Хорошей дороги

***

            Время постепенно близилось к закатному солнцу, приближая встречу с дымным сумраком. Опережая машины, оно мчалось вперёд и заставляло принять участие в погоне за тишиной, но всякий раз бескомпромиссно выигрывало даже у смерти.       Синева, распластавшаяся над крышами, лениво сползала до тонкой линии горизонта и перетекала в нежный, как взбитые сливки, лиловый цвет. Перед широкой полосой дороги расступался вечерний лес, слабо пропускающий непритязательные орнаменты лучей. Оттого небо сквозь непроглядную стену деревьев напоминало полотно, натянутое меж надломленных веток. Облака неторопливо смыкались на небосводе, устремляя в высь глаза.       Твердый материал ремня трётся о плечо. Прислоняясь к окну, она водит по стеклу, запотевшему от дыхания, и оставляет на нём непонятные линии. Временами женщина задумчиво косится на нее, ожидая пояснений, но Аддамс молчит. Молчит, потому что думает, что её самочувствие походит на побочный эффект быстро действующего ЛСД.       Глупо было полагать, что все проблемы улетучатся переступи она порог академии.       Сейчас, когда за спиной остаются сотни километров, скрежет в грудной клетке усиливается под напором навязчивых, как рой мясных мух, мыслей. Вакханалия, устроенная то ли редчайшим даром, то ли самым обыкновенным диагнозом, наотрез отказывается сдавать позиции, а потому усиливается, лишая возможности убежать от самой себя.       Она не может отделаться от странного чувства. Тонкая струйка воздуха осторожно гладит кожу шеи, довлея над ощущением липкого и вязкого страха, зарождающегося в глубине груди: словно на пространство заднего сидения, занятого футляром музыкального инструмента, претендует кто-то ещё, дышащий прямо в спину. Пытаясь унести голову от разрушающих раздумий, кончик пальца поддевает миниатюрную кнопку и опускает окно, позволяя волнам осеннего ветра играть с волосами.       — Вы можете простудиться, — со стороны водительского сидения раздаётся голос, за минуты молчания ставший хриплым. Аддамс в очередной раз одаривает её тишиной, открывая окно шире. Порывы воздуха перекрывают собой дыхание, касающееся затылка, и развивают пряди по воздуху.       За несколько часов, проведённых в полном молчании, женщине изрядно надоело игнорирование её персоны. Беспокойство каждый раз разбивается о чужое безразличие, рассыпаясь на мелкие осколки. Тяжёлый взгляд голубых глаз останавливается на спидометре, стрелка которого постепенно переваливается на правую сторону, и Уимс вскидывает подбородок, явно недовольная детским поведением пассажирки. Лёгким движением руки она ломает звон безмолвия, листая одну радиостанцию за другой, и встречает барахлящие дорожки потерянных радиоволн. Шум противно режет уши. Уимс морщится и снижает громкость почти до нуля, пока не натыкается на звук дребезжащих струн. Губы невольно расплываются в тёплой улыбке, приковывая к себе внимание обсидиановых глаз. Давлением ноги она вжимает педаль газа, направляя автомобиль вдоль ровной трассы магистрали.       Указательный палец продолжает водить по гладкой поверхности, оставляя на ней незатейливый рисунок виселицы, сомкнувшейся на шее. Не желая замечать рядом с собой другого человека, Аддамс еще сильнее вжимается в поверхность двери, сводя брови друг к другу: терпеть примитивные звуки рокерской группы она хочет меньше всего.       Но музыка, играющая в любой придорожной забегаловке, на несколько минут становится единственным проводником в настоящий мир.       Обогнав вереницу машин, женщина опирается локтем о дверку и поправляет пряди, вырвавшиеся из захвата простенькой заколки. Музыка негромко льётся по салону, обволакивая своей жизнеутверждающей энергией, и Уимс не находит в себе силы на противостояние известной комбинации слов. Едва размыкая подкрашенные губы, беззвучно подпевает.

