Незапертая дверь

      Акане действительно приготовила рыбу. И салат. И рагу из овощей. И маленькие бутерброды с хрустящим хлебом, дорогущим вонючим сыром и ворохом зелени на каждом. И даже торт, кусок которого лежал перед ним на фарфоровой тарелочке с нарисованным венком из роз по краю. Риндо сладкое вообще-то не любит, но сейчас берёт натёртую до блеска ложечку и, сковырнув с краю приличный кусок, отправляет его в рот и специально громко мычит, выказывая удовольствие. Хочет, чтобы Акане услышала, ведь она-то сидит на кухне, и их разделяет стеклянная дверь — правда, немного приоткрытая.       Акане слышит. Говорит, как рада, что ему нравится. Ранее она приняла его комплименты остальным блюдам вместе с пустыми тарелками: он оставлял их около двери, а сам отворачивался лицом к стене, чтобы она могла их забрать — эту её маленькую прихоть он выполнил безропотно, хотя и боролся с огромнейшим соблазном внезапно обернуться, чтоб застать её врасплох и увидеть, что же не так с ней, и почему она прячется от людей. Риндо рассудил, что Акане наверняка уже надела на лицо маску или что-то в этом роде, да ещё и капюшон накинула, как в тот раз, поэтому, обманом разглядеть её он всё равно не сможет, лишь потеряет хрупкое доверие и лишится возможности говорить с ней. А именно говорить ему ой как хочется. Особенно сейчас, ведь ужин уже съеден, чай выпит, и даже от куска торта остались лишь пара крошек на тарелке. Риндо вроде как пора домой. А Акане вроде как пора спать — она тихонько зевает, ведь этой ночью не спала, с волнением и трепетом ожидая другого. Хаджиме. При одном лишь воспоминании о нём у Риндо челюсти сводит от злости. За этот вечер он так проникся к доброй, милой, ведущей неспешную беседу Акане, что теперь всеми фибрами души ненавидит того, кто сумел не просто не приехать к ней (хоть и обещал!), но даже не предупредил о том, что не сможет явиться. Она ведь ждала. Эх, если бы его, Риндо, кто-то вот так же ждал…       На улице ночь. Риндо смотрит на экран телефона — половина одиннадцатого. Акане, рассказав очередную смешную историю из детства, примолкла и принялась с тихим звоном двигать чайную чашку по блюдечку. Видимо, ей немного неловко оттого, что весь вечер здесь пробыл чужой человек, а как сказать ему об этой неловкости, она не знает. Риндо на эту свою догадку только усмехается — как же хорошо, что он понятия не имеет ни о какой неловкости, а стыда и совести у него и в помине не бывало.       — Акане, скажи, а что в коробке? — спрашивает он, потому что помнит — коробку она забрала и даже открыла, ведь из кухни слышалось шуршание банта и стук крышки, откладываемой в сторонку.       — В коробке?       — Да, в коробке, которую тебе передал Коко.       — Странно, что тебе это интересно. Там подарок, Риндо. У меня сегодня день рождения, и Коко передал мне подарок.       — Ого, день рождения, поздравляю, — медленно произносит Риндо, вновь окидывая взглядом тёмный коридор и гостиную.       Да, эта квартира явно не похожа на место, где справляют день рождения. Риндо вспоминает свои дни рождения — всё-все, начиная с самого первого, который особенно застрял в его памяти: тогда ему исполнилось четыре года, и Ран прямо с утра приволок в дом какого-то плешивого кота, тот обгадил всю округу, разбил фарфоровые фигурки, которые собирала мать, погрыз отцовский кожаный портфель с документами, и был быстренько сослан обратно на улицу, потому что в доме так и не прижился. Риндо вспоминает и не может сказать, когда бы его день рождения проходил в такой вот пустой тёмной квартире наедине с незнакомым человеком, потому что тот, кого бы он очень ждал, просто не приехал. Не было такого. Да и не ждал он особо никого. Разве что Рана. Рана ждал. Но ему повезло, ведь Раном его жизнь не ограничивалась, он был самостоятельным взрослым мальчиком и гордился этим, потому теперь имел полное право смотреть на Акане свысока — ей-то явно было тяжело без мерзкого безответственного Коко.       — Если бы я знал заранее, я бы тоже подарил тебе подарок. Может, даже получше. Так что там?       — Тебе очень интересно? — в голосе Акане вновь звучит улыбка, та самая, мягкая и немного игривая, которую он слышал, когда приходил сюда в первый раз.       — Пиздец как интересно. Давай, говори, чё там выбрал в подарок девушке этот умник.       