Край света: финал

      Разница между нелепыми и опасными ситуациями порой невелика. Константин гудящей переносицей чувствовал, что нелепо попал в капкан. Пробуждение давалось тяжело. Голова кружилась, хоть глаза были закрыты, между бровей горело. Он понимал только, что лежит на твёрдой поверхности с постеленной на неё колючей тряпкой или паласом и вокруг душно и темно.       Движения рядом, шорохов, дыхания… Костя прислушался… не было. Тишина. Не вакуум, но ничего живого.       — Женя? Ник?       Он попытался приподняться. У него получилось встать на локте, разлепить тяжёлые веки.       Темнота. Кромешная, словно бы он ослеп, ни одного лучика.       — Ник?       Костя сделал усилие и повернулся, надеясь увидеть — или нащупать — блондина за спиной, но в зоне досягаемости никого не было, только тряпка на полу и ещё какие-то пластиковые ёмкости, канистры.       Чёрт, и сколько он валялся в отключке? Наступила ночь? Где он, нафиг? И где Женечка и Ник? Блять…       От шевеления замутило, в висках застучал набат. Сотрясения мозга ещё не хватало.       От одного удара?       Досадно. Что же, организм стареет, надо к этому привыкать.              Зрение мало-помалу адаптировалось к темноте, мушки пропали, и Железнов заметил, что ошибался насчёт абсолютной черноты — полоски света имелись. Совсем тонкие, короткие и только с одной стороны — перед ним, в форме четырёхугольника или квадрата. Щели. Снаружи всё-таки был день — это он сидел в тесной непроницаемой коробке. Близкие стены, низкий потолок, хлам из канистр, верёвок, бушлатов, старых коробок. И пахнет характерно — бензином и выхлопными газами.       Он в фургоне, сомнений не было. Маленьком, типа грузовой «Газели».       Его куда-то везли? Повезут? Зачем?       Что сделали с Женевьевой и Ником? Почему их здесь нет?       Их оставили в доме? Увезли на другой машине? Грохнули?       Только пусть попробуют, уроды. Выберется и сам всех грохнет за своих любимых, самых близких.       То, что могут грохнуть его самого, Железнова не беспокоило. Своя жизнь не имела значения. А за Женевьеву и Ника он беспокоился, в груди ёкало. Чёрт бы побрал и его самого, неугомонного, каким обычно бывает Белка, и Белку, тоже неугомонного. Понесло же их, нет, чтобы полицию вызвать. Вот дураки, поделом. Вляпались. Женю нашли, но не спасли. День, отец там с ума сходит.       Константин хлопнул по карманам — пустые, телефона не было. Отвёртки, документов, сигарет и других вещей тоже. Только жвачка, три или четыре подушечки в скомканной обёртке.       Хреново.       Хотелось курить. Голова почти прояснилась.       Константин встал, насколько позволяла высота кузова. Держась за правую металлическую стену, сделал два шага до дверей — того прямоугольника, по сторонам которого сквозь неплотно прилегающие детали пробивался свет. Теперь он ясно видел рельеф обшивки, разделяющую створки борозду, врезку запорного устройства.              Снаружи донеслись звуки. Шаги. В его сторону. Одного человека, по асфальту или гравию. Константин напрягся, ожидая, что это хозяин фургона и сейчас он откроет двери, даст возможность напасть и освободиться. Но шаги прошли мимо, хотя и совсем рядом. Что-то щелкнуло, машина качнулась, а потом хлопнула дверца кабины — спутать звук было сложно, — загудел мотор.       Константин поспешно ухватился за первый попавшийся выступ в обшивке и удержался на ногах, когда машина поехала.       Дело принимало совсем дрянной оборот.       Константин сел. Вдохнул медленно и глубоко, стараясь, чтобы его не стошнило от бензиновой вони.       Так, что он знает?       Похитителей было несколько, и Женевьева назвала их людьми Беса. Кто такой Бес?       Знать бы.       Известный в узких кругах человек?       Загуглить, да с канистры в интернет не выйдешь.       Железнов потёр лоб, сосредотачиваясь. Безвыходные ситуации бывают только в шахматах. Известно, что Бес главарь бандитской группировки. Иначе бы его люди не похищали девушек и юношей из отелей среди ночи и не носили бы балаклавы. Возможно, самого Беса в торжковском коттедже не было, он сидит где-нибудь далеко, в комфортном местечке. Координирует, вероятно, местный наркотрафик.       Неважно. Важно, что Женевьева была жива. Есть шанс, что она жива до сих пор, а значит, и Ник. Но что с Климом?       Нет, то, что с ходу убьют сына высокопоставленного чиновника — полнейшая ерунда. Держали где-то отдельно от Женевьевы, и всё.       Полный сумбур. Информации крохи. По-прежнему остаётся открытым вопрос, куда и зачем везут его, и куча других вопросов.       Предельно ясно только одно — они с Белкиным облажались, шпионы хреновы. Да уж.       Будет ждать, считать примерное время поездки, повороты, ухабы, а главное использует это время на отдых и восстановление сил.       Константин лёг, свернув под голову пыльный бушлат.              Машина ехала, дёргалась, пыхтела и вдруг остановилась, не заглушив, впрочем, мотор.       Константин сел, вслушиваясь, но тут фургон снова поехал и буквально через минуту затормозил.       Такое повторилось ещё раз, только интервал между троганьем и остановкой сократился и теперь двигатель заглох. Снаружи было шумно. Показалось, что голоса, возможно, они и были, но потом он отчётливо различил ржание. Причём не одной лошади, а целого табуна.       Количество загадок заметно прибавилось.       