Хорошей дороги

***

      — Спишь? — на том конце абстрактного телефонного провода, где динамики разрываются от внезапного ночного звонка, совсем тихо. Словно пространство, исследованное ею вдоль и поперек, в самый неподходящий момент поглощается вакуумом и теряется во временной петле, зацикливая настоящее в повторяющиеся друг за другом вопросы.

Спишь? Спишь? Спишь? Спишь?

      Слова, вопросительный знак, дыхание рикошетят от гулкой тишины и парадоксальным эхом телефонного звонка возвращаются в деревушку, расположенную недалеко от Мехико.       Она не знает, о чём хочет рассказать и о чём — попросить, но эти действия, как глоток свежего воздуха, необходимы прямо сейчас, пока мышечные стенки не разрываются в приступах дикого и совершенно необузданного испуга.       В крохотной, ограниченной глиной комнате холод поднимается вдоль неровных стен и вьётся под крышей, черепица которой местами отваливается, образуя дыры. Дождь бренчит по кровле, делая из неё барабанную установку с дырой в басу, и проникает внутрь в медленном танце. Прятаться от водного столба можно только по периферии помещения, прижимаясь к неровностям самана. Пол, в этом месте лишённый редко положенных половиц, не жалеет холода для голых ступней, которые успели привыкнуть к критично низкой температуре. На всю квадратуру — только узкая кровать, сооруженная из — нескольких досок и старого матраца — подручных материалов, комод и так же, как и стены, выложенный глиной камелёк. Тепло рассеивается быстро, не успевая нагревать воздух, и поднимается, соединяясь с морозящим потоком ветра.       Она прикасается озябшими пальцами к телефону, одними губами репетируя заготовленную просьбу, и тут же чувствует, как по телу скользит судорога.       — Уэнс? — заспанное и неготовое к разговору сознание отказывается узнавать номер телефона, прерывающего сон.       — Могу я… — даже сейчас, когда боль разъедает чуть ли не кости, всё равно тяжело признаться в страхе. Среди уведомлений на светящемся экране выскакивает сообщение, адресант которого — Л.У. Опора окончательно теряется под ногами. Затылок соприкасается с шершавой поверхностью. — Можешь не отключаться?       Ей не нужна ничья помощь даже сейчас, когда сердце бешено колотится, а перед глазами стоит ночной кошмар самого Дьявола.       — Что случилось? — неподдельное беспокойство сквозит в охрипшем голосе, вынуждая Аддамс морщиться от звонкости девичьего волнения.       — Я не подумала о разнице во времени, — спина движется вдоль кривой стены вниз, приближая к полу. — Извини, — впервые разочаровано шепчет Уэнсдей, сильнее прижимая телефон к щеке.       — Ты шутишь? — огрызается, скидывая с себя одеяло. — Ну же, — не желая давить на растерянную подругу, Синклер произносит мягче.       — Неплохо, — то ли от рези в глазах, то ли от желания улыбнуться бледное лицо перекашивает неизвестная гримаса. — В противоположном углу от меня кто-то стоит, — собравшись с мыслями отвечает Аддамс, облокачиваясь о дряхлый комод и прижимая колени к груди. Пол выжигает на бёдрах мурашки. — Видение.       — Тебе сильно страшно? — продолжает. — Опять приснилось что-то? Или это… Ну, из-за той дряни, что дала тебе бабка? Или это… Может, это просто… сон? — десятки предположений срываются с губ подруги, опережая мысли темноволосой девушки. — А он большой? У него есть лицо? Или руки? — Аддамс слышит, как щёлкает выключатель светильника.       