Хорошей дороги

      

***

      Ладонь проскальзывала вдоль нагой спины, направляя бусины дрожи, и останавливалась на плавной линии поясницы: давление омрачало стройность талии багровой отметиной. Пальцы захватывали плоть, собирая с неё выступавшую от духоты влагу, и впитывали сочившееся блаженство. Под протяжные стоны, соскальзывавшие с меченных губ, он пил нектар измученного экстазом нутра и оттого гнусно скалился, смакуя сладость чужого падения. Переполняясь незыблемой уверенностью, кривая улыбка пряталась в платиновых волосах, которые мужчина покрывал осыпью пустых поцелуев.       — Я тут подумала, — глаза неуверенным взглядом останавливаются на подруге, пробуравливающей поверхность стола отросшими ноготками. Энид едва склоняет голову, чтобы заглянуть в зрачки напротив, и тут же выпрямляется. — И, да, я умею думать, — паясничая, обхватывает кружку, стоящую возле Уэнсдей, и пододвигает к себе. — Тебе ведь для любимой подружки ничего не жалко? — вопрос исчезает в безмолвии и, принимая молчание за положительный ответ, она нерешительно прикасается к горечи кофе, смазывая блеск с поджимающихся губ.       Рваными движениями мужчина возносил до всеобъемлющей нирваны и также резко отпускал, наслаждаясь противоречивым удовольствием, возникающим в организме. Капельки пота выступали на его смуглой коже, ознаменовывая скорое приближение к апогею. Когда чернь зрачка полностью охватывалась сумасшествием, грубые пальцы смыкались на шее, сдавливая ту до белых пятен. Наблюдая за тем, как в голубых глазах паника уступала пронизывающей пустоте, он злорадно смеялся, склоняясь над бездыханным телом директрисы Невермора.       — Ну и мерзость! — прогорклость выжигает колею на слизистой глотки, раздражая тусклым послевкусием. — Как ты это пьёшь?! — рукав свитера прикасается к губам, стирая ощущение тепла на них. Синклер морщится и возвращает кружку к первоначальной хозяйке. — Уэнс?       После сновидения дифференцирование собственных ощущений затормаживается попытками вспомнить, как дышать. Когда фантомы, навеянные забытьем, рассеиваются в мельчайших молекулах воздуха и вызывают парестезию, она забывает своё истинное имя — в параллельной реальности её называют Смертью. Уэнсдей не помнила, как оказалась в тот вечер в комнате, но помнила, как сухо было в горле после увиденного во сне всеобъемлющего ужаса вуайеризма. Чуть позже за спиной была виолончель, скрытая материалом чехла; был Вещь, встревоженно державшийся за плечо; была дряхлая скамейка возле реки. Ещё неделю назад казалось, что хуже быть не может, но потом наступило настоящее, а вместе с ним и желание промыть мозги в кислоте: чтобы развидеть плоть директрисы, представшую перед ней в своей чистой обнажённой утончённости.       Этим утром Бах звучал, как шопеновские ноктюрны — тягуче и заунывно, нарушая воцарившийся покой среди деревьев. Между бровей залегали морщины, и щека задевала потрепанные временем и излишней влагой колодки инструмента. Хирургическая точность пальцев запропастилась, оставив наедине со скрежетом недожатых струн.       — Очнись! — голос срывается в глухом крике, и Синклер вскакивает со своего места, огибая стол. Хватаясь за чёрную водолазку, она замечает, как внимательно за ними наблюдают посетители кофейни. — Уэнс!       — Не нужно кричать мне в ухо, — недовольно проговаривает и открывает глаза, оглядываясь. — Я всего лишь задумалась.       — Задумалась?! — возвращаясь на прежнее место, выдыхает и откидывает светлые пряди за плечи. — Ты не отвечала мне минут десять!       — Не нашла в себе силы, — за несколько глотков, сделанных под возмущения, кружка опустошается и с громким звуком возвращается на шершавую поверхность.       — Имей совесть! — чувствуя, как паника постепенно сходит, меняясь на лёгкое беспокойство, Синклер опирается локтями о стол и заглядывает в лицо напротив. — Ты расскажешь мне хоть что-нибудь? Или я, по-твоему, должна гадать на кофейной гуще о том, что у тебя творится в голове? — не сдерживается и ближе пододвигается, нависая над собеседницей. — Или, может, расклады делать? Нет, ну, а что? Вполне себе вариант, раз ты у нас вся из себя ходячая, мать твою, загадка, — от пробудившегося в груди раздражения ногти, до этого еле выглядывающие за подушечки пальцев, в несколько раз увеличиваются в размерах, раскрывая ещё одну сущность.       — Нет, — не думая, выдает Уэнсдей и наблюдает за Тайлером, невозмутимо беседующим с посетительницей кафе. Кокетливо водя плечами из стороны в сторону, незнакомка поворачивается так, чтобы бариста мог в полной мере насладиться видом её пышной груди. Галпин же смущенно протирает кружку и опускает глаза, чтобы уйти от навязанного разговора. — Держись от этого подальше.       — Что?! — почти вереща, спрашивает Энид, хлопая веером ресниц, обрамляющих яростный взгляд. — Я должна молча наблюдать за тем, как ты…       — Синклер, будь добра, — перекидывая ремень сумки через туловище, она рывком встаёт с места, — убавь децибелы, — корчась от тремора в руках, поправляет чёлку. — И посмотри уже на парня за соседним столом, иначе он шею свернёт в попытках поймать твой взгляд.       