Поразмыслить не дали — хлопнула водительская дверь, и вдоль кузова раздались шаги. Через секунду лязгнул запорный механизм. Константин приготовился зажмуриться от яркого света, но, когда фургон открылся, разница между освещением оказалась невелика. Машина находилась в высоком длинном помещении, дневной свет в который проникал через узкие оконца под крышей.       Конюшня.       Обзор загораживал мужчина, весь в чёрном, как ниндзя, даже в перчатках, лишь прорези для рта и глаз. В руке у него был «Макаров».       — Какие-то проблемы? — спросил Константин. — Осторожнее, это не игрушка. Предлагаю конструктивно поговорить и обсудить все спорные моменты. Изложите свои претензии и требования, и я подумаю, как их решить. И отпустите моих сестру, друга, ну и Клима. Верните мобильный.       Ниндзя ухом не повёл. Зато качнул пистолетом, намекая вылезать. Константин с удовольствием принял предложение и сменил бензиновые недра на сено-навозный запах. Размял ноги. Голова ещё немного побаливала.       Да, это была самая обычная конюшня — длинный проход, куда загнали машину, металлическая крыша «домиком», денники снизу из дерева, сверху отгорожены решёткой, головы ухоженных лошадей. Чистенько, цивилизовано, явно современной, а не советско-колхозной постройки.       — Частная? — спросил Константин, обводя помещение взглядом, и осёкся.       Из-за решётки одного из денников на него смотрел выпрямившийся во весь рост Ник. В соседнем была Женевьева.       Константин повернулся к третьему и предсказуемо увидел Клима.       Все с тревогой наблюдали за ним. Вдруг у Женевьевы сдали нервы. Она бросилась к решётке.       — Костя! Костя, ты живой? Слава богу! Отпустите его, уроды! Не трогайте хотя бы его, козлы!       Ниндзя толкнул Железнова в спину и пистолетом указал идти в денник между Белкиным и гнедым жеребцом.       — Я настаиваю на разговоре, — сохраняя хладнокровие, повторил Железнов. — Зови главного или проводи меня к нему.       — Бесполезно, — предупредил Белкин, — я пробовал. Лучше подчинись.       — Не убьёт же он меня, — хмыкнул Константин и в тот же миг заметил замах ниндзя и рукоять, летящую к лицу, мгновенно присел, блокировал и с силой ударил носком туфли под колено. Бандит качнулся, зарычав, и Костя ударом ноги вышиб у него пистолет и кулаком свалил на капот «Газели», — действительно «Газели», он угадал, — и прижал за грудки.       — Ура! — завопила Женевьева.       — Ну вот, — сказал бандиту Константин, — а я всего лишь просил поговорить. Белка, тут есть, чем связать?       Он обернулся в поисках проволоки или верёвки, а взгляд наткнулся на… второй ствол. В вытянутых руках другого ниндзя. Который подкрадывался из-за кузова фургона, невидимый никому.       — Чёрт, — Константин убрал руки пленника и сделал шаг назад.       Теперь и остальные увидели второго бандита. Скорее всего они знали, что он тут есть.       — Он ни при чём! — закричала Женевьева. — Отпустите его! Твари!       — Пожалуйста, Джонни, не рискуй, — взмолился Белкин, — их тут много.       — И не собирался, — ответил Железнов, под дулом пистолета заходя в денник. Просчитывать варианты с разоружением было бесполезно, при всём желании он не смог бы обезвредить двух сразу, тем более тот уже подобрал пушку, а на шум сбежались бы остальные.       Досада.              Ниндзя закрыл дверь, повесил китайский замок, защёлкнув дужку, и вместе с приятелем влез в машину. Они уехали через ворота, закрыли их снаружи.       — Ты как? — спросил Белкин, подходя к решётке, заменявшей верхнюю половину стены между денниками, а вот между «камерами» Белкина и Женевьевы перегородка была сплошь деревянной, непроницаемой, как и между его и смежной, с гнедым жеребцом. Беглый осмотр показывал, что во всей конюшне стены с решетками и сплошные чередовались через одну.       Константин отвлёкся.       — Нормально. Что вообще происходит? Ты можешь объяснить? Женя в порядке?       — Я в порядке, — зло отозвалась Женевьева. — Всё из-за этого осла.       — Из-за Клима?       Самого Клима уже не было видно — возможно, сел на ворох сена, подобно тому, что Костя обнаружил в углу своего денника.       Женевьева не ответила.       Ник подошёл к решётке, просунул руки по локти, опёрся.       — Мы боялись, тебя пришили.       — Меня? — не понял Железнов. Он так и стоял у двери, осматривал. Денник был сухим, чистым, похоже, не использовавшимся по прямому назначению. Сухой глиняный пол, заполированные доски, узкое прямоугольное окно в самом верху, сено и ведро. Ну и въедливый запах лошадей, фырканье, ржание.       — Ты упал… Там, в доме. Отключился, признаков жизни не подавал. Тебя куда-то утащили.       — А вы? Как вы все здесь оказались? Что это за место? Я перед отключкой слышал твой крик боли. Тебя не вырубили?       — В челюсть, блять, дали, — Ник потрогал бородатый подбородок, будто тот до сих пор ныл. — Гондон в маске. И сразу наставил на меня пистолет, пока у меня звёздочки перед глазами кружились. Приказал идти. На первый этаж потом во двор, к тому «Чероки», по которому мы прыгали. Женьку тоже, блять, вывели. Посадили, блять, нас на заднее сиденье, отобрали мобилы. Всё, что, блять, было в карманах, выгребли, ни шиша не оставили…       — Суки, — донеслось от Женевьевы.       — Потом господина Ревякина к нам запихнули…       — Они ему руки, суки, связали, — выкрикнула Женевьева.       