Уэнсдей молчит.       Динамик издал жалобный треск, пропустив через себя звуки включающейся музыкальной колонки. Их комнату в Офелия-Холл тут же заполнил заедающий мотив. Блондинка подозрительно замолкает. Внимание концентрируется на тишине. В том, что девушка задумала нечто неожиданное виолончелистка не сомневается: скрип железной кровати подтверждает догадки, вторя хриплому вою деревянной дверцы шкафа.       — Энид? — практически хнычет Аддамс, прикасаясь лбом к коленям, и отодвигает динамик в сторону, желая отдалить от себя совершенно идиотскую песню. Соседка по комнате отходит от телефона, лежащего на постели, и что-то бормочет себе под нос. Несколько минут звонка забирает тошнотворная песня певицы, слушатели которой, Аддамс уверена, только вступают в пубертатный период. Слова повторяются, замыкаясь в неразрывный цикл глупости и сводя с ума даже её, устойчивую к любым видоизменениям реальности. — Что ты делаешь? — в недоумении косится в ту часть темноты, в которой скрывается незнакомый образ.       — Пытаюсь тебя успокоить, — уверенно отвечает, перебирая вещи в комоде и затем натягивая на себя тёплые носки.       За несколько месяцев жизни с этой абсолютно неугомонной и любопытной девушкой Уэнсдей уяснила одну простую вещь — если Синклер что-то задумала, то она непременно осуществит это. Перед глазами возникает их комната, наполовину погружённая во мрак осенней ночи: на кровати Энид творится сущий беспорядок и груда игрушек, собирающая пыль, валится со всех сторон на свою обладательницу, делая из спальной зоны склеп. Наверное, единственный, в котором Уэнсдей Аддамс не хотела бы быть захороненной.       — … Но я всё мчусь без остановки, — раздаётся из другого конца комнаты уверенный голос подруги, абсолютно не умеющей петь. — … всё будет хорошо, — первая реакция Уэнсдей, неотягощенная тяжёлыми мыслями, проявляется на обкусанных губах. Она позволяет себе почти незаметную улыбку, закрывает глаза и видит, как в такт простому набору аккордов ритмично двигается её подруга, лёгкой поступью двигаясь по обшарпанным доскам в радужных носках. -… детка, я просто забуду обо всём в танце, — музыка проникает в уши вместе со звонким воем Синклер и выедает мозг своей нелепостью, но Аддамс не смеет больше возмутиться — она замечает, как тремор в руках постепенно сходит.       Должно быть, это неприятно — слушать абсолютно фальшивое стенание — и даже больно для чуткого музыкального слуха, но она лишь тяжело вздыхает и понимает, что неумелое пение подруги — хороший способ забыться.       В Джерико — глубокая ночь, приближающая к следующему дню. У Энид — пары с самого раннего утра и подготовка к экзаменам до позднего вечера. У Уэнсдей — голая неизвестность, несколько глотков невыносимой дряни и голубые глаза.       На предложение пойти спать Синклер начинает петь ещё громче, не вывозя ноты первой октавы, и Аддамс впервые игнорирует любую музыкальную неточность. Сознание теряется в красках настоящего, плывёт и рассеивается вместе с силуэтом, пока мозг вырисовывает обстановку их с Энид комнаты. Обстановку, которую отчего-то теперь захотелось назвать домом.       