Замечая, как на щеках девушки появляется лёгкий румянец, Аддамс вновь переключает внимание на хайда, укрытого за человеческой плотью. Теперь рядом с ним стоит мальчик лет семи и протягивает ладони вперед, берясь за край тарелки с пирожным. Уэнсдей смотрит на ткань футболки, в которую одет мальчик, и невольно представляет, как легко материал будет рваться под остротой когтей. В носу — запах гнили.       — Эм… — чуть тише проговаривает соседка, смущённо оглядываясь на незнакомца позади себя. — Пожа-а-алуйста, Уэнс! — не ведясь на попытку закончить разговор, Синклер настаивает на своём. — Позволь хоть как-то помочь!       — У меня нет проблем, которые нужно было бы решить, — глаза не отрываются от силуэта мальчика, с аппетитом уничтожающего сладость. Видения вынуждают присматриваться ко всему, поэтому она следит за тем, чтобы в Джерико не стало на одну жертву больше.       — О, да? — театрально задумывается, сжимая губы и закатывая глаза. — Я вот что-то не припомню, чтобы…       — Хватит, — прерывает, нервно поправляя ремень. — Расскажу, — зубы цепляются за край губы, стискивая ту от злости. И с каких пор потомок дома Аддамсов посвящает в свои планы влюбчивых девчонок?. — Но после разговора с Уимс.       — Уимс?! Опять?! — выпучивает глаза, и сдерживает губы от безобразно широкой улыбки. — Слушай, может, перетащишь к ней в кабинет кровать? — спрашивает, примечая во взгляде подруги смятение, и оттого только сильнее подтрунивает над ней. — А то и сразу можно прямо у неё в покоях спать.       — Не смею прерывать такой душещипательный момент, — девушка не даёт договорить, отходя в сторону и пропуская вперед незнакомца, подходящего к Энид. Парень, до этого терроризирующий затылок Синклер целый час, смущённо проводит ладонью по взъерошенным волосам и садится напротив улыбающейся девушки, занимая прежнее место Уэнсдей. — Буду ждать тебя на улице, — не давая возможности остановить себя, она поспешно удаляется из маленькой кофейни, чувствуя, как Тайлер прожигает ей спину.

***

      Даже трещины на этих стенах складываются в путы паутин, нарочито демонстрирующих лживую напыщенность. Они ажурными нитями мчатся вдоль опорных столбов, уродуя мраморную облицовку фасада, и останавливаются у самого пола, не решаясь позариться на более стойкую поверхность. Каменная кладка выбивается из веяний современного мира и напоминает о временах, когда ни Аддамс, ни Невермора в помине не было — сплошная готика.       В бесчувственных камнях она различает лицо замурованной подноготной. Ладони оживших плит стремятся выбиться из оков тёсанных ложью валунов, приобретая чёткий вид. Позволяя Невермору сохранить таинство в могиле, она кончиками пальцев ведёт вдоль, покачивая головой из стороны в сторону, чтобы избавиться от силуэтов, выступающих из стены. Какофония из сотен голосов складывается в единую мольбу о помощи. Но Уэнсдей не обращает внимания. Уэнсдей идет дальше, громко чеканя шаг.       Не скрывая своего присутствия, она рассекает пространство, оставляя под ногами прослеживающиеся следы от ботинок. Нос улавливает чуждый запах: словно каждый сантиметр обработанного камня вбирает в себя облако серого дыма, срывающегося где-то вдалеке с тлеющего кончика сигары. Аромат, растворяющийся в холле, ощущается инородным телом в организме дышащей свободой Академии, и сдавливает глотку, заставляя тёмные брови образовать сеть морщин. До заветной двери ещё несколько этажей, два коридора и кипа неразобранных чувств, отложенных в самую дальнюю ячейку измученного сознания. Свет от факелов, не использующихся по назначению и необходимых только для антуража, падает на пряди, навевающие мысли о непроглядном мраке безлунной ночи.       Всю дорогу до директорского кабинета Уэнсдей пытается сосчитать точное количество голосов, бесстыдно врывающихся в голову, но останавливается, когда понимает, что их явно больше двадцати. Тихие перешёптывания раздражают мозг, вынуждая увеличить скорость шага, и одновременно возвращают в реальность, помогая понять: в ней говорит самая настоящая злость, которую Аддамс так и не дифференцировала.       За нужной дверью, отделяющей от вязких секретов, — тишина, с которой сливается даже щелканье напольных часов неподалёку. Уэнсдей знает, чьё лицо увидит в полюбившейся обстановке, и потому предельно оттягивает момент вскрытия ещё одной загадки.       Когда Аддамс, набравшись решительности, входит в кабинет, то чувствует, как на уровне шестого грудного позвонка рвётся наружу нечто до наивысшей степени важное и сокровенное, что она с осторожностью вынашивает в себе. Открывающаяся картина тупым ножом ставит надсечки на сердце, заставляя то медленно истекать: женщина, зажатая меж столом и Уилсоном, стискивает край стола, даря необыкновенно искреннюю улыбку тому, кто её явно не заслуживает. По крайнеё мере так кажется девушке, смотрящей на смазанную помаду.       Не смущаясь присутствию студентки, он сильнее сжимает талию, не желая уступать. Его лицо перекашивает торжествующая гримаса: на приход постороннего человека директриса никак не реагирует и только сильнее хватается за щуплое плечо. Мэр Джерико заглядывает в сапфировые радужки и видит тоску, возникающую, как ему кажется, из-за подавленного возбуждения. Уилсон уверен: такая реакция обусловлена его мужской исключительностью, а не трещинам разочарования на сетчатке до нельзя чёрных глаз.       