Константин нахмурился. Белкин покачал головой, призывая не обращать внимания, и продолжил:       — Нас охраняли трое упырей, один за рулём, у всех пистолеты. И ещё псину свою взяли, ту, что по двору бегала. Берта, блять, ротвейлер. И эта грёбаная Берта при хозяевах была совсем не добренькой собачатинкой, забыла, блять, что я ей свой последний пончик отдал, скалилась, неблагодарная скотина…       — Белка, ты можешь посерьёзнее? Мне нужна вся информация. И, пожалуйста, без мата — тут ребёнок.       Константин прошёл в угол под окном и сел на ворох сена, у него кружилась голова, и голод давал о себе знать. На Белкина старательно не смотрел, но от того не укрылся маневр.       — Тебе плохо?       — Всё в порядке, я слушаю. Говори по делу.       Константин прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Если Белкин опять начнёт выделываться, найдёт силы и способ научить его подчиняться старшим.              Белкин не выделывался. Потопал где-то там, потом сказал:       — Лови воду.       Константин открыл глаза перед тем, как Белкин кинул пластиковую полулитровую бутылку. Успел поднять руку и поймать. Если бы не успел, схлопотал бы в лоб.       — Спасибо.       — Пей, нам по бутылке дали.       — Давно вы тут? Сколько сейчас времени?       Бутылка была на четверть пуста, и Константин выпил столько же. Полегчало, желудок заурчал, перерабатывая.       — Время не знаю, — отозвался Ник, опять вставший у решётки. — Часов девять.       — Всего лишь? — Костя искренне удивился. — Получается, мы в Торжке?       — А ты думал, далеко? Ну не в Торжке, а в какой-то грёбанной деревне. Указатель был, но я прошляпил его прочитать. Жень, а ты?       — Что-то на «я», — ответила Женевьева. — «Я» в начале слова точно была — я её заметила. Не очень длинное слово, букв шесть-семь. Что-то такое.       — Короче, — перебил Белкин, — нас запихнули в «Чероки», семиместный, между прочим, и повезли. Я пытался разглядеть, но, падла, стёкла под ноль тонированные, да и местность, падла, незнакомая… Вроде нас везли по той дороге, что мы въезжали, со стороны Твери, но я на сто процентов не уверен. Упыри на вопросы не отвечали, да и вообще чуть что, сразу стволом тыкали.       — Они о чём-нибудь разговаривали? — спросил Константин. — Они вообще умеют разговаривать? Я ни одного слова не слышал.       — Разговаривали, — отмахнулся Белкин. — По ерунде. Гоготали, типа всех пришьём, зачем долбоёбы полезли… Я цитирую, если что. Мол, они нас засекли, ещё когда мы забор перепрыгивали, ржали, наблюдая. Лучше бы, бл…блин, сказали куда и зачем везут. Но это и так ясно — в клетки посадили. В коттеджике, поди, таких удобств не было, а тут, глянь, у каждого отдельные апартаменты и лошадки в качестве релаксации…       Ох, болтун.              Константин потёр виски.       — Значит, нас собираются здесь держать? «Пришивать» не собираются. О цели что-нибудь говорили? Чего хотят? Что Клим им задолжал?       — Это не Клим, — выкрикнула Женя.       — А кто?       Сестра молчала.       — Женя, говори, что знаешь, — надавил Константин.       — Это всё неправда, — насупилась она. — Нас обвиняют чёрт знает в чём! Бес идиот!       — Женя, что значит «нас»? — забеспокоился Железнов. Белкин тоже повернул голову в сторону стены, разделяющий его и её денники.       — Ничего, — буркнула Женя.       Упрямая. Точно что-то скрывала. Константину эта молчанка не нравилась, но через две преграды физически воздействовать он не мог. Решил зайти с другой стороны.       — Кто такой Бес? Белка, ты знаешь?       — Первый раз слышу. Пахан банды, походу.       — Придурок он, вот кто, — крикнула Женевьева. — Понавешал на нас!.. Костик, не верь ему, он придурок. Обдолбанный придурок…       — Женя, мне категорически не нравится это «нас». Ты тоже замешана? Клим тебя втянул? Клим, а ты чего молчишь?       — А что я должен сказать? — раздалось с противоположного ряда денников. — Вы и без меня нормально говорите. Стариканов никто лезть не просил, сидели б на печке, таблетки глотали…       — Костя не старый! — перебила Женевьева. — Клим, пожалуйста, не называй его так.       Клим вообще заткнулся.              Продолжить допрос помешало появление ниндзя. Какого из двух виденных непонятно — одежда почти не отличалась, как и рост. Возможно, это был третий или четвёртый подельник.       Он принёс еду — по пачке дешёвых чипсов. Кинул через решётку, но никто и не думал отказываться. Женька выкрикивала ругань, Белкин потребовал бурбона и сигарет.       — Организуйте встречу с Бесом, — попросил Железнов. — Если он хочет за это деньги, я заплачу. Оплачу и остальные долги, сразу, без волокиты.       Ниндзя ушёл, не сказав ни слова.       — С вежливостью тут туго, — изрёк Константин.       — Будем считать, молчание — знак согласия, — сказал Белкин, исчезая за деревянной перегородкой. Зашуршал сначала сеном, потом пакетом с чипсами.       — Луковые… Мне достались луковые. Я с паприкой люблю.       — У меня со вкусом креветок, — сказал Константин, — можешь забрать.       — Да нет, не надо. Если только поменяться… Если ты луковые любишь.       — Я вообще чипсы не ем — вредно.       — Сегодня можно, — хрустя, разрешил Белкин. — От одного раза язву не заработаешь. И не потолстеешь. Ты клёво выглядишь. Честно тебе скажу, не дал бы тебе сорока четырёх. Фигура, волосы, кожа — ты всё тот же великолепный Железнов, которым я со школы восхищался.       