***

      Холод замуровывает в зыбком пространстве, подпирая дверь сокрушительной силой с наружной стороны, и гул, проходящий по всем комнатам, будоражит своей оглушительной ясностью, лишая продумать пути к своевременному отступлению. В коридоре, заполненном могильным мраком, страшно стоять даже ей, не знающей, как может быть сильна волна всепоглощающего ужаса. Там, где стеной льёт тёплый дождь, теперь, кажется, в разы комфортнее. Волосы, небрежно забранные тугой заколкой, белыми прядями спадают по затылку, раздражая тонкую кожу. Впереди несколько метров, погруженных в мёртвую тишину и сумрачный покой, и несколько досок, имитирующих дверь. Пахнет сыростью, сухими травами и липким страхом, сковывавшим губы.       Ей помнится первый и единственный рассказ девушки о видениях, вклинивающихся в непредсказуемое настоящее. Уэнсдей видела в камнях Невермора лица. Уэнсдей слышала, как разговаривают колонны, и безмолвно молила о принятии и понимании. И тогда женщина тактично молчала, не решаясь поставить под сомнения слова потерявшегося студента. Теперь же понимание опускалось на голову тихим перешептыванием слоя самана, который, казалось, с минуты на минуту протянет сотни ладоней и утянет вслед за собой. От ночных галлюцинаций плечи передёргиваются сами по себе. Руки складываются под грудью, в попытках спрятать её грехи от тысячелетней истории живого дома.       Деревья костлявыми ветвями бьют по стёклам, клеймя полупрозрачную поверхность хлесткими ударами и оставляя после себя худые линии. Мутные окна играют со светом, сооружая из него замысловатые геометрические следы на пустых стенах. Сквозь слои пыли полосы лунных лучей ползут к платиновым локонам и с виртуозной лёгкостью оттеняют те на два тона.       Беззвучно, не нарушая покоя дома, обувь соприкасается с полом, приближая к заветной, косо стоящей двери. Обшарпанные доски слегка вибрируют от гуляющего сквозняка и издают глухой стон, пугая схожестью с измученным человеческим голосом.       — Не обманывай себя и её, — отчетливо раздаётся над ухом скрипучий голос старухи, но сзади — никого. Угнетенное сознание теряется сильнее, но в пространстве, прямо под потолком, оно точно улавливает голоса.       В комнате повис ещё больший холод. В центре — небольшая лужа, вбирающая в себя капли дождя. Удивлению нет предела, когда во всём этом многообразии абсолютного некомфорта она замечает Аддамс, уснувшую на полу у дряхлого комода. Нарушая все правила дамского поведения, женщина опускается, располагаясь напротив подопечной, и, протянув пальцы к яркому экрану, отключает телефонный звонок, который разговаривающие завершить не успели: одна из них стремилась заполучить переохлаждение, а вторая сладко сопела прямо в микрофон.        Покидая гладкую поверхность телефона, пальцы цепляются за прозрачную кожу ступней и окончательно останавливаются на ней после пугающего контраста температур. Ладони, взмокшие от напряжения, плавно поглаживают ноги, разгоняя кровь. Касания шёлком обрушиваются на замерзшее тело, не привыкшее к минимальному трепету со стороны. Спустя минуты, найдя носки на спинке импровизированного стула, она медленно возвращает их к появившемуся теплу плоти.       Столько нежности давно не вкладывалось ни в одно движение. Чувствуя, как её охватывают эмоции, она поднимается вдоль голени, передавая свой жар. Нагло и бессовестно нарушает строго выставленные границы, но не может не воспользоваться шансом хотя бы сейчас.       