Уимс давится от приливающего бессилия.       По её лицу, которое девушка никогда ранее не разглядывала столь внимательно, пробегает тень сомнения. Но с другой стороны: разве есть хоть что-нибудь плохое в том, что компания статного мужчины пришлась ей по вкусу больше, нежели ежедневное цирковое шоу, устраиваемое дочерью бывших одногруппников? Аддамс не знает, но чувствует, как в груди появляется щель.       — Неужели, мисс, вы не видите, что в данный момент директриса занята. Не очень красиво с вашей стороны прерывать нашу встречу, — ладонь начинает медленно спускаться к бедру, скрытому платьем. — Я всё же попрошу вас выйти.       Безмолвие с такой тяжестью висит в пространстве, что становится тяжело прогонять воздух по лёгким. Слова, сказанные минутой ранее, пролетают мимо ушей и разбиваются о стены позади, пока Аддамс пытается оторвать зрачки от губ, припухших под натиском неосторожного поцелуя. Помада точь-в-точь сливается с цветом багровой жидкости, вытекающей сквозь проплешину в её маленькой груди: ещё немного и вещество потечёт по подбородку женщины, не успевая даже остыть. А в том, что это рано или поздно произойдет, она почему-то и не сомневается.       Руки с недавно обновлённым маникюром холодеют, становясь за секунды глыбами льда: Уимс чувствует, как необъяснимая боль, обгладывая кости, съедает её подопечную. И в такой ситуации непонятно, до какого момента хочется повернуть время вспять: до сегодняшнего завтрака или до встречи с бестией, выворачивающей душу наизнанку.       — Думаю, мы обсудили с вами всё, что хотели, мистер Уилсон, — неуверенно произносит, освобождаясь от прикосновений обнаглевших рук. — К тому же, мисс Аддамс пришла на десять минут позже назначенного времени, — не решается посмотреть в сторону пришедшей. — Это мы с вами… задержались.       Воздух вокруг становится душнее, наполняясь запахом гнили и ароматом лосьона для бритья, покрывающим гладковыбритые щёки. Он уходит, громко хлопая дверью и не проронив ни слова. Аддамс знает, что самое главное он успел сказать до её прихода.       — Вы прогуляли ботанику, — как ни в чём ни бывало садится за рабочее место. Взгляд пробуравливает экран макбука, не успевшего даже включиться. Девушка и не ждала поспешных оправданий, но беспечность собеседницы неплохо бьёт по самолюбию: тошно от примитивных попыток загладить ситуацию бессмысленной болтовней о совершенно незначимых делах, теряющихся в груде повседневной жизни. Имитируя среднестатистический разговор между директором и подопечным, женщина опускается до уровня обсуждений учебного рейтинга, волнующего студентку меньше всего. — Я не могу игнорировать ваше поведение.       — Помада смазалась, — безэмоционально. — Поправьте, — подчиняясь скрытому приказу, женская ладонь касается губ и едва проводит по ним, унося с собой следы прикосновений.       — Я не вправе добиваться ответа, но знайте, что моему терпению настал конец. В ближайшие дни вы должны будете отработать пропущенные занятия, — подходит к большому зеркалу, располагающемуся около входа. Уэнсдей не слушает и только смотрит на опустевший стол. — Так же, прошу вернуться к нашему разговору о видениях, — всё также не поворачиваясь в сторону молчащей студентки, задумчиво говорит. — Почему запах гнили? — спустя минуты безмолвия, женщина задаёт вопрос, не желая наткнуться на пустоту.       — Вы лжёте, — уверенно. — Как и другие, — пальцы стискивают колени, — но вы делаете это более изощрённо. Состоите из…       — Глупости, — губы приоткрываются от столкновения с кончиком новой помады. Одной рукой опираясь о маленький комод, стоящий под зеркалом, она уверенно возвращает им прежний вид. — Вы стойко отстаиваете свою позицию, и это, безусловно, похвально, мисс Аддамс. Но всё, в чём вы меня обвиняете, является продуктами вашего обеспокоенного мозга.       — Я констатирую факты, — проходит дальше, касаясь гладкой поверхности стола со стороны, к которой минутами ранее прижимались стройные бёдра. — Вам не стоит идти на свидание с ним, — представляет, насколько глупо ведёт себя, озвучивая совет. Перестав удивляться в этих стенах даже самым изумительным вещам, Уимс иронично поднимает бровь и смотрит на своё отражение: губы вновь цвета спелой черешни. — У меня было видение.       — Аддамс, — устало протягивает вторую гласную, запрокидывая голову назад: не знает, что делать с собой и с этой девчонкой, павшей в игре с бесчувственностью. — Достаточно, — возвращается за своё место. — Меня интересуют ваши кошмары, а не взгляды на мои отношения с мистером Уилсоном, — пытается не скривить лицо от понимания, как мерзко фамилия мэра звучит в контексте неискреннего ответа.       — Это не кошмары, — поправляет, безэмоционально глядя в сторону. — Это правда, в которой есть некоторые изменения.       — Например? — скептически поднимает брови. — Вы, убивающая своих родителей, одногруппников и прочих людей? Или я, являющаяся хозяйкой монстра? Ну же, скажите, как выглядит грань, которая помогает вам определять, где во сне истинное будущее, а где — нет, — прикрывает глаза и пальцами обхватывает переносицу. — Это всё — кошмары, — переплетая пальцы меж собой, она чуть подпирает подбородок, задумываясь. — У видений совершенно другая конструкция. В ней нет переплетения реальности с прошлым и, разумеется, с настоящим, — подбирая слова, наблюдает за Аддамс, опускающей глаза на ковёр. — Складывающаяся ситуация совсем не походит на то, что происходило с вашей матерью.       — Вы не верите мне, — заключает девушка. — Тогда этот разговор — пустая трата времени.       — Не ведите себя, как подросток, — открывает глаза, но не находит в себе силы, чтобы посмотреть на Уэнсдей. Тело сковал стыд. — Я пытаюсь помочь.       — У вас плохо получается, — встаёт, намереваясь покинуть место общих ссор.       Силы на противостояние упертой девушке покидают уставшее тело все резвее с каждым мгновеньем, делящим этот диалог.       — Завтра в академию приедут ваши родители, — не находя в себе желание дольше оттягивать объявление новости, Уимс всё же поднимает голову, заглядывая во мглу человеческого нутра.       — Что? — ноги подкашиваются, становясь ватными.       — Я написала Мортише сегодня утром.       — Зачем? — опускает голову вниз, пытаясь разобраться в том, что испытывает, но атрофированное сердце, а вместе с ним и сознание, шепчут: «Ничего. Ты ничего не чувствуешь». — Я давно являюсь совершеннолетней, и, к тому же, никуда не вмешивалась за последние недели, — перебирает все возможные варианты.       — То, что вы видели вчера в ванной очень похоже на… — оправдывается совсем неуверенно и безуспешно.       — Делирий, — заканчивает фразу. — Вы думаете, что я больна, — осознание, крадясь, снисходит до неё, в очередной раз доверившейся не той. И ведь могла бы заранее подумать о том, что вся история, длинною в месяц, закончится карцером психиатрической клиники. — Конечно, — радужку поглощает безумие. — Мне стоило это предвидеть, — пятится назад, не смотря на высокий силуэт.       Слова Уэнсдей приносят физически ощутимую боль: словно пробираясь в прочно упакованную душу, она наяву встречается с отчаянием, неприкрытым даже тонким перикардом.       — Уэнсдей, я просто не знаю, что делать с тобой, — говорит опустевшему кабинету и склоняет голову, измученно прикрывая глаза, — и с собой.

***

      Дни в Неверморе складываются в шаг, поспешный и переходящий временами на бег. Следующее утро начинается с привычного напитка, напоминающего о едкости дней. Неудивительно и то, что в очередной раз сладкому она предпочитает граммы истинной горечи. Сутки проходят в лавировании между непрерывающимися потоками суетливых мыслей, что выводят своей исключительной навязчивостью. Привычная безэмоциональность заменяется на дёрганность, которая не ускользает даже от Энид, недоверчиво поглядывающую на подругу.       После пар, когда от чуткого слуха Синклер не ускользает урчание живота, исходящее от худого силуэта темноволосой девушки, Уэнсдей приходится набирать больше воздуха в лёгкие: шум столовой, в которую её привели, изрядно раздражает, заставляя пухлые, почти обсидиановые губы поджиматься. Время, проведённое в омуте разума, пробегает бесследно, и она совсем не замечает, как спустя время в её ладони вкладывают столовые приборы. Чувствуя, как неподвластная многим упёртость чуть поддаётся её влиянию, Энид пододвигает поднос ближе и облегчённо вздыхает: насаживая мясо на острия вилки, Аддамс молчаливо принимает свой проигрыш и принимается за еду.       Делая второй глоток крепкого чая и совершая второй обход мыслей внутри собственной черепной коробки, она замечает, как шумное пространство цепенеет от изящных очертаний. Появление директрисы в столовой может означать только одно, поэтому, когда Энид в немом вопросе бросает взгляд на фигуру, приближающуюся к их столу, Уэнсдей медленно закрывает глаза, набираясь терпения перед озвучиванием скверного известия. Каждая часть тела Уимс ознаменовывает: «Ваши родители прибыли», а Уэнсдей и без того всё понимает.       Под бессмысленные вопросы, раздающиеся со стороны подруги, Аддамс поднимается с места, не давая возможности главе академии подойти к их столу. Синклер, так и не получившая объяснений, зло всматривается в отдаляющуюся спину и переводит взгляд на сжатые кулаки директрисы, улыбающейся проходящим мимо студентам. Сталкиваясь в узком проходе, организованном рядом стоящими столами, они дарят друг другу взгляды, переполненные порицанием, и после кроткого кивка женщины в сторону главного входа уходят, теряясь в сотнях тайн, возведенных вокруг них непробиваемой стеной.       Они идут рядом, сохраняя дистанцию в целый и неделимый метр. Близость к женщине кажется гадким явлением, не имеющим право на существование даже на периферии подсознания, поэтому всё, что остаётся теперь — прислушиваться к звонкому стуку каблуков, рикошетящему по камню. Встреча, назначенная спонтанно, давит на Уимс не меньше, чем на саму девушку, и понимание этого доходит до студентки, когда перед глазами появляется знакомая дверь, имеющая на своем покрытии тонкие очертания ветвей: зубы непроизвольно обхватывают подведенный матовой помадой контур нижней губы.       — Помните, что я на вашей стороне, — советует приглушенный голос неожиданно, путая необоснованной мягкостью.       Уэнсдей успевает оценить тревогу в точённой фигуре. Следом глазам открывается директорский кабинет, укрывающий в своём ложном тепле два знакомых силуэта. Приглашающим жестом Уимс указывает на кресла и натягивает личину тошнотворной доброжелательности, видя, как Аддамс едва кривится, проходя вглубь.       