Listen to the wind blow,

watch the sun rise Running in the shadows,

damn your love

      Уэнсдей прикусывает язык, мешая ругательствам слететь с него, и закрывает глаза: удивительно беззаботно выглядит эта женщина, подпевая звукам песни конца 70х. Теряясь в сюрреалистичной ситуации, сознание совершенно не во время подтасовывает воспоминания о былой пустоте в груди.       — Думала, вы ценительница более статусной музыки, — не придумывает ничего лучше остроумного подкола и пытается разорвать сложившуюся картину.       — Например? — выстукивая по рулю партию гитары, на мгновенье отрывается от дороги и недоумённо осматривает подопечную, замечая явные изменение в поведении.       — Франсуаза Арди, — уверенно произносит девушка, обращая свой взгляд в сторону.       — Мимо. Французский шансон я не люблю, — басист из колонок приближается к бриджу, отчеканивая каждую ноту. — А вот вы любите Баха, — парирует Уимс, в очередной раз возвращая машину в ряд одностороннего движения.       — Как вы поняли? — изумлённо спрашивает Аддамс и отодвигается от окна окончательно. — Я редко его играю.       — Вы бегаете от того, что любите, — вторит женщина, уменьшая громкость сменившейся музыкальной дорожки. Замечая задумчивость на лице девушки, хмурится. — Вам только кажется, что вы непонятны, и я вам это уже говорила.       — Если бы это было так, то вы бы не везли меня через всю страну к аферистке, — кофта сходит с рук и падает на заднее сидение, накрывая собой чехол инструмента.       — Не к аферистке, а… — пытаясь подобрать верные слова, она приходит к выводу, что всё так и есть: они пересекают две страны ради встречи с сумасшедшей родственницей не менее сумасшедшего Гомеса. В какой момент решение показалось верным и правильным, она не знает, но отчего-то уверена, что они делают всё правильно. — Я порой забываю о том, что за Невермором есть другой мир, — тема переводится сама собой, а Аддамс и не противится резко оборванному разговору. — Старость, — отшучивается и мельком поглядывает на пассажирку.       — Драматизируете, — невольно закатывая глаза от услышанного, Уэнсдей поворачивается и внимательно вглядывается в радужку, взятую весельем.       — Ну почему же? — ровный край зубов касается нижней губы в попытках спрятать улыбку, возникшую от лёгкого разговора.       — Потому что ваш возраст не перевалил даже за черту в сорок, — начинает, заведомо смущаясь навалившемуся желанию отрицать. — Вы метаморф.       — Ровным счётом это не меняет ничего, мисс Аддамс, — смотрит на экран навигатора. — Метаморфы, и правда, стареют медленно, но… Вот вчера мне казалось, что я оставила сумку с вещами в багажнике, но утром она оказалась на заднем сидении, — женщина кивает в сторону виолончели и виновато улыбается. — Провалы в памяти не приведут ни к чему хорошему.       — Деменция? — подначивая приступу глупой драматизации, девушка прикладывает множество сил для того, чтобы не улыбнуться в ответ на поднятые уголки женских губ. — Стойте, — вздрагивая от неожиданной догадки, пробравшейся в голову, она резко отрывается от спинки сидения и поворачивается к женщине. — Что вы сказали? — тянется к ремню, освобождаясь от его плена.       Большая часть дороги, проведённая в попытках дифференцировать странное ощущение тяжести на затылке, привела её к самому простому выводу. Просьба остановить машину слетает с губ так же неожиданно, как и догадка, пробравшаяся в голову. Женщина возмущенно косится в ее сторону, недовольно подмечая, что поток ранее опережённых машин устремляется вперед, и всё же спустя несколько минут припарковывает автомобиль на пустой стоянке.       — Проясните мне, — начинает, не удивляясь очередной выходке подопечной, — простой смертной, что вас так смутило.       — Когда вы в последний раз открывали багажник? — гипнотизируя дверку, Аддамс кладет руку на пыльную поверхность.       — Вечером, — спрашивает Уимс.       — Исчерпывающий ответ, — директриса пожимает плечами и не решается потревожить воздух новым вопросом.       Плавно двигая бёдрами, женщина приближается к задней части машины, разделяя задумчивое состояние подопечной. В неведении она поднимает руку и кладёт её на худое плечо, забывая о строго выставленных личных границах. Но даже спустя минуту ладонь не скидывается и продолжает претендовать на кожу руки.       — Всю дорогу я чувствовала дыхание. Словно в машине был кто-то еще, — Уэнсдей набирает в грудь побольше воздуха и борется с учащающимся ритмом сердца.       — Почему вы говорите это только сейчас? — спрашивает женщина, испуганно косясь на багажник. Пальцы сильнее сжимают плечо, вынуждая девушку повернуться.       — Потому что мне надоело ловить на себе подозрительные взгляды, — сталкивается с глазами напротив.       — Так мы никогда не услышим друг друга, — убирает ладонь с плеча и вздыхает. — Отойди, — дожидается момента, когда девушка сдвинется с места, и открывает дверку, чтобы в следующую минуту отпрянуть.       Абсолютно пустое пространство багажника смотрит в ответ на скептический взгляд Аддамс. Уэнсдей чувствует огорчение и сочувствие Уимс.       — Опять, — хмыкает и делает несколько шагов в сторону от машины.       — Что? — спрашивает директриса, не понимая намека.       — Смотрите так, словно давно знаете мой диагноз, — всматривается дальше, желая подметить хоть что-нибудь в открывшейся пустоте. — Моя благочестивая матушка и Вам наплела про шизофрению? — водит плечами, стряхивая фантомный груз разочарования.       Уимс останавливает дверку на середине и смотрит вдаль, лишь бы не видеть опущенный вниз подбородок. Впервые за долгое время она не знает, что сказать и как успокоить. Уэнсдей не двигается с места и смотрит на номер машины, покрытый дорожной пылью. Приступ злости на себя, мать и женщину рядом пронзает с новой силой.       — Она относится к вам очень ревностно, — шепчет девушка, зная, что лезет в запретную тему. — Я бы подумала, что вас что-то связывает, — замечая, как женщина напрягается, морщится.       — Уэнсдей, — вторит Уимс в ответ и неожиданно для самой себя понимает, что собралась оправдываться, — это не…       — Но я знаю свою мать, — словно выходя из транса, она резко подходит ближе. — Вы слишком скучны для неё, — ведет вдоль лакированной поверхности. — Слишком правильны. Слишком любите себя, чтобы быть просто её любовницей, — задумчиво произносит девушка, озвучивая свои умозаключения. — Забудьте, — скалится, наблюдая за тоской в глазах. — Где хранится запасное колесо?       Продолжая смотреть в одну точку, Уимс указывает на дно багажника и отходит в сторону, чувствуя жжение во всём теле.       — Что-то не так, — подходит к краю багажника и пальцами проникает в узкую щель.       Пока Уимс пытается успокоить сердце и восстановить незаметно дыхание, в щели багажника раздаётся приглушённый топот.       — Вот, собственно, и причина вашей быстро наступающей деменции, — поднимает панель и хватается за бестелесную руку. — Ты должен был остаться с Энид и следить за ней, Вещь, — устало произносит Аддамс, когда пальцы сталкиваются с кожей, покрытой швами.       Уимс с изумлением наблюдает за друзьями и не сдерживает нервного смешка.       — Можете порадоваться тому, что это был всего лишь Вещь, а не тварь из моих видений, — не задумываясь говорит Уэнсдей, когда они вновь садятся в салон.       Уимс поворачивается к ней, перед тем, как завести машину, и едва слышно интересуется:       — Ты когда-нибудь расскажешь мне о том, что видишь в видениях? — без упрека спрашивает, опуская глаза на колени девушки.       — Расскажу. Когда вы определитесь с тем, как обращаться ко мне.