Было приятно слышать эти признания.       — Спасибо, Бельчонок, ты тоже хорош. Ты восхитителен — подтянутый, крепкий.       — Всегда хотел на тебя равняться. Даже когда ты пропал.       — У тебя получилось. Молодец.       — Мужские комплименты друг другу — это так мило, — донеслось от Женевьевы, — слушала бы да слушала.       — Ладно, давай есть, — сказал Костя Нику поспешно и разорвал пакет. Оттуда мощно дохнуло специями.              Чипсы были съедобными. С голоду даже вкусными. Без голода, наверно, тоже — не зря же так много людей употребляют их в пищу. Желудок, который давно переварил съеденный ночью пончик, принимал каждую чипсину с благодарностью. Запах конюшни совсем не мешал аппетиту.       Со всех сторон раздавались хрумканье и шелест упаковки.       — Интересно, — подал голос Белкин, — через сколько нас снова покормят? В обед бы что-нибудь посытнее хотелось, а на ужин можно и ресторанное меню. А?       — Ты что, собираешься здесь сидеть так долго? — отозвался Железнов.       — А есть варианты? У чуваков пистолеты, а мы в клетках.       На это нечего было ответить. О другом Костя мог и хотел много что Нику рассказать. Например, о своём сожалении, что втянул его в поиски сестрицы. Или о том, что тот замечательный друг, раз бросился на помощь. Или о том, что не прочь повернуть время вспять, до момента свадьбы Ника с Юлей, и переиграть по-другому, не злиться, не уходить, не улетать в Мельбурн. Не исчезать на шестнадцать лет.       Он уже говорил что-то подобное. В гостинице. Сколько? Полтора дня назад?       Его извинения не приняли, дали от ворот поворот. Поэтому сейчас не стоит снова заикаться.       Надо думать о том, как завершить успехом операцию по возвращению строптивой девицы домой.       Чёрт, отец там с ума сходит. Один в Москве. В экстренном случае даже некому вызвать «скорую».              Константин отложил чипсы на пол, оставив часть про запас, отряхнул пальцы. Спросил, повысив голос:       — Женя, объясни мне, пожалуйста, почему ты из дома сбежала? Что это за сообщения отцу? И про нож тоже объясни.       Женевьева молчала, хруст прекратился.       — Женя, я должен знать, не упрямься. Что произошло? Ты показалась мне хорошей девочкой, почему ты изменилась? Ты Железнова, а Железновы так себя не ведут.       Константин знал, что может рассчитывать только на своё педагогическое мастерство и на то, что сестра не притворялась и действительно выросла хорошей, просто сейчас запуталась. По-иному воздействовать не получится, хотя бы из-за разделяющих денники стен. Да и вряд ли бы он применил грубую силу — это Белкину вправлял мозги ухватив за волосы или приковав наручниками, с девушками так нельзя.       Николай наверняка тоже ждал её ответа — не жевал, не шелестел. Не лез с болтовнёй, понимая, что сейчас это плохая идея. Только лошади переговаривались. Люди Беса если и находились в конюшне, то вне поля видимости.       Пауза затягивалась, и она вызывала беспокойство. Толкований у неё было множество, не только как знак согласия.       — Женя…       — Костя, прости, — воскликнула она, будто только и ждала его обращенья. Не просто воскликнула — с рыданиями. Она плакала и всхлипывала. — Пожалуйста, прости. Я не хотела… Я хотела напугать… Прости, пожалуйста, прости! Ты добрый, а… На меня что-то нашло. Я просто хотела напугать… Так обрадовалась, что ты вернулся, живой… Прости, я не знаю, что на меня нашло…       Костя опешил, растерялся. Он всегда был бессилен перед женскими слезами, перед слезами родной сестрёнки, пусть и нянчил её совсем маленькой. Строгость в сердце растопилась.       — Солнышко, прости…       — Всё тебе расскажу, обещаю, всё, — наверно, не услышала она. — Потом расскажу. Не хочу при всех. Пожалуйста. Я такая глупая… такая дурочка… дурёха. Прости. Костя, прости. Я тебя люблю и папу люблю, но и Клима… Костя, я только хочу, чтобы меня понимали. Понимали, и всё… Что, я много прошу?       Костя опустил глаза. Представлял ранимую девчонку, которая одна осталась в целом мире, которая по его вине лишилась матери, воспитывалась поглощённым его поисками отцом, фактически брошенная на не очень нуждающуюся в ней мачеху, рядом с сестрой, получавшей больше родительской любви, в окружении людей, желавших донести неприятную правду о её рождении, опорочить семью.       В его детстве тоже хватало мнимых доброжелателей и сомнительных семейных тайн, но он-то парень.              Ник встал, подошёл к решётке в том же месте, облокотился и смотрел с немым вопросом, просил что-нибудь сделать. Им обуревали те же мысли. Ему, отцу троих детей, должно быть, рвали душу слёзы девчонки, которую в какой-то степени считал своим четвёртым ребёнком. Вернее, самым первым, в тот период, когда он безмерно, до ссор хотел детей.       — Солнышко, прости, — произнёс Костя, действительно раскаиваясь. Помедлив, поднялся, сделал несколько шагов. — Прости, мне не стоило на тебя давить. Уверен, у тебя есть причины. Мы… с отцом и… с Ником, — Костя посмотрел на него, — просто очень сильно за тебя испугались. И, видишь, мы оказались правы… Но я не буду тебя ругать, — поспешно добавил он, — нет. Потом объяснишь, когда мы отсюда выберемся. Все — Клима не оставим, не переживай. Объяснишь, и даю слово, что постараюсь тебя понять. Хорошо? Договорились? Женя?       — Его слову можно верить, Женёк, — подтвердил Белкин, подмигивая. — Насчёт слова он твёрдый как кремень, всегда держит. У него на этом пунктик.       — Как мы выберемся? — вместо ответа спросила Женя, заплаканным голосом. — Бес всех нас убьёт. Он долбанутый придурок.       — Что-нибудь придумаем, — пообещал Костя, мрачно глянув на Ника. Его несколько раздражало, что не может видеть сестру. — Не беспокойся, всё будет хорошо. Отдохни, поспи.       — Не знаю… не получится. Нервы на взводе. Сено колется.       — Попробуй, — мягко посоветовал Костя. — Усталость делу не поможет. Приляг.       — Ну… хорошо.       Зашуршало сено.       Костя выдохнул — хоть в чём-то сестрица послушная. Молодая ещё, волю ещё не натренировала, опыта не накопила. Ник в её возрасте тоже безбашенным был, один уехал за три тысячи километров в Новосибирск, у него долго переходный возраст был. Влипал в разные неприятности, ссорился с родителями, мирился, заводил новых, не совсем благонадёжных друзей, подружек.       Костя подумал, что скучает по тем беззаботным временам — когда они были молоды, жили вместе, тусили по клубам, мнили себя взрослыми и по щелчку решали проблемы. Всё было будто вчера — и школа, и универ, «Любовь и пропеллер», армия, Париж, Москва.              Он направился к двери, выглянул через решётку в проход, осмотрел помещение.       — Есть кто? — спросил Ник.       — Лошади. Лошадиные головы. Людей нет. Там, в том конце двери, закрытые. Какие-нибудь бытовки, кладовки. Наверно, там сидят, телевизор смотрят.       — И обсуждают как нас убить…       — Может быть, — кивнул Костя, — но не думаю, что у них такие планы. Если избавляться от нас, сразу бы избавились, не заморачиваясь с индивидуальной перевозкой, кучками сена и кормёжкой. Не девяностые сейчас. Живые мы выгоднее. Надо только нам нашу же свободу подороже продать, будут цену набивать и торговаться.       — А ты не паникуешь, да? — поддел Ник. Спросил, как констатировал, с неким даже восхищением за усмешкой. — Железновы не паникуют, точно-точно.       — Чего паниковать — думать надо.       — Мы уже подумали утречком, а теперь как коняшки в стойлах. Иго-го!       — Лично я не коняшка, а жеребец.       — Ой, бля, — Ник закатил глаза, засмеялся. — Ладно, ладно…       Костя не мог сердиться на своего бородатого сорокалетнего дурачка — улыбнулся.       — А тебе разрешаю быть коняшкой.       — Тоже жеребцом хочу быть.       Они посмеялись, сбрасывая на этот миг все тревоги. Сколько бы ни прожили отдельно, своими жизнями, но то, что их всегда тянуло друг к другу, сложно было отрицать.              Ник кивнул на решётки и запоры.       — А прикольно, да? — сказал. — Прикольнее, чем раньше забавлялись. Раньше понарошку, теперь взаправду.       — Ты о чём?       — О ролёвке, в которую с друзьями твоими играли. Тебя в багажник закинули, увезли. Сейчас практически то же, только по-настоящему. Ты должен кайфовать, испытывать острые ощущения.       Костя сжал губы, покачал головой. Расслабленность улетучилась, как ни бывало.       — Нет, не испытываю. И ты должен понимать, почему.       — Стал старше? Отвык от приключений? Слез с адреналиновой иглы?       Железнов посмотрел внимательнее: неужели и вправду не понимает?       — Нет. Тогда я был один, отвечал только за себя. Если бы заблудился в том лесу, замёрз, попал в лапы медведю, что угодно, пострадал бы только я. А теперь я несу ответственность за Женевьеву, тебя… и ещё Клима. За него тоже.       — А не много ли на тебе ответственности? Я тоже взрослый парень.       — Ты? — Костя вдруг прищурился. — Белка… Что-то ты подозрительно спокоен.       — Я? — притворно удивился Ник. — Ни капли! Но чего мне бояться, когда ты рядом? У тебя ж девиз: «Железнов всё разрулит»! Или… ты не собираешься нас спасать?       — Не «собираюсь», — фыркнул Железнов, — а «спасу». Всё разрулю.       — Вот видишь… Кость, — Ник переступил с ноги на ногу, — я просто хочу, чтобы всё было как раньше.       Константин вскинул голову. Как раньше? Что это значит? Ник всё-таки хочет вернуть их прежние отношения? После всего, чего он наговорил вчера? После буквального отказа, расставления приоритетов — сначала семья, новые друзья, а потом он, в числе многих, просто за компанию? Или же Ник говорит о чём-то другом? О приключениях? Помощи? Верховодстве?       Что же, верховодство будет, он придумает как вытащить из клетки всех, вернуть домой, но… этого мало, ничтожно мало. Сердце жгло при взгляде на озорную улыбку, пусть и спрятанную под бородой, при звуках голоса, пусть и с американским оттенком. Отказ ничего не изменил, не убил желания быть рядом, вести вместе бизнес, проводить вместе вечера и ночи за стаканом виски, просмотром фильмов, в походах по клубам.       Может, принять предложение? Может, к чёрту гордыню? Сможет ли он ради общения с Ником переступить через себя и быть одним из десятков его знакомых, далеко не первым?       Костя не знал. И как хорошо, что сейчас не требовался ответ.              Он повернулся к двери, просунул руки между прутьями и подёргал навесной замок, осмотрел.       — Китайский ширпотреб, — прокомментировал Белкин.       — Вижу. Есть скрепка?       — Меня же обыскали… Умеешь открывать?       — Нет, но не думаю, что это сложно. Люди глупее меня умеют, и у меня должно получиться. Начинать с чего-то надо. Выявить слабые места, обозначить возможности. Давай, не стой без дела, обследуй стены, окно.       — Обследовал уже, пока тебя не было, — сказал Белкин, но послушно пошёл щупать доски. Константин сделал так же. Доски между его денником и соседним, с гнедым скакуном, были качественными, хорошо подогнанными и отшлифованными, ни один гвоздик не торчал так, чтобы его можно было поддеть и вытащить. О скрепке или проволоке и мечтать не приходилось.       Окно было высоко. Встав на цыпочки, Константин дотянулся до нижнего края, но ручка, приводящая в движение запорный механизм, находилась вверху. Каких-то тридцать сантиметров.       — Не-а, не открывается, — сообщил Белкин, которому хватило его здоровенного роста. Продолжил дёргать. — Бесполезно. Заблокировано. Блять…       Ручка осталась у него в руке.       — Моё тоже не открывается, — сказала из-за перегородки Женевьева, — ручки нет.       — Ты спать должна, — Константин взял ведро — красное, пластмассовое, предназначенное без всяких сомнений для отправления естественных потребностей и при этом новое, даже с этикеткой производителя. — А моё…       Он перевернул ведро вверх дном и встал на него. Потянул за ручку. Сильнее.       — Не откроется, — сказал Белкин.       Механизм щёлкнул, и в денник ворвался свежий воздух.       — Плохая из тебя Ванга, — заметил Константин и опустил створку до упора, и та легла практически горизонтально. Снаружи издалека доносились обычные звуки деревни из смеси кудахтанья, лая, тарахтения трактора и шума листвы, а виднелись с этого ракурса крыши построек из нержавейки и шифера, осенние деревья, серое небо с воронами или галками.       Людских голосов не было, да и что, кричать: «Помогите»?              Константин закрыл окно, отнёс ведро на место. Белкин повернулся за ним.       — И что это нам даёт?       — План побега.       — Круто. Какой?       — Чёрт, курить хочется. — Константин выглянул в коридор, проверяя, нет ли кого, кто может принести сигареты. Периметр был пуст. Не считая пофыркивающих лошадей.       — Ты собирался завязывать — вот…       — Не получится. — Железнов приблизился к решётке между денниками, поманил Белкина. Спросил тихо, когда тот подошёл и облокотился: — Дорога далеко? Ты был снаружи, видел: что тут за местность? Ферма? Где дома? Посёлок? Любая цивилизация?       — Ты правда решил бежать? Через окно? Ну нафиг… Мы в него не пролезем. Не долезем даже — верхотура…       — Я тебя подсажу, — Железнов растянул губы. — Других вариантов всё равно пока нет. Что-нибудь придумаем с окном.       — А с решётками?       — И с решётками. Кончай пессимизм.       — Кончил.       Они посмотрели друг на друга. Опять эти их препирательства, как мило. Да только между ними, кроме решётки, ещё пропасть из несовпадающих чувств и стремлений.              Костя отвёл глаза.       — Ночью, если других вариантов не появится, попробуем сбежать. Найду, чем открыть замки, значит, вместе, нет — значит, один. Доберусь до жилья, попрошу позвонить… Чёрт, номеров не помню. Ты помнишь чей-нибудь? Надёжного человека?       — Нет — всё в телефоне… Городской своего офиса помню, но там не настолько надёжные люди, прости. Хотя, ночью там только сторож. Я всё чаще думаю о полиции…       — Полицию, возможно, отец уже вызвал. На уши поднял, когда мы не объявились. Перед этим обзвонил больницы, морги.       — Ну вот, копы нас вытащат, — сказал Белкин, — тебе в окно лезть не придётся.       — Ну если вытащат, значит, вытащат. Но на всякий случай надо хоть какой-то план иметь.       Железнов глянул на окно. План был дурацким, рискованным и трудно выполнимым, однако сидеть сложа руки Константин не мог. Каждая минута промедления сводила его с ума. В опасности были жизни близких. Да ещё он не знал, что происходит с отцом. Положиться, кроме как на себя, было не на кого.       — Надо же, ты согласился, — фыркнул Белкин, — я думал, ты никому славу нашего освободителя не отдашь.       — Почему же: я с самого начала был за полицию.       — Ого, в Чили ты снял с себя корону?!       Железнов задрал бровь, но внезапно вспомнил глупую шутку про своё самомнение. Пожал плечами.       — Иди спать, Белка, к ночи надо быть бодрыми. Всем спать! — добавил он громко и тоже пошёл на охапку сена. Устроился, закрыл глаза. Белкин возился дольше, шуршал пакетом, но тоже затих. Ни Женевьева, ни Клим звуков не издали.              После бессонной ночи, после тревог и волнений организм устал до такой степени, что кучу колкой сухой травы воспринимал как перину, ему было всё равно, где и как прикорнуть. Спать хотелось, и Костя посчитал важным отдаться этому желанию, уснул. Когда проснулся, подумал, что только моргнул, но в помещении потемнело до плотных сумерек. Ржание лошадей и запах ни на секунду не дали забыть про плачевное положение.       Ник не спал, а стоял возле решётки в привычной облокоченной позе и смотрел на его шевеление.       — Поспи ещё, — сказал он, когда Константин вознамерился встать.       — Надо отлить. — Железнов поднялся и пристроился над ведром. — Отвернись.       Темнота скрадывала образы, но не глушила звуки. Справлять нужду при отсутствии нормального уединения он бы не постеснялся, если бы не Женевьева. При сестре делать такое было некрасиво, однако выбора не оставили.       — Это тебе не шикарный особняк с удобствами высшего класса, да? — спросил Белкин, пока он мочился. Не дай бог ещё не отвернулся.       