Она не видела их пять месяцев.       Не удосуживаясь посещать поместье больше одного раза в год, старшая из потомков в течение долгого времени одаривала родителей ежемесячным письмецом, несущим в себе скромное: «жива». Вещь информировал обо всём, что происходило в доме, поэтому причин возвращаться туда не было. Возможно, следовало пойти на уступки любвеобильности Пагсли или поддаться душевной бодрости отца и приехать хотя бы в Салемскую ночь, однако при виде стеклянных глаз замешательство перед остальными членами семьи испаряется.       Мать смотрит с недоверчивым прищуром, поддаваясь вперед.       — Милая моя грозовая тучка, — разрезает воцарившуюся тишину приветливый голос отца, — с каждым разом становишься всё мрачнее и мрачнее! — обхватывая одной рукой, Аддамс ведёт дочь к креслам, расположившимся по обе стороны от журнального столика. — Всё не изменяешь своим принципам! — весело произносит Гомес и звонко смеется, кладя ладонь на выпирающий живот.       Пристально наблюдая за воссоединением семьи, директриса беззвучно подходит к рабочему месту, находя опору в обработанном дереве: гнетущая атмосфера истошно намекает на судьбоносный разговор. Она встревоженно следит за тем, как отцовские ладони не считаются с правилами неприкосновенности Уэнсдей, и оттого поджимает губы, желая поскорее закончить досадную для обеих встречу.       — Надеюсь, мы не задержимся здесь надолго, — раздаётся позади, когда девушке удаётся выскользнуть из щедрых объятий главы семейства. — Хотя, признаюсь, я скучала, — говорит бывшая Фрамп и кладёт пальцы на впалые щёки, намереваясь подольше удержать дочь поближе.       Не реагируя на объятья, в которые её замуровали родительские руки, Уэнсдей вглядывается на пейзаж, распростёршийся за огромными оконными рамами. Уимс выжидает, натужно улыбаясь.       — Предлагаю перейти к обсуждению, — произносит Уимс спустя минуты, видя, как напрягаются плечи подопечной от чрезмерного контакта с другими телами. — Как вам уже известно…       — А чего ж тут обсуждать? — прокашливаясь, разводит руками и отрицательно качает головой. — Мы с Тишей уже всё решили, — влюблённо взирая на супругу, он прикасается к талии своей женщины, подводя ту к креслу. — Видите ли, раз уж видения приобрели такие обороты, то, — с умным видом посматривает в сторону безучастной дочери, абстрагировавшейся от пустой болтовни, — нам думается, что помочь тут могут только хорошие специалисты, — насупливаясь, чешет затылок. — Но вы, Лариса, не волнуйтесь. У нас «это» семейное, — указательным пальцем вертит возле виска, прыская со смеху.       Оглушающая тишина наполняет, изолируя Невермор от стороннего мира. Аддамс непробиваема, и единственное, что выдает подавленное состояние — взгляд, переместившийся с вида за окном на синеву глаз. Сжимая губы в тонкую линию, женщина опускает голову вниз, не выдерживая отчаяния, хранящегося в зрачках напротив, и давится чувством вины. Постукивая пальцами левой руки об отполированную поверхность, она пытается оправдать поспешное решение, принятое в страхе за чужую жизнь. Возможно, стоит согласиться с планом, продуманным родителями подопечной: упрятать девушку в лечебницу, а следом забыть о существовании этой семейки.       — Не стоит принимать подобные решения, — чувство долга не позволяет раскисать дольше положенного, поэтому директриса вскоре возвращает голову в прежнее положение. — Отчисление мисс Аддамс невозможно, поскольку оно не несёт в себе весомой причины, — Уэнсдей возвращается к лесу за окном, хмыкая в ответ на попытки директрисы удержать её в стенах академии. — К тому же, ваша дочь не нанесла никому вреда.       — Но этого не избежать, — уверенность сквозит в каждом слове, произносимым Мортишей. — Поэтому… — прерываясь на полуслове, женщина смотрит на Уэнсдей, стоящую возле камина. — Милая, будь добра, оставь нас, — растягивает тёмные губы в улыбке. После, поворачиваясь в сторону директорского стола, любезно посматривает на Уимс, явственно ощущая осуждение.       — И не подумаю, — безапелляционно. Аддамс вновь переключается на директрису, попутно замечая, как проста траектория взгляда, мечущегося между двумя супругами.       Уимс не может сдержать тяжёлого вздоха, привлекая внимание к своей персоне, и если изучающий взгляд старшей Аддамс она перетерпеть может, то выжидающий прищур девушки — нет. Сейчас она видит брошенного в суровом детстве ребёнка, отчего больше противиться влечению, возникающему при виде девушки.       — Мисс Аддамс, — переполненная бессилием, женщина предчувствует удушливый кашель. — Пожалуйста, — Аддамс, повторяя вчерашнюю встречу, начинает пятиться назад. Поведение подопечной порождает тревогу, удивляя своим послушанием и покорностью. Уимс не знает, что вкладывала в произнесённое: мольбу об уходе из кабинета или последующее исчезновение из её жизни.       Дверь издаёт характерный звук, встречаясь с проёмом. Готовясь к долгому и серьёзному разговору, женщина складывает пальцы на тонкой линий переносицы, ощущая мутную волну, накрывающую сознание.       Ясен в этот миг только взор Мортиши, смотрящий на опустевшее место у камина. На губах — горькая улыбка.