***

      Конечно, у этой женщины было схвачено абсолютно всё. И если утром мысли о возможном форс-мажоре обнадёживали Аддамс, то теперь всё стало очевидным: от компании блондинки ей не отделаться. Прибытие в Питтсбург, как и планировалось, произошло ровно в полночь, что позволило спокойно пройти через досмотр в аэропорту. Думать о том, куда делась примечательная машина не хотелось совершенно. К тому же, у неё были дела поважнее директорских тайн. Казалось, виолончель вместе с ней не разделяла радость от предстоящего полёта: инструмент боялся грубых рук грузчиков, Аддамс — головной боли.       Ближе к утру, когда облака в небе стали озаряться солнцем, Аддамс разбудило мягкое потряхивание. Открыв глаза, она наткнулась на поток людей, устремившийся к выходу из самолёта, и обнаружила свою щёку, прижимающуюся к плечу блондинки. Резко отстраняясь, она пытается не выдать своего удивления: её сон впервые не был потревожен кошмарами.       — Прилетели, — констатирует совершенно очевидный факт Уимс, пытаясь загладить сложившуюся неловкость, и протягивает ладони к багажной полке.       — Я вижу, — холодно произносит, вставая с места.       Возможно, каждый продуманный женщиной шаг должен настораживать, но в 10 утра, когда солнце опаляет до жара в теле, она несказанно радуется тому, что директриса не подвела и в этот раз, договорившись обо всём заранее: после тридцати минут, проведённых в аэропорту, ко входу подъезжает машина, за рулём которой оказывается сама Уимс.       Возможно, пора было задуматься о том, куда её везут, но почему-то Аддамс безоговорочно верит директрисе и невольно вспоминает тепло на коже щеки, вызванное мягкостью шелковой рубашки.       — Я остановлюсь в отеле в центре города, — прерывает неприятное безмолвие. — А ты поживёшь у тёти Гомеса, — выглядит всё также безупречно, хотя отчего-то кажется, что глаза за ночь она так и не сомкнула. — От отеля до нужного адреса минут 30.       — Потрясающе, — парирует. — Я в глаза её не видела, а вы рассчитываете на то, что…       — Не рассчитываю, но так будет лучше и для тебя, и для меня, и для твоей родственницы, — отвечает директриса, надеясь, что настоящую причину такого решения девушка не узнает. Замечая зачатки сомнений, прикрывает глаза, набираясь сил на последующие слова. — Я буду рядом, — ладони на коленях девушки сжимаются сильнее. — Если ты боишься за…       — Не боюсь, — отрезает Аддамс, заканчивая разговор.       — Хорошо.

