щёки молчащего Антона пальцами, давя на зубы. — Никто, — рявкает Антон, безуспешно вырываясь из хватки, — Сам купил на гос.выплаты. — Пиздишь, как дышишь, Шастунишка, — хмыкает Шура, хлопая Антона по ссадине на скуле, — а дышишь ты, родной, часто. — Это уже даже не баян, — язвит Антон в ответ, дернувшись в сторону, — гусли какие-то. — Ты начинаешь раздражать, — щурится Шурик, нащупвывая складной нож-открывашку в кармане, — может, тебе ногу отрезать? Один хер не чувствуешь. Он рывком разложил лезвие, крутнул в руках, тут же втыкая в продранный линолеум совсем рядом с бедром Антона, вздрогнувшего всем напряжённым телом. — Или переломать тебе их, чтобы даже надежды не было на то, что встанешь, а? Может так ты начнёшь толкать базар? — в карих глазах мелькнуло что-то недоброе, и Антон зажмурился, чтобы ничего не видеть. Да ну, это просто угрозы, просто нужно перетерпеть, и всё обязательно кончится. — Э, ты слышишь меня? — щёки касается холодная сталь: Шура ребром проводит снизу вверх, подцепляя пухообразную щетину, — Или тебе уши прочистить? — Мне никто его не дарил, — чеканит Шастун каждое слово, почти не шевеля губами, чтобы остаться при своей коже. — Кстати, — вдруг оживает Сизый, — а чё ты мужика купил, а не соску какую-нить? Чё, педик? — гогочет он, хватаясь за косяк. — Может тебя и отодрать тогда за одним, чтобы не расстраивался, что красавчика нет? Шура подцепил остриём бляшку, поскрёб, вытягивая конец ремня из дужек. Ни его, ни Сизого не интересует тело Антона нисколько, как и его поломанные ноги. Им нужны деньги, которые наверняка кто-то да отвалит за него, а угрозы хороши как средство убеждения, чтобы получить информацию. Антон плотнее сжимает веки, втискиваясь в чугунные трубы спиной: ребёнок в нем, ещё не склеивший ласты от страха, надеется спрятаться, слившись с ободраной стеной. Молчит. Уговоры продолжались настолько долго, насколько хватило терпения Шуры повторять одно и то же под кряхтение товарища в дверях и замучанный взгляд Шастуна. — Да заебал ты, молчун хуев! — вспыхнул Сизый, шагнул внутрь и резким движением вырвал прирочинный ножичек из рук Шуры, вонзил в бедро Антона, проворачивая у кости, давя чуть ли не всем своим весом. Из горла Шастуна вырвался звериный вопль, доставляюший боли ещё больше: связки и без того были перетружены, но сейчас для него это жжение казалось ничем, по сравнению с раздирающим ногу изнутри ножом. Из глаз брызнули слёзы, а сам он подтянул к себе ещё целую ногу, роняя лоб на её колено. — Ебать, Сизок, да ты врач-целитель! — ухнул Шура, — Но ебанутый во всю голову, сука! Нахуя ты его тыкнул-то? А если сдохнет!? — Блять.. — охнул Сизый, только осознав, что сделал, отпустился от ножа, до сих пор торчащего из Шастуновского бедра. Боль невыносима. Невыносима настолько, что у Антона закатываются глаза, а зубы стискивают джинсу, обтягивающую вторую ногу. Вой, рассыпающийся по всему зданию оглушает, дизориентирует, пугает. Антон на грани сознания, едва держит голову включённой. — Ёбаный сыр, — Шура встаёт, оценивая ситуацию, — надо валить. — Куда? — теряется Сизый. — Да его! — Ты совсем тронулся? Нас посадят! — Кто из нас тронулся?! — возмутился Шурик, отшагивая к стене, — Ты ему ногу решил амутировать, шизоид! Ты, а не я, блять! Сизый понимает, что не обдумал. Страшно. Настолько, что он почти протрезвел. — Да заткнёшься ты или нет?! — шипит Шура, отвешивая рыдающему Шастуну пощёчину, — Я пытаюсь решить, что с тобой делать. Сиз, сделай что-нибудь! Сизый глухим ударом в затылок облегчает страдания, выбивая Антона из жизни на ближайшие несколько часов. Ещё немного, и он отключился бы сам под давлением болевого шока. — Да не так же, блять! — Шура схватился за лоб, опасаясь, что и без того полутруп стал трупом по всем критериям. На виске Шастуна пульсирует вена, и как раз на неё по милости проезжающей мимо развалюхи упал свет фар. — Ёп твою на лево, живой. Спасибо, Боже, — Сизый вскидывает руки наверх, падает на колени, приземляясь аккурат на нож, торчащий из бёдра Антона, вонзая глубже со скрежетом о кость рукоять, — ой. Неловко получилось. — Надо избавиться от него, пока нас не нашёл никто. По полу уже растеклась лужища крови из многострадальной ноги, прорезанной теперь насквозь, но сюда, скорее всего, никто и никогда больше не зайдёт. Товарищи похитители собрали остатки бледного тела, в котором едва-едва гоняет кровь помятое сердчишко, отнесли вниз, к помойке, не забыв, конечно, вынуть ножёнок с отпечатками. Вложили в руку пустую бутылку, взятую через шарф, тем самым надеясь инсценировать потасовку с гражданами без определённого места жительства. Пожалуй, Антон умрёт до того, как рассветёт. Если не от потери, то от заражения крови или какого-нибудь излияния в мозг, что после нескольких ударов совсем неудивительно. Светлеет, рядом бегают какие-то люди. Антон ещё слышит, но уже ничего не понимает, и только изредка дышит, сжимая горлышко разбитой в конвульсии бутылки.

