Хорошей дороги

***

      Уэнсдей задавала совершенно неправильные вопросы, вынуждая женщину время от времени возвращаться к фальши, которую та скрупулёзно подтасовывала между крупицами временами проглядывающей правды. Фальсификация собственных чувств, вышедшая из-под должного и ранее тотального контроля, оставляла мутный осадок в тяжело вздымающейся груди. Безукоризненно наманикюренные ноготки, яро скребя по поверхности покатого капота, передавали воздуху пронзающие звуки, заставляя боль в висках пробудиться и с новой силой затарабанить по костной стенке.       Она с боязливой мягкостью оглядывала девичий стан, окутанный саваном неизвестности, и подавляла малейшую попытку озарить пространство вокруг себя нежной улыбкой. И когда в обсидиановых глазах спустя бесконечные минуты ожидания не оказалось и намёка на осуждение, пальцы сомкнулись на тонкой линии переносицы, наглым образом выдавая свою хозяйку. Притворство в ночной час стало невозможным для неё, привыкшей ходить не по правилам даже в самой честной и точной шахматной игре.       — Молчите, значит, — робость и неуверенность лавируют между словами и в конечном счёте поднимаются по загривку, доходя до шеи. Аддамс чертовски надоела эта игра директрисы в адекватную и психически стабильную личность. В конечном счёте Уимс сама путается в обращениях, которыми одаривает вездесущее внимание темноволосой бестии: а как иначе оправдать постоянную беготню от «вы» до выедающего слизистую глотки «ты». — Почему? — человек, которому в суете ситуации адресуется вопрос, остаётся неизвестным и женщине. И ведь правда, кого именно она спрашивает: худенькую девушку или себя, потерявшуюся во всём этом безобразном вранье?       Затуманенный сожалением взор неуверенно скатывается вдоль фигуры, неизменно облачённой в чёрное, и застывает на тонком запястье, которое женщина могла бы по-паучьи обхватить двумя пальцами. Аддамс не спешит прерывать воцарившуюся тишину, а потому исподлобья смотрит в ответ, безмолвно давая прочувствовать каждую ноту напрочь обостренных и от того несуществующих чувств. Её укрывает не меньший ореол скрытности, ложащийся на острые плечи прозрачной мантией, и каждый раз директрисе кажется, что массивные очертания тайн становятся понятными даже ей, совершенно лишённой дара видеть сквозь.       — Мне стишок прочитать? — хищное выражение лица искусно оттеняется тёмными насупленными бровями. Резко очерченный подбородок опускается вниз, вынуждая цепкий взгляд перейти на смирившуюся со своим проигрышем жертву.       — Вы разочаровались во мне, — нехотя отодвигаясь от идеально полированной поверхности цвета тёмного махагона, Уимс подкрадывается к водительской двери и незаметно для самой себя прикрывает глаза на непозволительно долгое время. Не справляется со жгучей резью правды в глазах и оттого вбирает в себя воздух, пропитанный лесом, быстрее обычного. Складный и неподвластный трясине ужаса силуэт меркнет на фоне въедающегося безмолвия, не перекрываемого шумом незаглушенного двигателя. Женщина умело скрывает страх, сковывающий быстро бьющееся сердце, и направляется к дверке. Полная беспомощности и явной неуверенности, она поджимает губы.       — Вас разве должно это волновать? — образ девушки являет неподдельное недоумение и немой вопрос. Не отрицая и не подтверждая сказанное, Аддамс изучающе проходится прищуром по виновнице бессонной ночи, про себя подмечая, как чертовски хорошо держится эта женщина, непробиваемая крупнокалиберным патроном разоблачения. — Не вы ли так стремились указать мне на излишнее внимание к вашей персоне? — от сказанного девчонкой свербит в районе лопатки. И всё же неправильно вот так просто признавать свою неправоту перед той, что с самого начала тыкала в роковые ошибки. Острие правды прокалывает даже пиджак, ознаменовывая правоту темноволосой: стоит ли так крепко хвататься за попытку исправить своё положение?       