***

      — Лариса тебе всё расскажет, — уверенно произносит женщина и оглаживает ткань пиджака в районе шеи. — Мы пробудем в Джерико до завтрашнего вечера, поэтому буду рада, если ты сможешь отлучиться от своих дел, — оглядываясь на заведённую машину позади себя, бывшая Фрамп задумчиво убирает чёрную прядь, падающую на лицо дочери, и опускает ладонь вниз, получая в ответ лишь молчание. Затем — всё та же тишина и скорый отъезд из ранее родных стен.       В ожидании встречи с директрисой, она возвращается к Баху, пышущему огнём обиды. Спустя десять тактов пальцы позволяют себе постыдную оплошность, теряясь в наборе выведенных нот. Путаясь в нюансах и длительностях чёрных или пустых точек, Уэнсдей закрывает глаза и извращённо обменивает Lento на скомканное Allegretto, делая из величественной сюиты постыдное и варварское подобие заурядной мазурки.       — Чёрт, — единственное, что норовит слететь с языка.       Виолончель продолжила бы выть в слабой хватке пальцев, если бы не Вещь, стремительно ворвавшийся в комнату. Сообщая о чём-то, он топтался на месте, зовя за собой.       Преодолевая расстояние от балкона до главных ворот, она не успевает придумать причину, по которой бойко бежит вслед неизвестности.       О чём говорил бестелесный друга, она понимает только при виде машины, припаркованной у въезда на территорию академии. Окно, опущенное вниз, являет бдительности локоть, облачённый в дорогой материал брендового пиджака. Вытягивая ладонь из салона, Уилсон комфортно потягивает ароматную сигару, оставляющую след на холсте воздуха. Стряхивая пепел, он мечтательно улыбается, второй рукой приглаживая волосы.       Совсем не заботясь о скрытности, Аддамс продолжает стоять, рассчитывая на скорый отъезд машины. Однако, когда слышится ворох листьев, она пытается вспомнить прежнее анабиозное состояние, в котором ей была чужда даже злость.       — Мисс Аддамс? — раздаётся почти над ухом. Смотреть на женщину позади себя совсем не хочется: отчего-то Аддамс уверена, что сможет увидеть в ней непорочную красоту, изображаемую художниками. — Что-то случилось? — брючный костюм, слившийся бы с венозной кровью, повторяет благородство линии облика, подчёркивая пленительный шарм. Уимс очаровала бы даже самого невосприимчивого.       Злясь на собственную глупость, Уэнсдей понимает, что в ближайшие сутки ничего не добьётся от директрисы, нашедшей время на свидание, но не пожелавшей ввести её в курс дела. И непонятно, что сильнее раздражает: проигнорированное предупреждение или тайна, которой женщина покрыла будущее темноволосой подопечной.       — Провожала родителей, — нагло лжет, зная, что директриса была осведомлена об отъезде четы еще в обед.       — Лариса, думаю, вы заслужили отдых, — нарочито уверенно произносит имя, вклиниваясь в их неравный диалог. Он бросает остаток сигары на землю, кончиком туфель растирая её об асфальт. — Разберётесь с несерьёзными делами позже, — делая акцент на втором слове, мэр открывает пассажирскую дверь.       — Что ж, — не зная, как свести разговор к концу, Уимс обходит девушку. — Хорошего вечера, мисс Аддамс, — и подходит к мужчине, в последующем оставляющем влажный след на тыльной стороне ухоженной ладони.       Автомобиль теряется меж деревьев спустя несколько минут, оставляя девушку наедине со сломанными в глове шестеренками.       Но последующие действия она обдумала ещё вчера.       — Мне нужен его адрес. Справишься? — ощущая уверенное сжатие плеча, она тяжело выдыхает, понимая, каким весёлым будет вечер.       Спустя час в карман чёрных джинс опускается изорванный листок с нужным адресом. Одному Богу известно, как за шестьдесят минут Вещь взломал директорский ноутбук, добыв название улицы и совокупность цифр. Быстрая реализация начальных пунктов плана вызвала прилив гордости за слаженную работу в команде. Проникновение в дом отняло не больше пяти минут, на что Аддамс закатила глаза: нельзя быть настолько идиотом, чтобы защищать своё пространство хлипким замком на входной двери. Проверив здание на отсутствие камер и сигнализаций, она проходит вглубь.       — Осмотри всё на первом этаже, — повинуясь, помощник исчезает в гостиной.       Подошва касается мрамора в прихожей роскошного дома, не вписывающегося в ближайшую округу. Оставляя логику за стенами, она бродит по просторной спальне, рассчитывая наткнуться на логово серийного убийцы. Когда второй этаж оказывается перерытым сверху до низу и неисследованным остаётся один только комод в коридоре, она нервно ведёт плечами, стараясь не думать о причине, по которой пошла на это, будучи на грани отчисления.       Уилсон оказался до ужаса и скуки примитивным: на комоде — брошенная пачка сигарет, в одном из помещений — бутылки первоклассного алкоголя, в прикроватной тумбочке — раритетные порно-журналы двадцатилетней давности. Если бы Аддамс могла, то обязательно бы рассмеялась: только вот мешает неумение веселиться и странный звук, исходящий при закрытии ящика.       Крючок на дне приковывает своей подозрительностью, и Уэнсдей не может позволить себе проигнорировать его. Отмеряя каждую секунду проведённую в доме, она осторожно поддевает дощечку, натыкаясь на углубление, в котором — камеры, кассеты и пленки, соединённые красной нитью. На пустых коробках из-под дисков наклеен скотч с женскими именами.       — Вещь ты не находил фотографий или… — стук пальцев о голый ламинат отвлекает от разглядывания не проглядывающихся на свету кадров. Встревоженно перебирая пальцами на месте, друг маячит в сторону кухни. Приводя дно ящика в прежнее положение и забирая одну плёнку с собой, она тотчас выходит из комнаты, заведомо стирая оставленные следы своего пребывания.       Вещь стоит в пространстве между холодильником и кухонной тумбой и, побрякивая ноготком, указывает на затирку, не соприкасающуюся с лежащей рядом плиткой.       — Хорошая работа, — сдержанно благодарит товарища и поддевает щель перочинным ножом. Под замурованным мрамором люком — ржавая лестница и кромешная темнота. — Оставайся здесь и следи за дорогой.       Несмотря на пустоту под ногами, она спускается вниз и оказывается в пустом подвальном помещении, имеющем стол и верёвки натянутые между стенами. Напоминая фотолабораторию, пространство вокруг давит своей неизвестностью. Подходя ближе к стеллажам с фиксирующими растворами, она озаряет поверхность светом фонаря и замечает кипу проявленных кадров.       Напряжение сковывает тело, когда на фотографиях предстают обнажённые тела, украшенные узорами гематом. Женщины разных возрастов украшали болью бумагу.       — Я была права, — страх мешает в полной мере порадоваться правдивости своих видений. Хватая одну из фотографий с собой, Аддамс возвращается к лестнице. — Никого? — спрашивает, поднимаясь из скрытой комнаты.       Часы показывают одиннадцатый час, когда она находит неплохой вариант для игры в прятки с чокнутым насильником. Между полом и кроватью считанные сантиметры, в которые она протискивается вопреки законами физики. Спустя час идея кажется идиотской, а страшные опасения становятся всё красочнее.       Дверь скрипит примерно через двадцать минут, оповещая о присутствии хозяина. В здание врывается шум голосов, опьяненных страстью, а вслед в спальню проникает запах желания и звук женских стонов, издаваемых директрисой Невермора. Он шепчет ей до зуда в руках противные вещи, и девушка начинает сомневаться во всём: то, что происходит над её головой, очевидно, является результатом обоюдного согласия. Уэнсдей думает об этом, когда на пол падает пиджак красного цвета, а вслед за ним и белая блузка, испачканная помадой.       Глаза начинают неприятно наполняться жидкостью. И Аддамс надеется на то, что это кровь.       И ведь на что она рассчитывала, когда пролазила под кровать? Что подобно Ангелу-Хранителю воспрянет над её телом и убережёт? Уэнсдей горько улыбается, готовясь провести ночь в месте, пропитанным запахом совокупления.       — Вот так-то, — почти мурчит мужчина, вторя причмокиваниям, появляющимся от соприкосновений с тонкой шей. Когда комнату пронизывает звук растягивающейся ширинки, Аддамс закрывает глаза и ощущает, как по вискам бегут капли.       И всё же она сошла с ума.       Громкий хрип, раздающийся на кровати, мешает самокопанию уничтожать сознание. Понимая, что тело сверху содрогается в предсмертных конвульсиях, девушка молниеносно выскальзывает из-под кровати, намереваясь уберечь жизнь ненавистной женщины. Вот только вопреки логике, видению и в целом стройной фигуре Уимс перед глазами вырисовывается картина, неподвластная какому-либо объяснению.       Сидя на голом торсе, Уимс сдавливает покрасневшую шею мужчины тугим тросом, пока он пытается избавиться от оков верёвок, приковывающих к изголовью кровати. Замечая шорох позади себя, она поворачивается и изумлённо осматривает Аддамс, застывшую посреди спальни. Пользуясь замешательством Уилсон освобождает руки.       — Я рассчитывал на то, что минуты перед твоей смертью мы проведем более приятно… — он ответно сжимает её кожу, когда она не справляется с освободившимся мужчиной.       Вообще-то, Аддамс не знает, что нужно делать в таких ситуациях: всё же не каждый день застаёт полуголую директрису за убийством мэра соседнего городка. Однако судорожно хватающая воздух Уимс становится катализатором последующих действий.       Итог: ваза, удар по голове и бездыханное тело.       Взгляд, которым одаривает её женщина, длится долгое мгновенье. Почти нависая над ней, девушка сдвигает тело Уилсона в сторону, бурча что-то про боль в спине и ожидание объяснений.       — Надеюсь, вы пытались его убить, а не практиковали шибари, — отшучивается, смотря за тем, как Уимс восстанавливает дыхание. — Иначе будет весело, — красные губы трогает лёгкая улыбка.       — Даже не… — сипя, произносит Уимс спустя долгие минуты молчания и откашливается. Оглядываясь по сторонам, она внимательно смотрит на тело мужчины, обмякшее рядом, и возвращает свой взгляд на Аддамс, всем видом пытающуюся сохранить невозмутимость. — Подай одежду, — Уэнсдей тянется за блузкой, боковым зрением цепляясь за грудь, спрятанную за материалом бюстгальтера, и тут же вкладывает её в протянутую ладонь, не решаясь повернуться в сторону директрисы.       — Я очень зла на вас, мисс Аддамс, — заявляет после того, как возвращает себе прежний вид, — поэтому советую выйти из комнаты и не мешаться мне под ногами. Когда закончу — отвезу вас в Невермор, — говорит, надевая пиджак.       — О, — наигранно, — смотрю, у вас всё было продумано, — опускается на пол, чтобы забрать рюкзак.       — Если бы вы не лезли не в свое дело, то вечер бы закончился гораздо приятнее и для вас, и для меня, — сквозь зубы произносит Уимс.       — Насколько мне известно во время секса партнера убить не пытаются, — встает с колен и уверенно заглядывает в глаза, переполненные гневом.       — Замолчи, — шипит, подходя ближе, — и выйди вон из комнаты.       — Я и сама доберусь до академии, — цинично отвечает девушка. Закидывая рюкзак за плечо, она намеревается покинуть спальню, но дорогу перекрывает рука, возникшая перед туловищем.       — Что из сказанного тебе непонятно? — дикая ярость охватывает постепенно всё тело. — Я не люблю повторять.       Решив не испытывать судьбу, девушка спускается вниз и, прислонившись к стене, с интересом наблюдает за тем, как директриса, перевоплотившись в мэра, очищает место от множества следов. Спустив настоящее тело Уилсона на первый этаж, она перетащила его в гараж, соединённый с задней частью дома, и укрыла в глубоком багажнике.        — Нам пора, — обращается к ней спустя час.       Девушка садится в машину в полусонном состоянии, кривясь от того, что Уимс не меняет облик.       — Наслаждайся тишиной, — едва двигая губами, произносит Уимс и сворачивает на главную дорогу, — иначе потом её может не стать, — замечая оторопелое состояние пассажирки, позволяет себе измученную улыбку. Аддамс поворачивается к ней в непонимании и безмолвно требует ответа. — Громко думаешь, Аддамс, вот что, — задумчиво отвечает, меняя свои внешний вид на истинный. — Спрашивай уже.       — Вы планировали его убить, — от города остаётся только свет ламп в окнах, незадёрнутых шторами. — Почему не стали?       У женщины до одури красивые руки, лишённые морщин, и девушка замечает это только сейчас, медленно лавируя чернотой глаз от пальца к пальцу. Она не видела, как на белую кожу капала алая кровь, но отчетливо представляет, как вечером директриса будет выковыривать кровь из-под ногтевой пластины. Уимс не отвечает и только смотрит на дорогу, стискивая руль.       — Не планировала, — отрицает, качая головой. — В этом совершенно не было необходимости. А вот ты явно перестаралась, — отвечает, не вдаваясь в подробности. — Ладно, — видя, как проницательно Аддамс следит за ней, переводит внимание на девушку и тут же возвращается к пустой дороге. — Месяц назад я узнала о том, что за Уилсоном тянется грязный след, который прикрывают влиятельные люди из штата. Сперва я закрыла на это глаза, а потом узнала, что он надругался над одной из студенток академии, — тяжело вздыхает. — Дело гиблое и требует расследования, но, думаю, за всем происходящим стоит кто-то посерьезнее Галпина, — девушка прислоняется к окну, мысленно возвращаясь к своим предположениям. — Кто-то косвенно управляет всеми делами в Джерико, шантажируя Уилсона, — замолкает. — Именно это я и пыталась сегодня выяснить, но… Подумала, что имею право на месть за бедную девочку.       Вслушиваясь в слаженный рассказ директрисы, паника пропадает и появляется умиротворение. Машина сворачивает на заросшую дорогу, ведущую в самую глубь их совместной тайны. Лес окружает со всех сторон, загоняя в центр. После множественных метаний из стороны в сторону и замысловатых траекторий машина всё же останавливается посреди пышных крон, закрывающих звездное небо.       — Оставайся в салоне, — просит, доставая из бардачка жидкость, спрятанную в целлофановом мешочке, шприц и нож.       Конечно, девушка не высиживает в машине и двух минут.       — Это опиоид? — скалясь, спрашивает. — Чтобы лиши…       — Тебе не нужно это знать, — набирает вещество в шприц, — и видеть, — пальцы, спрятанные в прочном материале перчаток, задирают белую рубашку на его руке. — Уэнсдей, я же попросила тебя, — сидя на корточках, устало проговаривает и поднимает глаза, глядя на Аддамс снизу. Несмотря на оголённую просьбу, девушка отрицательно кивает головой. — Тогда отвернись, — мягко произносит женщина. — Пожалуйста.       Уэнсдей поворачивается спиной к директрисе и ощущает волну боли, сшибающую с ног. Лес, выдавливающий глаза своим изумрудом, смутно напоминает о местности во снах. Щурясь, Аддамс узнает поваленные деревья.       Мыслительный процесс, заставляющий систему извилин заработать с новой силой, прерывается чавкающим звуком разрезаемой плоти. Не сдерживаясь, девушка поворачивается назад, наблюдая за тем, как уверенно и хладнокровно Уимс ведёт по оголённым мышцам.       — Почему палец? — интересуется, спокойно осматривая отрезанную часть тела. Женщина тяжело вздыхает вновь проигнорированной просьбе.       — Плата за неприкосновенность моей студентки, — ладони водят вдоль лезвия белую ткань, очищая нож от крови. — Позволь оставить остальную часть плана в тайне хотя бы до завтрашнего дня, — резиновые перчатки покидают пальцы, падая на дно мусорного мешка. — Знаю, что тебе обидно из-за моего недоверия, грубости, разговора с твоими родителями, но по другому я не могла, — хмурится, перешагивая через полуживое тело. — И ещё советую в ближайшие дни собрать вещи, — облокачивается о капот. — Через неделю мы с тобой отправляемся в Мексику.