* * *

Антон, разрывая пелену темноты открывает глаза, чтобы в последний раз оценить мир, в котором существовал и умереть, удостоверившись, что всё так же ужасно, как и с утра прошлого дня, но вместо открытого серого в облаках неба видит улыбающегося андроида над собой, утомленно оглаживающего большими пальцами его ладонь, утыканную катетерами и проводками, подтверждающими, что он ещё жив. Арс жив? Арс жив! И сам Антон, получается, жив тоже. Ноги тянет, голова раскалывается, и Шастун понимает, что отходит от наркоза. — おはようございます, — уже привычные, но всё так же неестественно синие глаза почти светятся, засекая, что зелёные Антона теперь открыты. Он проснулся. — Чё? — ожидаемо негодует Шастун, щурясь из-за натыканных прямо над головой лампочек, светящих холодным, белым светом, — Как это переводится? — Я люблю тебя, — повествует Арсений, — Доброе утро. — Это «я люблю тебя»? — Антон выгибает бровь, наконец полноценно разлепив глаза. — Нет, это «доброе утро». — Тогда почему ты перевёл это так? Арс молчит, осторожно заводя руки под лопатки Антона, чтобы обнять его. Он скучал. Он волновался. Он хотел снова ощутить в руках податливое, худощавое тело Шастуна, пусть и не в полной мере, только мысленно. Антон прижимается к его плечу лбом, жмурится, крепко сцепляя за его шеей руки и надеясь сдержать слёзы. Он чуть не умер и буквально воскрес. Да, не чудом, а усилиями врачей, которые, видимо, и бегали вокруг с утра. Арс исчез и вернулся, и это тоже не чудо, но, почему-то, радует. — Так почему ты перевёл так? — Антон отстраняется, поджимая губы, надеется ещё раз услышать «я люблю тебя» и окончательно поверить в это. — Потому что ты хочешь это услышать. — Что? — не понимает Шастун, надеясь, что просто ослышался или не вник после наркоза и нескольких ударов головой. — Я — твоя галлюцинация. И я приму ту форму, которую ты захочешь увидеть, — приятное глазу лицо Попова сменилось тем, что стало одним из первых кошмаров после годового затишья: облезшим, в проводах, без кожи, скрутилось спиралью и почернело, затем покрылось густой пеленой телевизионной ряби, — Ту, о которой будешь думать, — Арсений облизнулся, превращаясь в Выграновского, размазанного по асфальту. Нет. Нет! Нет! Нет, он не Арсений. Он – только похожая модель, только галлюцинация, он ничего не сделает. Как бы не хотелось в это верить, он уже сделал: он доказал, что Арсения рядом нет. Он доказал, что Арсений бы никогда не признался Антону в каких-то нежных чувствах, да и чувствах вообще. Он доказал, что с Арсением покончено. Его больше никогда не будет. — Исчезни! — Шастун по-детски закрывает руками глаза, прячась за собственные пальцы. — Тебя нет! Тебя нет! Антон даже не подозревал, что так скоро будет спасаться тем, что Арса нет. Ему страшно. Страшно. Просто страшно, даже с осознанием нереальности происходящего. Антон просыпается, обливаясь холодным потом. Вокруг всё та же палата, белые стены и лампочки под потолком, только нет так необходимо-синих глаз, на которые падает взъерошенная после хер-пойми-где-проведённой ночи чёлка. От боли наложенных швов не отвлекут мягкие ладони, сковывающие объятиями все печали и расстройства, ужасную пульсацию в голове не снимет поцелуй в лоб. Арсения нет. Антон захлёбывается слезами, завывая и глуша крик слёжанными подушками в наволочках в ублюдский цветочек, точно такой же розовый, как дома. — Антошенька, сынок, тебе плохо? — в палату залетает Майя, отодвинув молоденькую медсестру явно другой весовой категории, активно протестующую её проходу в реанимационную палату, — нога болит? Сестра, обезболивающее, скорее! — затараторила мать-наседка, предполагающая, что дело только в швах, слишком сильно стянутых на ране. — Мама, — всхлипывает Шастун, почти повисая на её шее, — мне страшно. Страшно! Много лет прошло с тех пор, как Антон в последний раз так хватался за неё, прося спрятать от монстра в шкафу. Мальчик хотел быть самостоятельным и сильным, но сейчас он снова ребёнок, и ему снова нужна тёплая мамина рука, которая хочешь, не хочешь, а успокоит, пока будет гладить кучеряывй затылок, намазанный зелёнкой, спрячет, укроет ото всех бед, как только прикоснётся к нему. Арсений совсем разнежил и избаловал и без того избалованного Антошку, но только от большой нежности. Был бы Антон сухарём, впитал бы в себя все слёзы и жил дальше, а сейчас..сейчас остаётся только реветь, надеясь, что если мама подует, то и душе больно не будет.