За маской королевского шута, отправленного на казнь во имя потехи толпы, Уэнсдей пытается скрыть циничную ухмылку: приятно второй раз за день, второй раз за чёртов месяц чувствовать себя здоровым человеком, а не постоянным пользователем услуг психиатрической клиники.       — Я не нашла бы повода разочароваться, потому что заведомо выведала всё у самого Дьявола о вас, мисс Уимс, — загадочно оглядываясь на брошенное тело, Аддамс не скрывает пробирающего до костей блеска в глазах. В радужках, взятых тенью ночи, плещется плохо скрытое смятение: опущенные вниз женские плечи удивляют сильнее любого сумасшедшего поступка Энид. Почему она вообще выдала это так просто и невозмутимо, непонятно даже самой ей, но отчего-то в груди появляется ощущение того, что сделано всё было неоспоримо верно. — Расслабьтесь, — длинные пальцы, выдающие искусную виолончелистку, опережают другие, более светлые, и резво соприкасаются с ручкой. Уимс отступает назад, боясь задержаться в личном пространстве подопечной дольше положенного. — Вспомните дело, заведённое на меня в прошедшем году, и сумму, которую заплатили мои драгоценные родители за молчание следователя Берлингтона, — Уимс хмурится и трогательно вздёргивает подбородок выше, когда студентка открывает перед ней дверь машины. — Вы ведь не хотите провести тут всю ночь? — тема разговора меняется сама по себе, ведомая сомнительным самоощущением директрисы. На секунду забывая об окутавшем отчаянии, Уимс чувствует дрожь, вызванную близостью к другому человеку.       Застывшее время напомнило о себе посредством тихого скулежа, раздавшегося со стороны действующего мэра Джерико. Разорванная давлением верёвки рубашка собралась в складки в районе шеи, сдавив ту и оставив на ней ещё более глубокие, удушающие полосы. Рука, непострадавшая от наточенного перочинного ножа, дрогнула и вновь опустилась на почву, пропитанную запахом приближающегося монстра.       — Нужно ехать, — соглашаясь, она садится на водительское сиденье, подавляя возникшую после услышанных слов лёгкость. Закрывая дверь следом за Уимс, девушка последний раз обращает глубину радужек к мужчине, гладко выбритой щекой соприкасающегося с гниющей россыпью сумрачных листов.       Шум оживлённой трассы возникает спустя полчаса после треска веток под колёсами с измученными шинами. Поток машин, непрерывающийся даже в ночное время, концентрирует все внимание на себе, создавая в салоне идеальную тишину. Наблюдая за выверенными движениями тонких пальцев, Аддамс вспоминает смазанную помаду и прикрывает глаза в ответ на укол в груди: никчёмность собственного «Я» сегодня особенно раздражала своим нескромным присутствием.       — Вы спокойны, — осторожно начинает допрос, скрытый за констатацией и без того понятного факта. — Не думаете, что он захочет отомстить? — в рюкзаке ощущается шуршание. Вещь, до этого покорно не высовывающийся, пытается вылезти из рюкзака и напомнить всем о своём существовании. Девушка закидывает рюкзак на заднее сидение. — Нужно было отрезать всю кисть, — задумчиво произносит, не получая ответ на свой вопрос, — Вещь был бы рад новому товарищу.       — Я не могу делиться с вами всем, что происходит в стенах Невермора и за ними, — вздыхая, кладет локоть левой руки на выступ под окном.       — Я в любом случае всё узнаю, — не удивляясь полученному ответу, Аддамс удерживает недовольство кончиками пальцев.       — Тоже верно, — хмыкает женщина в ответ и сворачивает на знакомую дорогу, теряющуюся в поредевшей листве. — Он не вспомнит ничего из произошедшего за последние пять часов, полагаю, — обращает взгляд на девушку впервые за дорогу и подавляет мягкость, возникающую каждый раз при взгляде на девчонку. — Отрезанный палец и сильный удар по голове произведут вполне впечатляющий эффект на него. Да и он побоится привлекать к себе внимание, когда узнает, что все его давние увлечения всплыли.       — Я бы не назвала их давними, — произносит Аддамс, когда машина останавливается возле ворот академии. Протягивая снимок, сделанный две недели назад, она едва соприкасается с теплой кожей директрисы и тут же ощущает жгучий контраст.       — Где вы нашли это? — распластавшееся на грязном матраце тело с кровоподтёками приковало всю концентрацию женщины, до этого отсчитывающей минуты до прощания с пассажиркой.       — Подвальное помещение, — интонация спокойна в такой степени, что создаётся ощущение, словно Уэнсдей размышляет вслух о своём завтраке. Уимс подносит фотокарточку ближе, подстраивая ту под свет уличного фонаря, не рассеивающегося сквозь окно. — Люк замурован в напольной плитке. Ничего интересного.       — Как вас вообще занесло в его дом? — чуть поворачиваясь к подопечной, Уимс хмурит брови и возмущённо оглядывает девушку.       — Искала вас, — и старательно делает вид, словно в норме вещей рыскать по соседнему городу в поисках обычной директрисы.       — Прелестно, — не сдерживая иронии, произносит Уимс, освобождаясь от ремня.       — Хотела напомнить вам о существовании такого слова, как «совесть», — женщина чуть щуриться и поворачивается сильнее, выдавая нервный смешок.       — Оно вам известно? — держится невозмутимо, приподнимая бровь. — Да, возможно, мне стоило сообщить обо всем сразу после разговора с вашими родителями, но у меня появились неотложные дела.       — Я и забыла, что после этого вы готовились к встрече с Уилсоном, — оглядываясь на заднее сидение, сдержанно отвечает, рассчитывая на шорох, утаивший злость в голосе.       Час назад Уимс думала, что все трудности этой ночи миновали. Но, когда девушка аккуратно протискивается между передними сидениями, она вдруг понимает, как хорошо Всевышний водит её за нос. Пока Аддамс достаёт рюкзак, директриса примерно прикидывает стоимость годовой записи к психотерапевту. И все потому что полноватые бедра поднимаются до того уровня, с которого их можно вполне хорошо рассмотреть. И в этот момент женщина не может понять, что вершится на её глазах в настоящий момент — акт невольного соблазнения или проявление ни чуждой никому лени, помешавшей достать сумку более логичным путем.       — Уэнсдей, — беря себя в руки, опускает глаза на свои колени, надеясь на плотный слой тональной основы. — Ты очень мило… — на кончике языка вертится взявшееся из ниоткуда «ревнуешь», но распыленная увиденным, Уимс не позволяет себе такой смелости, — себя ведёшь, но сейчас это совершенно неуместно, — девушка выныривает из глубины салона с рюкзаком и недоуменно озирается на директрису, кривясь от того, что такое приторное слово было использовано в одном предложении с её именем. — Я собирала педагогический состав, чтобы сообщить о нашем с вами непредвиденном отъезде.       — Почему Мексика? — спрашивает после того, как машина скрылась за стенами академии.       — Гомес предложил вполне хороший способ разобраться с видениями, — вопреки усталости, прошедшей по всему телу, Аддамс останавливается, пока женщина продолжает идти, опережая уже на несколько метров.       — Почему тогда я еду не с ним? — складывая руки под грудью, Уэнсдей требовательно оглядывает собеседницу.       — У твоих родителей нет возможности поехать, — боится, что еще одна ее ложь во благо будет разоблачена.       — Не думаю, что академию оставить проще, — саркастично заключает девушка и поворачивает в противоположную сторону, ведущую к Офелия-Холл.       — Стой, — просит женщина и, встречаясь с тяжелым взглядом студентки, кивает в сторону директорского кабинета. — Разберёмся со всем сразу.       