Костя глянул через плечо — точно, не отвернулся.       — Комфорт — понятие относительное. Главный комфорт в том, что мой мочевой пуст, а куда я его опорожнил, в канаву или золотой унитаз — дело пятое, несущественное.       — Ты зануда.       Железнов заправил в штаны, ополоснул руки каплей воды из бутылки, глотнул и передал Нику. Они опять оказались лицом к лицу.       — Полиции нет, — констатировал Железнов. — Или не могут найти, или… Или у Женьки сердце прихватило… Чёрт, курить… — Он похлопал себя по карманам, будто сигареты могли материализоваться, опустил руки. — Достала неизвестность, надо выбираться… Ты… Ты как, держишься? Держишься, вижу, — смеёшься.       — А что ещё делать? — серьёзно ответил Ник. — Ничего сделать нельзя. Не маленький, понимаю. Отвлечься пытаюсь, ждать, думать. Как и ты.       — Ты молодец. Я горжусь тобой, каким ты стал. Правда. У тебя было много путей, по каким пойти после свадьбы: стать среднестатистическим, спиться и деградировать, но ты выбрал лучший — максимально развил свои задатки, правильно применил их. Остался хорошим человеком. О тебе, конечно, всякое болтают, однако же ты не раздумывая пустился на помощь, и я благодарен за это.       — Пустяки…       — Я рад, что для тебя помощь чужому — пустяки. Значит, ты вдвойне достойный человек.       — Эй, перестань говорить, как мой учитель на встрече выпускников. И ты мне не чужой. Ты мне никогда не был чужим. Ты это прекрасно знаешь. Я злился на тебя, оплакал, смирился с судьбой, но не переставал считать тебя своим. Ты был мне ближе всех. Парней как ты я больше не встречал.       Константин затаил дыхание. Сердце билось надеждой. Призрачной, неосуществимой.              Наконец он нашёл в себе силы отогнать наваждение.       — Знаю, малыш, знаю, — Костя использовал старое прозвище, сжал в руках его ладонь. — Я тоже не встретил никого, кто заменил бы мне тебя. Мы с тобой были созданы друг для друга. И до сих пор, мне кажется, созданы — только вместе у нас получается влипать в переделки. — Он усмехнулся, не особо весело, глядел в серьёзные серые глаза. — Но лучше бы мне было не приезжать, сидел бы на своём берегу…       — Не говори так.       — А что не так? Я приехал и стал яблоком раздора. Тебя взбаламутил, Женевьеву так и вообще. И в итоге вы в опасности.       Белкин недовольно сжал губы. Он не был согласен, не одобрял пессимизм. Но потом его глаза сузились, рука выползла из сжимающих ладоней.       — Конечно, ты виноват, — зло плюнул он, отходя от решётки. — Виноват, вот и исправляй. Блять, реально исправляй — что ж ещё не исправил? Мы тут полдня, а ты ещё ничего не сделал. Давай! Вперёд!       Константин опешил. Что это сейчас было?       — Белка, а не охренел ли ты?       — Хватит ссориться, — крикнула Женевьева.       — Охренел, — сказал Белкин. — Охренел сидеть здесь и слушать твоё нытьё. Ноешь, ноешь — как баба.       — Что? — задохнулся Константин, но в следующую секунду до него дошло. — А, ты меня провоцируешь? Берёшь на слабо, разжигаешь азарт? Думаешь, я сдулся? Нет, Никуся, ты ошибаешься, я в порядке и с прежним набором качеств. Я отвечаю за вас и всех вас отсюда вытащу. А ты мне поможешь.              Белкин сканировал его ещё с минуту, потом тряхнул головой.       — Извини. Но ты сам напросился. Тебе не идёт быть бабой.       — Ещё раз сравнишь — по шее получишь, и прутья мне не помешают.       — Вот это другое дело: Железнов-садист мне привычней. — Белкин расцвёл улыбкой. — Извини, правда. И не надо меня жалеть, беречь — я впутался по своей воле. Как всегда. Это карма моя — впутываться. А твоя карма — меня выручать.       — Помню, — Костя тоже улыбнулся. Ник приблизился, давая снова сжать свою ладонь.       — Джонни, без тебя было скучно. Ты прилетел, и сразу стало весело. Нас возможно замочат, но это хорошо, что ты прилетел… Не в том смысле, что тебя надо замочить, а в том, что в последние дни моя жизнь обрела краски, яркие.       — Ты меня послал, Белка, — напомнил Костя.       — Да, но это было вчера. Так давно… До приключения. Сегодня, утром в том коттедже, когда ты отключился, когда я не знал, жив ты… пока тебя не привезли сюда… А когда привезли, я, знаешь, как обрадовался? Охренеть как. В общем, я будто прошёл круги ада второй раз. Я не хочу, чтобы ты улетал и затворялся в Чили. Не улетай.       Костя вздохнул, сжимая его кисть, тёплую, несмотря на прохладу конюшни.       — Я не люблю конкурентов, ты же знаешь. Твоя жена, Барбара, милая девушка, с ней мы найдём общий язык, а вот твой американский приятель Алекс… я неизбежно устраню его из твоего круга общения. И всех твоих друзей устраню. Ты же помнишь — ты моя собственность и больше ничья. Вчера ты был против.       — А сегодня…       — Нет, — оборвал Константин. — Молчи. Как бы я ни хотел это услышать, не надо, чтобы ты говорил это под влиянием момента. Выберемся отсюда, а потом я спрошу тебя снова, на трезвую голову.       — Я… — начал Ник, но тут во всём помещении зажёгся свет, ослепил, и Ник замолчал, красноречиво сжал губы и отошёл. Оно и к лучшему, а то могли бы сейчас наговорить друг другу такого, о чём в последствии бы пожалели. Потом будет время наговориться.              Вслед за светом появился ниндзя Беса, раздал ещё по пакету чипсов и поллитровке воды. Всё это снова молча.       — Эй, я просил бурбон и сигареты, — возмутился Белкин.       Железнов жестом приказал ему замолчать.       — Мне нужна встреча с Бесом. Пусть скажет, что от нас хочет, и я дам ему это. Организуйте встречу.       Ниндзя ушёл, словно был глухим, скрылся в двери в дальнем конце коридора. Потом пришли другие работники, взялись кормить лошадей, чистить, ещё как-то ухаживать. Обычные мужички и женщины, без масок, в рабочей униформе. На попытки заговорить с ними не реагировали. Женевьева уговаривала их, Костя с Ником переглядывались, понимая, что бесполезно. Были бы наличные, работяги вероятно стали бы разговорчивее, а так…       — Это тебе не своими подчинёнными командовать, да? — ухмыльнулся Ник, когда рабочие ушли.       — Я не понимаю, почему все молчат, — озадачился Константин. — Ладно, эти трудяги, у них статус ничтожный, а люди Беса? Обычно бандиты не упускают возможности поглумиться над пленниками.       — Не знаю, — Ник пожал плечами, разорвал пакет с чипсами. — Вдруг у них секта с обетом молчания?       — Шутник. Окей, доешь и поищи ещё раз проволоку, гвоздик или что угодно маленькое, металлическое — как только погасят свет, действуем.       Костя ушёл в угол на сено, занялся чипсами, слушая, как Женевьева тихонько переговаривается с Климом, задаёт вопросы, тот односложно отвечает. Девичий влюблённый трёп, страх, что милый её разлюбил. Наивная ещё совсем.       Он не лез, строил планы.       Белкин ходил по деннику, ковыряя стены, пол, поглядывая в потолок. Ничего, что могло сойти за отмычку, не находил.       — У меня тоже ничего такого нет, — с грустью сообщила Женевьева, сделав паузу в вялом диалоге с бойфрендом. Ну да, как же она да и не поучаствует в подготовке побега. Железнова, что с неё взять? А Клим не участвовал. Константин даже заикаться ему не стал.              Время текло медленно, как всегда при ожидании. Лошадки успокаивались, ржали и фыркали всё реже. Скудная еда только раздразнила аппетит. Ник то ходил по камере, то садился, пропадая из поля зрения. Разговоры не клеились.       Наконец свет погас. Осталась одна лампа, в том конце коридора, куда уходили ниндзя и рабочие.       — Пора, — сказал Константин, поднимаясь. — Ухожу один. Пойду на фонари. Ферма вряд ли полностью огорожена, выберусь. Потом вызову полицию. Ждите, будьте начеку.       — На территории собаки, — предупредил Ник, — ротвейлер и ещё штуки три дворовые, здоровенные тоже. У въездных ворот паслись. Там будка дежурного или охраны. Ну а больше ничего не разглядел. Дороги в разные стороны, какие-то здания, типа конюшни этой или коровников, амбары, сенники. Извини, не знал, что эта инфа понадобится, не запоминал.       — Ты и так отличился, — бросил Константин, глядя через окно на почерневшее небо.       — В чём на этот раз?       — Научился говорить без мата.       — Блять…       Железнов разочарованно покачал и повернулся к ведру. Внезапно и ему захотелось выматериться.       Ведро уже не было пустым.       Чёрт.       Ладно.       Сохраняя лицо, Константин вылил продукт своей жизнедеятельности в угол и подставил перевёрнутое ведро под окно. Встал на него. Осторожно, не шумя, опустил створку. Ухватился за раму и подтянулся. Острые края врезались в кожу, но адреналин компенсировал боль. Сердце стучало. Тело давно отвыкло от спортивных нагрузок.        — Не упади, — заволновался Белкин, напряжённо следивший за его физкультурой.       Константин просунул голову и плечи в окно, закинул ногу на подоконник и лёг вдоль рамы. Осмотрелся. Территорию окутывала тьма, справа и слева в радиусе ста метров горели три фонаря, впереди была короткая берёзовая аллея, за которой большой кирпичный сарай, чуть дальше ещё какие-то здания, угадывающиеся контурами. Под окном бетонная отмостка и трава, падать всего два метра.       — Ждите, — сказал Константин и перевалился через раму. Удержался руками, повис и спрыгнул.       Всё, он на земле. В зоне видимости никого.              Он пошёл направо. Просто по наитию, потому что в той стороне горел всего один фонарь, а дальше, в километре или, может, двух сияла целая россыпь огней — деревня или посёлок, где есть телефоны.       Ступал осторожно, прижимаясь к стене. Воздух после спёртого запаха конюшни был удивительно свеж. Вскрикивали ночные птицы, долетал дорожный и производственный шум, но в целом создавалось впечатление тишины.       Стена кончалась, за ней открывалась асфальтированная площадка с трактором, двумя погрузчиками и джипом.       Чёрт, бандюганы здесь, сторожат. Бухают в подсобке или играют в карты.       Не беда, проберётся, как тень. Проскочит мимо тракторов, а там вроде грунтовая дорога, по ней…       Костя высунул голову из-за угла… и внутренне застонал, отменяя планы.       За углом его поджидали три ниндзя и ротвейлер. Рассеянный свет фонаря у парней за спиной делал их затянутые в чёрное фигуры сгустками темноты.       — Куда-то собрался? — спросил один из типов. Голос у него был хриплый, словно простуженный. — Просил встречи с Бесом, а уходишь, когда он решил тебя принять — невежливо. Иди за мной.       Хриплый развернулся и направился вдоль здания к двери по центру фасада. Оставшиеся двое посторонились, пропуская Железнова вперёд. Собака раскатисто тявкнула, будто подгоняя, однако Константин не требовал себя больше упрашивать, пошёл. Ему очень хотелось посмотреть на Беса. И дать ему в морду.