Уэнсдей спит крепко и не просыпается даже от прикосновения к своей щеке, а женщина в бессильном отчаянии разрешает себе эту вольность в отношении спящей. Поглаживая упругую кожу, Уимс улыбается и возвращается к ступням, окружая их. Во власти момента она не замечает глаз и ресниц, приоткрывающих чёрные радужки. Аддамс хочется улыбаться от приятного обволакивающего ощущения.       — Совсем замёрзла, — одними губами. Ладони скатываются по шее, оттуда — по предплечьям, прокладывая себе путь до самых кончиков и успевая оставить следы на чужих руках.       И хочется хныкать от волнения в голосе, обнимающего худые плечи. Вновь закрывая глаза, девушка чувствует, как бархат женской кожи соприкасается с неприметной шершавостью озябших кистей. Уимс переходит черту, не осознавая того, бьёт своим жаром наотмашь по щекам. Делает больно своей искренностью и подлинной улыбкой.       Аддамс прячется не от наставницы. Аддамс прячется от тех ощущений, которые пробуждаются в груди с каждой секундой всё быстрее. Уимс трогает чувственно, крадется своими безупречными пальцами и проникает в самое жерло спящих эмоций, вкладывая в каждый жест несоизмеримый спектр чувств, который девушка не испытывала за всю свою жизнь. Сквозь тонкий материал носков жар просачивается с лёгкостью, заставляя балансировать на грани сознания и забытия.       Нет, прямо сейчас отодвинуть свои ноги от чужой ласки она не может.       Память. В один из дней Уэнсдей подведет именно она и подкинет образ обычно всесильной женщины, в этот момент стоящей на коленях перед ней. Лицо, в эту ночь лишенное макияжа и приятно пахнущее питательным кремом, в сонной темноте показывает россыпь малозаметных морщинок. Кожа, привлекающая своей ровностью, будет вспоминаться в самые счастливые моменты жизни и во снах Аддамс будет медленно касаться её.       — Уэнсдей, — шёпчет, резко убирая руки. От в миг исчезнувшего прикосновения становится холодно и нервная дрожь с новой силой бьёт по ногам. — Вставай.       Пижамный комплект, на переодевание которого женщина не стала тратить времени, от каждого порыва ветра оголял белоснежную кожу и фланировал вдоль чарующей фигуры.       — Нам нужно увезти тебя отсюда, — говорит с такой заботой, что в груди начинает саднить неизученная рана. Так не говорят о номере в отеле, не говорят о диване в гостиной, на котором можно переночевать один раз. С таким теплом в голосе говорят о доме, в котором проводят жизнь со своей семье. У Уэнсдей такого никогда не было и — она уверена — никогда не будет: всё, что видится ей на грани сна и настоящего не несет в себе ничего, что связано с этим запретным стоп-словом, прекращающим любые грёзы.       Страх отнял последние силы, выделенные на ближайшие двадцать четыре часа. Ноги волочились по земле, и каждый шаг превращался в бесконечную пытку: вместо ровной поверхности под ногами ощущалось острие подточенного ножа.       Жёлтые восковые свечи своими фитилями устремляются колоннами в самый центр звёздного неба, и в дальней комнате развеивается этот специфический запах, каким пахнут церковные книги с вылощенными страницами и кожаными переплётами. Всё это въедается в одежду и практически проникает под кожу, заставляя ощутить лёгкое жжение. Аддамс ощущает себя инородным телом, которое по ошибке вобрало сакральный аромат чужого искупления.       Дом прощается тяжёлым взглядом брошенных стен, надеясь больше не увидеть её силуэта в этом месте, и злорадствует каждому спазму, пронзающему плоть со скоростью электрического тока.       — Позволь помочь тебе.       То ли безумие начало говорить голосом из самой бездны, то ли свалилась свинцовая усталость, забрав те единственные шаги, но круговорот из дальнейших событий девушка совсем не помнит.