***

      — Как вернёмся — запишу нас на танго, — кряхтя и медленно перекидывая левую ногу за порог, мужчина средних лет морщится от своенравных солнечных лучей, спустившихся на стены академии, и выходит из автомобиля, левой рукой поглаживая нагретую крышу. Машина, что в 1974х принадлежала неизвестному джентельмену, поблескивала на солнце и в ответ отдавала немеркнущие блики, слепя глаза всем. Обойдя машину с противоположной стороны, глава семейства вальяжно открывает дверь, наслаждаясь миниатюрной женской ножкой, выглянувшей из складок приподнятого подола. Галантно протянутая ладонь появляется перед бывшей Фрамп.       — Cariño, — влажные губы, окаймлённые редкими усами, прижимаются к мягкой коже щеки в умопомрачительном любовном поцелуе. — Как приятно видеть тебя вновь в этих местах, — еле удерживая мужскую гордость в своих широких и мокрых ладонях, он не позволяет предательской слезинке, навеянной жестокой ностальгией, пройтись по смуглой коже лица. — И как же хороши sus hogares.       В момент искренних душевных терзаний Аддамс не замечает, как напряжение парализовало обычно податливую фигурку супруги, и только после осторожного касания её пальцев он обращает внимание на парадные двери академии, благословившей и по сей день неразбиваемый союз. Высокий силуэт освещённый величественным сиянием, переливает то ли золотом, то ли благородным серебром и цепляет внимание даже пришибленного равнодушием шофёра.       Мортиша хотела увидеть совершенно другого человека. Та, что с красивой улыбкой озирала прибывшую чету, стоя на величественно отделанном крыльце, походила, может, и не на самого счастливого человека, но точно на довольного своей жизнью. Аддамс не наблюдала в её глазах боли от вновь начавших кровоточить ран и натолкнулась на исключительную неподвластность.       — И ведь только хорошеет, — складывая губы в трубочку, присвистывает Гомес и по-хозяйски кладёт руку на поясницу своей женщины, комкая между пальцами ткань платья.       — Мне начинать возмущаться? , — осторожно отводя его ладонь, женщина борется с нахлынувшим удивлением и желанием коснуться хоть на миг этой прозрачной кожи.       — И почему моя pajarito вновь капризничает? — не справляясь с рваным дыханием, он следует за быстро шагающей супругой и мягко улыбается, придаваясь счастливейшим воспоминаниям. И ведь не так давно дивные пейзажи укрывали в своей пышной зелени их неразлучный дуэт, любивший разделять моменты невинной близости с мрачным лесом. — Неудобные туфельки?       — Не хочу здесь находиться, — директриса академии становится ближе с каждым шагом, а желание развернуться и уехать из этого проклятого места возрастает в грудной клетке в геометрической прогрессии, опережая порыв увидеть родную дочь.       — Ну-Ну, не вредничай, — мямлит, сровнявшись с шагом низких каблуков, — заберём нашу тучку и с концами уедем, если пожелаешь.       Сказанное мужем бывшая Фрамп благополучно пропускает, потому что сталкивается с той синевой глаз, коей женщина напротив никогда раньше не обладала.       — Мортиша, Гомес, — сдержанно приветствуя приехавших, Уимс кивает в ответ на лёгкую улыбку и указывает в сторону главного входа. — Следуйте за мной.       Уимс кажется, что стены, ропщущие на дикую скукоту, разговаривают с ней, обвиняя во всех мирских грехах, что она сотворила своими руками. Вышагивая по пустым коридорам женщина пытается отмотать время вспять — до поступления в Невермор. Красиво виляя бёдрами, директриса почти плывет меж каменных стен, взявшихся линиями трещин, и оставляет за собой едва различимый шлейф из сказочно пленяющего аромата. Старшая Аддамс нервно отводит взгляд от идущей впереди и хватается за крепкую мужскую ладонь.       — Можете присаживаться, — предлагает директриса, когда кладка коридора остаётся позади. — У студентов в это время обед, — указывает на пустые кресла, — придётся немного подождать Уэнсдей.       — У нас нет времени на то, чтобы ждать, — ключицы, выглядывающие из откровенного выреза, пронзают воздух своей остротой, приковывая взгляд любящего супруга.       Непонимание, раздражение и глубочайшая грусть виснут в воздухе, облучая своей иррациональной резкостью до того спокойное молчание. Уимс старательно рыщет по чёрным радужкам в поисках хоть каких-то отголосков материнской любви, но натыкается на абсолютное и совершенное в своей подлинности раздражение. Старательно сохраняя невозмутимость, директриса отрицательно качает головой и вновь удаляется из кабинета. Почему она так быстро сдалась под натиском чужого давления директриса понимает сразу же после встречи с дверным проёмом столовой: элементарное желание сохранить более терпимую атмосферу разговора пересилило стремление одарить щеку Аддамс беспощадной оплеухой.       Она и без утренней встречи с девушкой догадывалась о том, как несладко пришлось той сегодняшней ночью, наполненной обидой и сомнениями в собственной адекватности. Уэнсдей выглядит настолько паршиво, что появляется необоснованное ничем желание укрыть её даже от родителей. Наблюдая за ней, не имеющей поблизости даже стакана с водой, пришедшая взволнованно вздыхает и останавливается. Не желая быть пойманной за таким постыдным занятием, как разглядывание своей подопечной, женщина заходит за колонну, уверенно улыбаясь остальным студентам.       — Ничего не знаю, — громко ставя пластиковый поднос на стол, Энид уверенно оглядывает подругу и умело прячет беспокойство за болтовнёй. — Мы не уйдём отсюда, пока ты не съешь всё, — безапелляционно заявляет девушка, садясь напротив подруги. Аддамс молчит.       — Пожалуйста, — голос становится тише и переходит на шёпот, когда маленькие пальцы поддевают вилку и вкладывают в ладонь девушки напротив. — Я ни о чём больше не попрошу тебя, — уверенность растрачивается, заменяясь более мягким чувством в груди Синклер, обеспокоено смотрящей на соседку по комнате.       И Уэнсдей поддаётся. Неизвестно, правда, чему: то ли подруга изрядно надоела, то ли чувство голода значительно выматывает. Оттого директрисе понятно только одно — у девочки, с россыпью крошечных веснушек на щеках, любви к неподступной девушке больше, чем у старших Аддамс. Смотреть на столовый прибор, трясущийся в руке, неприятно и в какой-то степени даже больно. Пытаясь подавить в себе желание заскулить от тоски за другого человека, она терпеливо ждёт, когда тарелка опустеет, а сама девушка более менее окажется сытой. Спустя еще несколько минут Уимс возобновляет свой уверенный шаг и натягивает личину доброжелательности. А Аддамс понимает все сразу после того, как видит директрису, переступающую порог огромного столового помещения, поэтому поспешно встаёт и идет ей навстречу, не желая вновь быть центром всеобщего внимания.       Чуть позже, примерно спустя три коридора и один лестничный пролёт, не совладав с собой, Уимс признаётся девчонке в своей человеческой слабости, шепча: «Я на вашей стороне». Перечеркнув брошенной фразой боевой настрой, директриса отворяет двери, стискивая челюсть от слащавости, витающей в кабинете.       Аддамс исчезает из помещения также неожиданно, как и заходит, но напоследок мечет в сторону директрисы самые сильные молнии. Уимс следует обратить внимание на взгляд матери, пожирающий её, но вместо этого — пытается забыть горькую обиду в чёрных глазах девушки, в глубине души рассчитывающей на толику поддержки и понимания хотя бы со стороны неподкупной наставницы.       — Вот теперь к делу, — бодро произносит Мортиша и подходит к камину, опираясь на каменную окантовку, когда дверь звонко захлопывается. — Печального конца Уэнсдей не избежать, — мужчина с глупым видом кивает в такт родного голоса, соглашаясь со всем. — И нам, как очень любящим и заботливым родителям, — останавливается, подбирая слова, — это понятнее всего, поэтому будьте добры, — возвращается к креслу, даря супругу мягкое поглаживание по плечу, — оформите все нужные документы до завтрашнего вечера, — кладёт перед директрисой бумаги с фальсифицированными заключениями.       — Ничего из этого я подписывать не буду, — опираясь о поверхность стола, она медленно встаёт. Возвышаясь над собеседницей, Уимс считывает каждую морщинку, появляющуюся на лице Аддамс. — По крайней мере в ближайшее время, пока сама не удостоверюсь в вашей правоте. А пока, — пожимает плечами и обходит рабочее место, — нам нужно попробовать что-то другое.       — Наверное, мне стоит объяснить получше, — возражает, подходя ближе.       — Вообще-то есть у меня одна идейка, — резво подскакивая с места, он одним движение привлекает к себе супругу, не позволяя той нарушить допустимое между порядочными людьми расстояние.       — Гомес? — Фрамп оглядывается на главу семейства, возмущённо хватая воздух ртом. — Мы приехали сюда за дочерью.       — Ничего не случится, если мы заберём её чуть позже, — посмеивается мужчина, привлекая к себе жену. — В общем-то… Когда Тиша была беременна нашей тучкой, то имела некоторые проблемы с… головой, — успокаивающим жестом мужчина поглаживает талию женщины рядом, чувствуя, как с каждым словом та напрягается все сильнее. — Понимаете, моя супруга никогда не страдала от страшных видений, но в тот год… Несладко нам пришлось, — смеясь заключает Аддамс, кладя одну руку на выпирающий живот. — В один из дней она так напугала меня, что я решил связаться с тётушкой в Мехико, — почесывая затылок и не глядя на возмущенную жену, он продолжает стискивать её. — Уж не знаю, что она сделала, но со временем все вернулось в норму.       — Она потомственная clarividente, Гомес, — с упреком смотрит на супруга, с глупым видом осматривающего кабинет. Отходит от него в сторону и немного успокаивается. — Но ни у меня, ни тем более у Гомеса нет времени на поездку туда, так что это заведомо…       — О, вообще, она могла бы и сам…       — Исключено, — директриса наотрез не соглашается с предложением. — Я возьму это на себя, — закрывая глаза, произносит женщина, осознавая, в какую яму закапывает себя. — Вылетим из…       — Понимаете, у нас тут… — кривя лицо, почесывает затылок, — неспокойно обстоят дела с законом и светить нашей фамилией…       — Ближайшие аэропорты даже не рассматривайте, — перебивает его супруга, замечая ростки сомнения в глазах директрисы, и не даёт ввести женщину в курс их шаткого положения. Уимс кивает и сдерживает ругательства.       Гомес уходит спустя полчаса после обсуждения всех тонкостей их двухнедельной поездки в самое пекло контрабандисткой деятельности, оправдываясь желанием побродить по памятным местам в одиночестве. И директриса умело делает вид, что не заметила женской руки, подтолкнувшей супруга в сторону выхода.       — Ты лезешь не в свое дело, Лариса, — откидывая все фамильярности, подходит ближе. — Как и всегда.       — Она твоя дочь, — с огромный грустью произносит директриса и отодвигается от стола, не желая находиться к собеседнице ближе, чем на метр.       — Именно, — подходит совсем близко вопреки личному пространству. — Ты все такая же чуткая к чужим проблемам, — тянет руку вперёд, чтобы обхватить запястье Уимс.       — Не забывайся, — ладонь отдергивается в сторону и опирается о стол. — Уэнсдей нужна помощь.       — Какие глупости, — искренне смеётся, складывая руки под грудью. — Уэнсдей нужно, чтобы её пожалели, Лариса, и не более, — перегибается через стол и заглядывает в глаза напротив. — У меня было видение, — одними губами произносит бывшая Фрамп, радуясь испугу в синеве глаз. — О, ты прекрасно знаешь, как точно я вижу будущее, — кладет руку на щеку, чувствуя, как напряжена женщина напротив. — Ты пожалеешь, Уимс. И потом вновь будешь собирать себя по маленьким частям.       — Мы выедем ровно через неделю, — шепчет женщина, скидывая обжигающие пальцы с себя.       Мортиша горько улыбается, кивая головой, и уходит, оставляя после себя ощущение приближающегося сожаления.