Риндо сползает чуть ниже на стуле, складывает руки на животе, и радуется тому, что Акане не выперла его сразу, а позволила хоть ненадолго, но растянуть этот вечер. Уходить из её квартиры отчего-то очень не хочется.       Вдруг он замечает движение за матовым стеклом. В тусклом желтоватом свете от лампочки кухонной вытяжки движется тёмный силуэт, который становится тем чётче, чем ближе человек приближается к двери. У Риндо чуть дыхание не перехватывает, когда он понимает, что Акане вот-вот выйдет к нему, и он, хоть ранее и жаждал увидеть её, теперь не знает, как вести себя и что сказать, если она действительно предстанет перед ним такой, какая есть. Он не боится, нет. Его даже предполагаемое уродство не пугает. Это волнение, скорее, сродни тому, которое возникает, когда ждёшь на первое свидание девушку. Это странно. Риндо решает, что от такого нужно избавиться.       — Не пугайся, Риндо, я останусь здесь, — смеётся Акане, будто услышавшая его мысли.       Она ставит стул прямо напротив двери и садится, придерживая на коленях коробку. Риндо напрягается. Акане настолько близко, что он видит её лицо, но оно, чёрт возьми, размыто матовостью стекла и блёклым светом! О, до чего же хочется просто протянуть руку и толкнуть дверь!       — Я и не пугаюсь.       Он не пугается. Он глядит во все глаза, как из коробки извлекается чёрное нечто, пару раз осторожно встряхивается и повисает тонкими бретельками на пальчиках Акане. Платье.       — Платье, — подтверждает она. — Красивое чёрное платье. Я не люблю чёрный цвет, но говорят, он идёт абсолютно всем. Не знаю, конечно, пойдёт ли мне, нужно примерить, но… нет, я не люблю чёрный цвет.       — Я думаю, это не твой цвет, — хрипло отзывается Риндо, изо всех сил пытаясь избавиться от возникшего в его голове образа уродливой девушки в дорогом платье.       — Я тоже так думаю, но… здесь есть ещё это, — Акане, возвратив платье в коробку, достаёт другую вещицу, явно не предназначенную для демонстрации посторонним, и Риндо безотрывно пялится на размытый контур чёрного же бюстгальтера. — Это вообще-то комплект, но, я думаю, ты знаешь, как выглядит низ. К тому же есть ещё кое-что.       — Кое-что?       — Да. Открытка.       — Открытка?       — Именно. Не подписанная.       — Как это жаль.       — И не говори.       Риндо чувствует себя совершеннейшим дураком. Кретином, долбаёбом и даже немного конченным. Немного — потому что Коко, по его мнению, ещё более конченный. Да что там, он теперь в принципе образец конченности. Эталон и пример для подражания, гы. Но нет, Риндо до такого никогда не дойдёт, даже если постарается.       Уродство, прикрытое чёрным кружевом и шёлком, тлетворный гнилостный запах, смешанный с запахом лекарств, сизые пятна на молодом теле и тонкие пальцы без кожи. Кругом ночная темень, и Акане буквально в паре шагах от него, всего лишь за стеклом, за дверью, которую нужно только толкнуть. Ох, чёрт возьми, кажется, Риндо этой ночью не уснёт.       Он быстро облизывает высохшие губы и понимает, что молчание слишком затянулось, а жуткое видение, которое вдруг возникло перед его мысленным взором, не что иное, как плод разыгравшейся от пары бокалов вина фантазии. Нет тут никакой гнили, и вони нет. Пахнет лёгкими цветочными духами, а Акане сидит не в бинтах и платье, присохшем к свежим ранам, а в том самом мягком розовом костюме, в котором была в прошлый раз.       — Акане, ты знаешь, Коко тебе какую-то хуйню подарил.       — М-м-м…       Риндо не понимает, то ли это «М-м-м», которое выражает согласие, то ли «М-м-м», обязанное показать, что она разочарована, то ли это просто печальное «М-м-м», не говорящее ничего конкретного. Риндо в принципе не силён в объяснении женских «М-м-м», он ведь не Коко, который подарил на день рождения своей уродливой невесте открытое платье и бельё явно с надеждой на другое конкретное недвусмысленное «М-м-м». Риндо не такой — не такой отвратительный, как Коко, — потому решает пропустить это «М-м-м» мимо ушей и задаёт вопрос, который явно застаёт Акане врасплох:       — Скажи, ты правда уродлива? Ты ведь поэтому не выходишь?       Акане молчит. Долго молчит, и Риндо даже кажется, что его вот-вот погонят отсюда ссаным веником. Но она, наконец, отмирает, деликатно посмеивается и отвечает:       — Я еле-еле выжила после пожара. Как ты сам считаешь, Риндо, я уродлива?       — Я думаю, что сидишь взаперти ты не просто так.       — Верный вывод. Вот видишь, не обязательно просить ответа на вопрос, достаточно просто подумать головой.       Риндо становится обидно: за то, что он оказался идиотом; за то, что Акане теперь знает, какой он идиот; даже за этот дурацкий подарок, который подарил вообще-то Коко. Риндо чувствует неловкость. Как будто впервые в жизни. Подумать только.       — Да я не о том!       — А о чём, Риндо?       — Я хотел сказать, что, если ты вдруг переживаешь из-за того, что ты страшненькая, ты не переживай. Слышь? Я ведь не совсем дегенерат, чтобы смеяться над тобой или даже бояться тебя. Ты можешь выйти, Акане, и говорить со мной не через дверь.       — Что ж, буду иметь в виду.       Она награждает его уклончивым ответом, и Риндо вскипает за считанные мгновения, ему теперь сил нет как хочется доказать Акане, что он не такой. Какой именно «не такой», он пока и сам не знает.       — Да нет, ты опять не поняла! Я же вообще ничего подобного не боюсь! Однажды я отрезал пальцы одному говнюку. Так что если даже у тебя нет пары пальцев, ничего страшного. Ты можешь выйти, Акане.       Та в ответ лишь тихонько хихикает, и Риндо становится не по себе оттого, что его благородный порыв оказался высмеянным.       — Ты… Риндо, ты такой… ты же на самом деле ребёнок. Взрослый ребёнок.       — Ребёнок? Я же ещё и убить могу.       — Меня? — спрашивает Акане, и ему на секунду кажется, что от голоса её веет не насмешкой, а какой-то… надеждой, что ли.       — Нет, чёрт, нет же! Но кого-нибудь могу.       — Получается, что ты просто ребёнок, который может убить.       — Звучит как ёбанный пиздец.       — И я о том же, — вновь улыбается она.       — Ты, кстати, не первая говоришь мне это, — немного погодя признаётся Риндо.       — Возможно, потому что так оно и есть?       — Или потому, что тех, кто это говорит, грызёт изнутри комплекс несостоявшегося родителя, призывающий поучать всех и каждого?       По её молчанию он понимает, что сказал не то. Хотя почему не то? Ран вот частенько во время скандалов говорил о том, что, если бы у него был под рукой кто-то другой, младше, послушнее и не такой противный, как Риндо, он бы, конечно, бросил пустую затею с воспитанием младшего братца.       — Вероятно, — произносит, наконец, Акане, а после добавляет: — Кажется, тебе пора, Риндо.       — Кажется, ты не хочешь, чтоб я уходил, — смело заявляет он…       …и, естественно, не ожидает, что она ответит:       — Не хочу.       — Так давай я останусь?       — Нет, думаю, вечера вдвоём для нас с тобой пока достаточно. К тому же мне нужно примерить мой подарок. Вдруг чёрный цвет мне всё-таки к лицу, а я этого так и не узнаю.       От последних слов у Риндо липкие мурашки бегут по плечам и спине. Из кухни вновь доносится тихий приятный смех.       — Ладно. Но мы же увидимся снова? Можно я приду к тебе ещё хоть раз?       — Можно, Риндо.       Он выходит из квартиры с мыслями о том, как Акане надевает на уродливое тело красивое платье, и ему тем больше не по себе, чем ярче в его голове вырисовывается этот образ. Постепенно воображение достраивает тёмную комнату, приятно обставленную, и обязательно с большим зеркалом в тяжёлой раме. Огромный гардероб, в котором много-много-много платьев. И много белья. И та, кто живёт в этой комнате, конечно, знает, что за ней подсматривают, и смотрит в ответ, выглядывает из полумрака, прикрываясь им, как вуалью, но сама даже не догадывается, что жуткие шрамы и ожоги не скрыть ничем, и зрителю видно абсолютно всё.       «Охуеть, она наверняка ещё и фотки будет ему скидывать, срань какая,» — думает Риндо, садясь в машину, но отчего-то эта мысль заставляет его проникнуться ещё большей неприязнью к Коко и тихой жалостью к Акане. Теперь платье кажется ему отвратительным, бельё несуразным, а сама Акане очень-очень слабой.       Этой ночью ему снится длинный коридор и та самая страшная комната, в которой Акане перед огромным зеркалом примеряет чёрный шёлк. Может, Риндо и хотел бы вскочить в холодном поту среди ночи, но он, напротив, с любопытством наблюдает за каждым её движением во сне и особенно пытается рассмотреть лицо.