***

      В забытой Богом деревушке время остановилось в неопределённый архивом момент. Жизнь текла в своём ритме, напоминая о каплях мёда, тягуче капающих с деревянного веретена и оставляющих на поверхности стола липкие золотистые круги. Минуты застыли в бесконечном потоке, где каждое движение замедлённо и имеет особую ценность перед реальностью. Маленькие домики, окрашенные в пёстрые, как перья попугая, цвета, терялись в непроницаемом тропическом куполе из широких листьев. Трещины аккуратной сетью охватывали глину на стенах, превращаясь в узоры, и продолжались вполь до кованных решёток на окнах. Солнце дарило свет каждой крыше, покрытой разукрашенной вручную черепицей, и опаляло лица местных, изнывающих от нестерпимой жары.       Тени прятались под густой листвой и игрались, создавая щекочущие взгляд блики. Воздух смешался с запахом дорогого женского парфюма, но таил в себе непревзойденный девственный аромат свежей влаги, неуспевшей испариться с поверхности мягкого травянистого ковра. Здесь не было привычного городского шума, и только — звонкие неразборчивые голоса птиц. Кажется — пройди пару метров и за тонкими стволами будет журчащий водопад, капли которого расползаются по прозрачной глади реки.       Башня церкви, уютно разместившаяся на скромной площади, пропускала сквозь покрашенные стёкла свет и радушно открывалась каждому прохожему, являя внутри себя алтарь. Невольно задержавшись на миниатюрных скамейках, стоящих вдоль стен, женщина чувствует колющую боль в груди: словно сам Всевышний уберегает её от встречи с приметным местом.       Магазинчик со свежими овощами на прилавке вскоре остаётся позади, отрубая путь к прежней жизни, и приближает к нужному адресу. Не выделяющийся ничем дом одиноко стоял в самом конце поселения. Огороженный низеньким забором он сиротливо стоял среди ровной земли, простирающейся на многие километры во все стороны.       Сомнения в правильности плана зародились задолго до поездки, но только сейчас она явственно ощущает страх за тёмноволосую девушку, не проронившую больше и слова в душном салоне автомобиля.       Не сговариваясь, они одновременно выходят на тропинку, намереваясь подойти к зданию, и тут же останавливаются, боясь нарушить необходимое для делового общения расстояние.       — Я зайду с тобой, — скованно говорит Уимс, чувствуя вину, и уходит вперёд, не желая встречаться с непризнанным страхом в чёрных глазах.       Стук в дверь нарушает мирную тишину, обрубая последний шанс уехать отсюда. Дверь открывается спустя миллисекунды, заставляя тугой ком образоваться в горле: всё это время за ними внимательно следили.       — Сеньора, — дружелюбно начинает директриса и в следующую секунду теряет былую уверенность, встречаясь с мёртвым взглядом пустых глаз.       — Задержалась ты, — скрипит старушечий голос в ответ на попытку завести разговор.       Расшитая красным орнаментом блузка, обретшая жёлтый цвет, контрастирует с цветом кожи, ставшим смуглым от долгого прибывания на улице. Седые косы лежат на покатых плечах, покрытых вопреки жару шалью, а длинная юбка доходит до пола, скрывая тканевую обувь. Фартук, накинутый сверху, пропитан алыми пятнами, напоминающими капли крови.       Лицо старухи изрезано линиями морщин, и обвислая кожа щек оттягивает нижние веки, показывая сеть капилляров на сетчатке. Глаза такие же чёрные, как и у всей чёртовой семейки, но в отличие от радужек молодых поколений давно потеряли благородный оттенок ночной тьмы и выцвели под бременем бесконечно долгих лет, проведённых на краю сумасшествия. В её взгляде нет ничего напоминающего радость от встречи с родственницей, и кажется, что каждая секунда, проходящая на пороге дома, увеличивает злость в сторону прибывших.       — Мне жаль, но пришлось останавливаться по дороге к…       — Не ты, — отрицательно качая головой, она вновь обращается к девушке, стоявшей всё это время позади. — Ты, — палец с уродливой ногтевой пластиной больно утыкается в грудь, скрытую тканью чёрной футболки. — Ты задержалась, — почти по слогам произносит старуха и кривит губы в отвращении.       — Уэнсдей везла я, поэтому…       — Ты замолчи, — поворачивается вновь к директрисе. — А ты — в дом, — указывая девчонке во внутрь дома и уступая той дорогу, женщина из рода Аддамс окидывает Уимс зловещим взглядом, не давая пройти. Будучи неготовой к сложившейся ситуации, Уимс растерянно отходит в сторону. Пока возможные варианты поведения генерируются в уставшей голове, она ощущает, как на запястьё ложится ледяная ладонь.       — Она со мной, — безапелляционно произносит подопечная и тянет её за собой.       — Нельзя, — отрезает старуха и переводит взгляд на длинные пальцы, сомкнувшиеся на ухоженной руке женщины. — Иначе вон из дома.       — Если уйду я, то ты знаешь, что произойдёт, — спокойно произносит девушка, уверенная в силе своих слов.       — Ты задержалась, — как мантру повторяет и захлопывает дверь за вошедшими, соглашаясь на присутствие постороннего человека. — На два года, — указывает на соседнюю комнату и задумчиво озирается.       В доме, несмотря на жуткий образ хозяйки, оказалось вполне уютно. Недавно выбеленные стены украшены керамической плиткой в нижней части, а пол покрыт разноцветными коврами.       — Ты должна была раньше проснуться, — бубнит старуха и садится на ветхий стул, замолкая на несколько минут. — Кровать на двоих готовить? — спрашивает спустя время и враждебно косится на директрису, шея которой побагровела от приступа смущения.       — Я одна буду ночевать здесь, — говорит девушка, посматривая на Уимс, которой всё происходящее явно не нравится.       — Восемь дней есть? — небрежно спрашивает, создавая впечатление незаинтересованности, и, получая положительный ответ, тяжело вздыхает. — Делать что знаешь? — Уэнсдей отрицательно качает головой и встаёт с места. — Мало у меня осталось настоя, — скрываясь за дверным проёмом, ворчит женщина и вскоре возвращается с двумя бутылками. — Каждый вечер по половине стакана, - бутылка опускается на стол с громим звуком. — От настоя сильно заболит голова. Выпьешь больше — помрёшь, — Аддамс продолжает осматривать бутылку, пока Уимс в страхе вглядывается в лицо хозяйки. — Мне мешать не вздумай.       Старуха пропала бесследно в поле за домом после нескольких минут. Девушка держит в руках бутылку и хмыкает.       — Мы можем уехать, — сдаваясь, произносит Уимс и встаёт с места. — Прямо сейчас, — между бровями залегает морщинка, появляющаяся у женщины в особо напряжённые моменты.       — Я думала, что вы смелее, — на губах появляется зловещий оскал. — Поздно. Мне теперь интересно, — крышка бутылки откупоривается пропуска тонкий аромат намешанных трав. — Можете ехать. Дальше я справлюсь сама.       Женщина разочарованно кивает и встаёт с места, чтобы в ту же секунду выйти из жуткого дома. Чувствуя, как спину пробуравливает тяжёлый взгляд девичьих глаз, она понимает, что не сможет незаметно убрать мокрую дорожку, прошедшую по щеке.       И только не знает, что слёзы в её глазах Уэнсдей приметила гораздо раньше, а оттого попросила бестелесного друга последовать вслед за женщиной в качестве самого надёжного и верного защитника.       