***

      — Приберегите жалость для других, — прерывает рассказ спустя десять минут, зная, что важная часть истории так и останется ей неизвестна.       И разве есть в её интонации хоть что-то напоминающее это неблагородное чувство? Уимс хмыкает и тысячный раз улыбается неумению Уэнсдей дифференцировать заботу от более приземлённых ощущений. Поддевая выпавшую прядь, пальцы касаются остальных волос, сдерживаемых аккуратненькой заколкой, и возвращаются к полюбившей переносице. Чувствуя, как ссора вновь подкрадывается к помещению, директриса набирается терпения.       — Это не жалость, Уэнсдей, — совсем мягко, как сливочный крем на сладком пирожном, она обращается к девушке, прячущей взгляд в ворсинках старинного ковра.       А та закрывает глаза и видит, как в темноте мрака вырисовывается ледяной взгляд матери, не сумевшей во время прижать к своей груди. Уимс поведала ей красивую историю о принятии такого странного решения, но ни разу не упомянула отношение бывшей Фрамп к поездке. А то, что Мортиша категорически против, Аддамс не сомневается. Девчонка ведет плечами по воздуху, скидывая постылый груз эмоций и вновь погружается в себя, оправдываясь обычной усталостью.       — Вы отвратительно это скрываете, — поправляет лямку рюкзака и встаёт с кресла, которое часами ранее занимала её мать. И в такой момент Уимс не может перестать оценивать этот чарующий контраст между двумя родственницами, ставшими воплощением «Сада земных наслаждений» и олицетворением «Страшного суда». — Я не поеду.       — Вас никто не спрашивает, — совсем безобидно шепчет женщина, склоняя голову чуть вбок: девушка напоминает маленького ребенка, начинающего вредничать по сущему пустяку.       — Мой ответ «нет», — игнорируя весёлую усталость директрисы, Аддамс продолжает гнуть свою до чертиков длинную палку.       — И ваш ответ эгоистичен, — уже более серьёзно парирует. — Вы не умеете управлять своим даром и можете быть опасной не только для себя, но и…       — Несколько часов назад вы совершили то, что вполне сойдет на причину загреметь в тюрьму. Не боитесь, что я просто сд…       — Вы можете сделать это прямо сейчас. Отвезти вас в участок? — обещание быть стойкой падает в самые тартарары, когда Аддамс доходит до дешёвого шантажа. — Или вам удобнее за завтраком? — обходит кабинет и опирается бедрами о край стола. — Скажете, что я пыталась убить Уилсона, и вам поверят.       — А что, если на ваших руках больше крови? — встает с кресла и подходит к директрисе, нарушая личное пространство. — Где гарантии в том, что вы не являетесь хозяйкой Хайда?       — Их нет, дорогая, — подавляя обиду в груди, Уимс горько ухмыляется и медленно осматривает склеры, взявшиеся усталостью. — Только тебе выбирать, кому верить.

***

      Уэнсдей избегает её все шесть дней, старательно не попадаясь на глаза. На это директриса может только удивленно вскидывать бровь и подзывать к себе Вещь, тайком спрашивая о состоянии подопечной.       Бестелесная рука оказывается напрочь несговорчивой и с огромной стойкостью не желающей делиться чем-либо о своей хозяйке. Однако стоит женщине протянуть ему ладонь и очень мягко попросить о помощи, как он сдаётся, в последующем долго оплакивая свою бесхребетность перед такой очаровательной дамой. Каждый раз Вещь аккуратно вырисовывал на бумаге рассказ о том, как Аддамс играет Шостаковича, чередуя это занятие с неспокойным сном. Уимс взволнованно опускает глаза и шепчет слова благодарности даже за такую сущую мелочь.       Что сподвигло студентку несдержанно обвинить директрису в убийствах нескольких людей совершенно очевидно. И, наверное, Уимс мечтает о том дне, когда их ссоры будут спровоцированны плохим настроением Аддамс, а не ощущением ненужности собственным родителям.       Но сила девушки заключена в непредсказуемости, поэтому женщина почти не удивляется, когда Уэнсдей, игнорируя все правила поведения врывается в её кабинет ровно в 23:00.       Она знает, что её ждали.       В кабинете приятная слуху тишина, нарушаемая потрескиванием догорающих поленьев и тиканьем часов. Уимс смотрит прямо в глаза и улыбается так, что глаза начинают слезиться. Впервые за долгое время директриса смотрит с неподдельной радостью, и Аддамс чувствует, как тепло поднимается по лодыжкам. Не выдерживая такой чистой искренности, девушка вздергивает подбородок и единственный раз за жизнь отводит взгляд первой.       — Мисс Аддамс? — наивно хлопая веером ресниц, директриса оглядывает натянутый, как струна, стан девушки. — Что-то случилось? - она ведет себя так беспечно, что темноволосой хочется громко хлопнуть по столу, но в ответ Аддамс размашисто садится на кресло перед директрисой, закидывая одну ногу на другую.       — Неделя уже прошла, — напоминает, шаркая грязной подошвой берц по ковру.       — И? — тупит взгляд, прикусывая губу в попытках стереть улыбку со своего лица, озарённого настоящим облегчением.       — Мексика, — напоминает студентка, выпрямляясь.       — Что «Мексика»? — наслаждение напряженной Аддамс ощущается даже на кончике языка. Уэнсдей кривится и запрокидывает голову назад, прикрывая глаза: вот так просто признать свою неправоту перед той, что спокойно выслушала её в ту ночь, было крайне непросто особенно для неё.       — Я сказала лишнее в ту ночь, — директриса хмыкает, но чувствует, как щеки охватываются румянцем от понимания того, что сказанное — самобытное извинение. Надеясь, что кожу оттеняет мерклый свет камина, она чуть склоняет голову. — Вы не хозяйка Галпина, — опускает глаза в пол, ощущает осторожное прикосновение взгляда.       — Собрали вещи? — больше не решаясь мучить девушку своей напыщенной глупостью, директриса ставит последнюю подпись на бумаге, окончательно передавая полномочия преподавательнице ботаники. — Тогда выезжаем в шесть, — устало потирая глаза, произносит. — К вечеру будем в Питтсбурге.       Уэнсдей кивает и уходит, но на этот раз лишь для того, чтобы под утро вернуться.

***

      Капли, рождённые особо дождливой ночью, осторожно скатывались с последних листьев, свисающих с ранее густых крон, и падали под ноги, оставляя на кедах следы. На улице пахло свежестью медленно наступающего утра из-за чего хотелось сильнее вдохнуть в себя столь чистый, незамаранный человеческим дыханием воздух. Уэнсдей любила утро за тишину, которую нельзя было услышать даже самой глубокой и сумрачной ночью.       На парковке нет и следа от автомобилей, обыкновенно занимающих каждый метр ровного асфальта, и только там, где заканчивает мертвый слой бетона и начинается пропитанная осенней прохладой земля, стоит неизвестная ей машина.       — Я не видела её раньше среди служебных, — говорит, когда водительская дверь открывает ей вид на знакомое лицо директрисы Невермора.       — Неужели, думали, что в свободное от работы время я езжу на машине с надписью «Невермор», — подшучивая над сказанным, выходит из машины. — Может, конечно, это присуще директорам других учреждений, но, — пальцы расстегивают ткань пальто, оставляя директрису в брюках свободного кроя и тонкой рубашке, — я все же предпочитаю не светить везде тем, что управляю академией.       В руках Уэнсдей дорожная сумка средних размеров, которую женщина с легкостью подхватывает и кладет на заднее сидение вместе со своей верхней одеждой.       — Давайте, — протягивает руку в сторону футляра, укрывающего музыкальный инструмент.       Аддамс ниже её на целую голову, что вынуждает чуть нагнуться в попытках перехватить чехол. Кладя руки поверх холодных пальцев девушки, она осторожно давит на них, ожидая, когда хватка на ручке ослабнет, но та чего-то ждет. И директрисе приходится приложить все усилия, чтобы не завыть от касания. Чёрные радужки проходятся по ровной коже и Уэнсдей хмурится, когда носом чуть ли не дотрагивается до подбородка Уимс.       — Вы даже не попытались уговорить меня, — недоуменно шепчет, мысленно считая сантиметры между ней и женщиной напротив.       — На что? — спрашивает Уимс и морщится от близости к девчонке.       — Оставить виолончель в Неверморе, — убирая ладонь, Аддамс отдаляется и подходит к пассажирской двери.       — А должна была? — спрашивает Уимс, когда виолончель уже покоится между передними и задними сидениями, а сама девушка выжидающе смотрит на неё.       — Так делают все.       — Но ведь она важна для вас, — пожимая плечами, отвечает и заводит двигатель, намереваясь покинуть эти окрестности на две недели.       Уэнсдей ничего не говорит в ответ и только отворачивается в сторону ближнего окна, думая о том, как права женщина.