Позволь помочь тебе. Позволь помочь тебе. Позволь помочь тебе.

             Шелест слов совсем не походит на внутренний голос.       Кто просит её об этом она уже не слышит и в ответ только хватается за тонкое дерево, желая восстановить прежнее равновесие, но натыкается на что-то более податливое и мягкое, обнимающее в ответ. Всё вокруг плывёт и сгущается в густом ночном мраке.       Рыжий свет машинных фонарей бессильно разрезает тьму. Уэнсдей движется к нему, переставая воспринимать любые ориентиры.       Тело ломит с новой силой уже в салоне автомобиля. Туловище опускается почти на бедра, и лицо прячется в собственных пальцах. За окном по всем законам драмы — проливной дождь, за последние минуты успевший усилиться.

***

      — Уэнсдей, — первая попытка вернуть сознание оканчивается дрожью в руках.       А эти ладони, пробирающиеся под кожу, являлись во снах, в которых незнакомая женская рука с ногтями, покрытыми багровым лаком, очерчивала узоры на коже её запястья и делала это до невозможного осторожно.       — Уэнсдей, — снимая с детских воспоминаний непроницаемую завесу тайны, Аддамс рушит свою жизнь режущим на части озарением: Уимс была в её жизни задолго до поступления в университет.       — Уэнсдей, — лёгкое похлопывание приводит в сознание. Женщина склоняется к ней, сидящей на стуле, и осторожно оттягивает нижнее веко, осматривая обсидиановые зрачки. — Чем же она тебя поила, — встревоженно.       Свет лампы вызывает острую резь в глазах, заставляя зажмуриться и отвернуться в противоположную сторону. Ветер неторопливо тормошит ткань штор и приносит с собой запах дождевой свежести. Окончательно приходя в сознание, она размыкает веки и оглядывается по сторонам.       Просторная гостиная с высокими потолками украшена нежными тканями, и стены с золотыми листами плавно перетекают в большие окна, прикрытые прозрачным тюлем, скрывающим за собой яркость тропической растительности. Маленькая гостиная переходит в просторную спальню с широкой кроватью, а за следующей дверью виднеются не менее изысканные очертания ванной комнаты.       — Настой из галлюциногенных кактусов, — хрипит, не узнавая своего голоса. Уимс испуганно вздыхает, подбирая правильные слова. Желания спорить нет ни у кого. — Я не помню ничего, что произошло за последние, — смотрит на циферблат, — тридцать минут. Как мы оказались здесь?       Директриса старательно скрывает волнение в голосе и сумбурно рассказывает о том, как девушка потеряла сознание, но Аддамс перестает вникать в слова, замечая в зеркале свои волосы каскадом льющиеся по спине. То, что отражала гладкая поверхность, испугало даже её.       На, казалось бы, бескровном лице играл слабый лихорадочный румянец. Под глазами залегали зелёные нездоровые пятна, и черты лица, словно обточенные болезнью, стали острее в течение одного часа. Тело вновь пронзили дикие конвульсии.       — Это моя вина, — вторит головной боли. — Мне не стоило…       — Не нужно, — шепчет в ответ, кладя ладони на колени. — Пожалуйста, не сейчас, — злость, которая обычно появляется из-за чрезмерной болтливости других людей, сейчас по неведомой причине не возникает. И девушка признается себе в том, что лицезреть лицо напротив в момент судорог особенно приятно. — Если честно, мисс Уимс, мне… чертовски больно, — бормочет и прикусывает язык, обвиняя себя в слабости.       На несколько минут теряя облик поблизости, приковывает взгляд к коленям, не желая видеть волнение в голубых радужках. Явственно ощущая, как торопливо бьется чужое сердце, она жалеет о всём, что было и будет сказано.       — Могу я… — глухая просьба отвлекает. Уэнсдей положительно кивает, хотя и не понимает, чего требуют от неё.       Заколки, туго сжимающей светлые волосы, касается рука. Спустя мгновение пряди льются по плечам, не доходя до лопаток, и скатываются вдоль шеи. Тяжёлый взгляд застывает на отражении женщины, распустившей обычно идеальную причёску, и переключается на вид из окна. Заходя за спину девушки, Уимс неспешно касается чёрных волн, мирно лежащих на пояснице, и пленит их в кольце пальцев. Осторожно скручивая волосы в единую прядь, она приподнимает их до затылка и умело фиксирует своей белой заколкой.       Не в силах противостоять любопытству и неведомому желанию, Аддамс вновь возвращает всё внимание на зеркало, теперь обращая взгляд на свое отражение. Локоны, аккуратно прибранные сзади, оголяют шею, на которой виднеется неприметный шрам.       Ухоженные пальцы бегут вдоль и остаются на плечах, чуть сжимая те. Чувствуя напряжение, женщина медленными движениями массирует кожу, предотвращая судороги. Указательный палец двигается вниз, доходя до предплечья.       Все вокруг плывет, размывается и теряет четкие очертания. Глаза закрываются, а с губ срывается полустон, который она прячет в приступах кашля. Уимс прижимает к себе, забирая скопившуюся в мышцах боль.Пахнет кремом, духами и болезненным осознанием.       То, что в девять лет приходило во снах, теперь становится явью.       Ладони тянутся к ключицам, сминают под собой плоть. Дарят неправильное, отвратительное, противоестественное наслаждение. Пальцы катятся вдоль родинок, складывающихся в созвездия, мириады, галактики. Пальцы вызывают беззвучные стоны, теряющиеся на языке.       Ведомая искренним желанием помочь, женщина осторожно массирует виски, портя сделанную ею же прическу. Заколка контрастирует с волосами цвета вороньего крыла и выпускает некоторые локоны из-под своего контроля.       — Ложись на кровать, — раздаётся над ухом тихий голос. Тело замирает в приятной истоме, ожидая неизвестно чего. — Я вернусь только под утро, поэтому спи спокойно, — отстраняется, ощущая податливость под ладонями.       Уимс шуршит одеждой, переодеваясь в ванной комнате, желает спокойных снов, брякает дверью и торопливо уходит, оставляя Аддамс наедине с собственными тенями.       Скрывается в сонном сумраке ночного Мехико.