***

      Боль была адская. И Аддамс признала это на вторые сутки, когда спина соприкоснулась с холодным полом, лишённым шерстяного ковра. Приступы были неожиданными и заключали в себе воспоминания, пролетающие перед глазами. И всё бы ничего, если бы всё это не сопровождалось болью во всём теле: словно каждый орган выворачивался наизнанку и завязывался в тугой узел, не давая ей сдвинутся с места. Даже чистка зубов по утрам превратилась в самую настоящую пытку, а всё потому, что вместо зубной щётке она ощущала лезвия бритвы.       Старуха равнодушно смотрела на судороги и только просила быть тише. А Аддамс, конечно, прислушивалась к просьбе. Хотя бы из-за того, что орать она и сама не привыкла.       Уимс приезжала в обед, задавала сотни вопросов и уезжала в раздражении и без ответов: чувство вины перед женщиной росло в груди каждый раз, но приходилось игнорировать и его. Спустя трое суток пребывания в самобытном карцере Уэнсдей попросту не выдержала тернового венца на голове и чёрного силуэта, не уходящего от неё с злополучного дня ни на шаг. Спать в этом холодном доме было невыносимо.       Беря трясущимися руками телефон, она открывает сообщения и думает о том, как низко она пала. Пальцы неуверенно набирают букву за буквой и быстро жмут на стрелочку внизу экрана: чтобы не было возможности передумать.

      11:03pm, У.Аддамс

«Я не останусь здесь больше на ночь»

      11:11pm, Л.Уимс       «За тобой приехать?»

11:12pm, У.Аддамс

«Да»