***

      Риндо не хочет думать о ней. И ждать встречи с ней не хочет. Да и чего там ждать? Очередного разговора? Очередной игры в шахматы?       Да, за последний месяц он был у неё уже сколько? Раз двенадцать вроде — это почти каждые два дня, однако, Риндо оправдывается перед самим собой, объясняя, что раз в два дня — не так уж часто. Раз в два дня — это совсем не каждый день. Вот когда он начнёт ездить к ней каждый день, тогда уже стоит бить тревогу. Пока ему просто нравится иметь кое-какой интересный секрет от Коко, от остальных, и от Рана в том числе, который, порой поймав задумчивый взгляд брата, насмешливым тоном спрашивал, уж не поселилась ли в его чутком сердце какая-нибудь красавица. Риндо хмуро отвечал, что не поселилась. Отчасти он говорил правду — Акане ведь скрывалась каждый раз за дверью вовсе не потому, что была красива, как богиня. Отчасти он лгал — Акане застряла в его душе, как кривая заноза, что малейшим движением причиняет боль.       Риндо бесится. Бесится оттого, что пару раз ему пришлось-таки вновь отвезти Коко к Акане. Бесится оттого, что тот уже не взял его с собой «в гости к невесте». Бесится оттого, что он однажды вновь брал какую-то большую подарочную коробку и явно попросил Акане примерить то, что в этой коробке находится, пока Риндо торчал в машине.       Риндо бесится главным образом оттого, что Коко мог видеть её лицо, а он — нет.       Он начал настойчиво просить Акане выйти к нему хотя бы на минуту примерно с третьей их встречи, когда она по заведённой у них маленькой традиции оставила к его приходу горячий чай и извинилась за то, что вновь побудет во время разговора в своей комнате. Тогда Риндо как-то глупо отшутился и в конце добавил, что она могла бы и сама налить ему чаю, на что получил достаточно строгий ответ — она не хочет показываться незнакомцам. Он решил во что бы то ни стало перейти из категории незнакомцев в категорию близких друзей, ведь близким друзьям и личико показать не грех, хоть оно и уродливей, чем что-либо на этом свете.       Даже спустя месяц Акане остаётся загадочной неприступной крепостью, и Риндо даже становится немного обидно из-за того, что ему так и не дали глянуть на лик хозяйки этого уютного жилища, так что в один из дней он решает серьёзно поговорить с ней.       Войдя в знакомую квартиру, расположившись в гостиной, где на столике уже сервирован чай на одного человека и разложена шахматная доска, Риндо по привычке осматривается в надежде заметить Акане, которая не успела спрятаться в спальне до его прихода.       — Риндо, будь добр, налей себе чаю сам, я не стала этого делать, потому что побоялась, что он остынет в чашке, — доносится из комнаты.       Какая жалость. А он ведь и так пришёл раньше, чтобы хоть раз застать её неподготовленной. Риндо вздыхает, кладёт на тарелку маленькое пирожное с ягодой клубники сверху и глядит на шахматную доску, на которой уже сделан первый ход. Чёрными.       — Акане, ты знаешь, мы ведь с тобой уже достаточно знакомы?       — Смотря для чего.       Риндо усмехается, бросает в рот ягоду и, взяв в руку шахматную фигуру, делает первый ход.       — Пешка на f-3. Ну, например для того, чтобы видеть друг друга. Ты не думала об этом?       — Конь на A-6. Думала.       Риндо напрягается — этого ответа он не ожидал. Неужели она сама захотела увидеть его? Неужели не устояла перед интересом? Или может быть…       — Ну и что же ты надумала по этому поводу?       — Твой ход, Риндо.       — К чёрту шахматы.       Акане, хмыкнув, двигает стул чуть ближе к двери, но за стеклом пока её не видно. Наверное, таким образом она показывает, что беседа становится для неё чуть более интересной.       — Что ж, к чёрту шахматы, ты прав. В таком случае мы можем обсудить твою любимую книгу или сыграть в слова, или…       — Не прикидывайся глупой. И я не ребёнок, чтобы со мной играли. Да я провожу с тобой времени больше, чем с самим собой наедине! Неужели тебе так сложно просто выйти ко мне?       — Не сложно, — соглашается она и двигается ещё чуть ближе — теперь за матовым стеклом виднеются краешки её домашних тапочек с белыми пушистыми помпонами. — Но я всё равно не собираюсь этого делать, Риндо, что бы ты мне ни говорил.       Риндо теряет терпение. За всю свою жизнь он ни одну девушку так даже на секс не уламывал.       — Даже если я скажу, что мне всё равно, как ты выглядишь, и мне в принципе не важно, что там у тебя творится на лице и на теле?       — Даже.       — Но почему?       — Потому что у меня есть брат. Есть родители. И у меня есть Хаджиме. Словом, у меня уже есть люди, которым не важна моя внешность. Их мне достаточно, привязываться душой ещё к кому-то я не намерена. В тебе присутствует благородство, Риндо. Возможно, его даже больше, чем должно быть, и ты не знаешь, что с этим благородством делать? Так я тебе подскажу: переведи слепого через дорогу, подай нищему, возьми собаку из приюта в конце концов. Вот только не расходуй на того, кому оно не нужно. На меня не расходуй. Я ведь не слепая, не нищая, не беззащитная, да и на побитую псину пока не похожа. Ты, вероятно, возомнил о себе всякое, представляешь себя каким-то спасителем или важным человеком. Это не так. Возможно, ты за свою жизнь слишком много гребостного делал и теперь нашим совместным времяпрепровождением пытаешься откупиться от совести. Не нужно. Для таких дел найди кого-то, кто в твоём внимании и помощи нуждается — пользы будет больше. Ты лишь рассеиваешь мою скуку, вот и всё. Можно сказать, я просто использую тебя.       Риндо выслушивает эту тираду и, не обращая внимания на укол обиды и какого-то даже разочарования в себе самом, тихо произносит:       — А я тоже… тоже тебя использую. Об этом ты не думала? Может, мне тоже просто любопытно с тобой?       — Ну, хорошо, если так, — отвечает Акане.       — Так и есть. И это ты мнишь о себе слишком много. Ты считаешь, что раз ты такая… то есть, раз с тобой такое вот произошло, то ты выше остальных просто потому что якобы приняла себя. На самом деле ты себя не любишь. Как бы ни отказывалась от этой мысли, признайся, Акане — ты не любишь себя.       — Не люблю, — соглашается она. — Но скажи мне вот что, Риндо: если бы ты вдруг остался без пальца, как тот человек, про которого ты рассказывал мне однажды, ты бы продолжил любить себя?       — Конечно.       — А если бы ты остался без руки?       — Странный вопрос, но всё ещё да.       — Хм. А если бы и ногу ты потерял, Риндо, твоя любовь к себе не исчезла бы? Подумай хорошенько, у тебя ведь фактически половины тела в этом случае нет.       Риндо думает. Думает, хоть до конца не понимает, к чему клонит его собеседница.       — Наверное, я бы задумался, нужен ли я кому-то.       — Ты не на тот вопрос отвечаешь. Любил бы ты себя в этом случае? Таков был вопрос.       — Я был бы никому не нужен, поэтому бы не любил, конечно.       — Вот видишь, по-твоему любовь к себе основана на нужности другим людям. Если ты не нужен, то ты не любим, да и сам себя только лишь ненавидишь. Это нормально, Риндо, почти у всех людей так. И я не исключение. Я, как и все, хочу быть нужной как можно дольше.       Акане замолкает, и в гостиной повисает такая глубокая тишина, что слышны порывы ветра и снег, бьющий об оконное стекло мелким крошевом. Риндо переваривает её слова и внутри давится от того, какую мысль ему бросила Акане. Она почему-то считает, что перестанет быть ему нужной, если покажется однажды. Глупая. Глупая. Глупая. Да не перестанет она! «Да не перестанешь ты!» — хочет крикнуть он, но язык будто прилипает к нёбу, а громкие слова кажутся излишними. Смешно. Она думает, что является для него развлечением. Да как она вообще может так думать? Да как она…       А кем она является, Риндо?       — Ты так и не попробовал пирожное. И чай не налил. Неужели хочешь, чтобы за тобой поухаживали?       Риндо всем телом содрогается, когда слышит её приятный голос совсем рядом. Он настолько погрузился в себя, что не услышал ни как открылась дверь спальни, ни как Акане подошла к нему.       На ней тёплый домашний костюм, в этот раз зелёный, капюшон на голове, а длинные волосы перекинуты на грудь и завязаны резинкой с серым атласным бантом. Риндо даже рот открывает, когда понимает, что она теперь никуда не сбежит, не закроется в спальне и не будет говорить с ним через дверь.       Акане садится на диван на некотором расстоянии от Риндо, наливает чай и протягивает ему чашку с мягкой улыбкой — улыбку он угадывает только лишь по выражению глаз, ведь лицо её скрыто под медицинской маской.       — Если в какой-то момент тебе станет неприятно со мной, пожалуйста, скажи об этом, и я уйду. Хорошо, Риндо? — произносит она, снимает чёрные перчатки и укладывает на колени тонкие, покрытые белёсыми шрамами, руки.