Аристотель и Данте ныряют в воды мира

      МЫ НИ О ЧËМ НЕ ГОВОРИЛИ ПО дороге домой.       Данте был тихим. Может быть, даже слишком тихим. Он, который всегда был полон слов, который знал, что сказать и как сказать, не боясь. И тогда мне пришла в голову мысль, что, возможно, Данте всегда боялся — так же, как боялся я. Это было так, словно мы вошли в комнату, но не знали, что в ней делать. Или, может быть, или, может быть, или, может быть. Я просто не могу перестать думать обо всем этом. И задаюсь вопросом, наступит ли вообще то время, когда я перестану это делать       А потом я услышал голос Данте:       — Я бы хотел быть девушкой.       Я посмотрел на него:       — Что? Желание быть девушкой - это серьезно. Ты уверен?       — Нет. Я имею в виду, мне нравится быть парнем. Ну, в смысле, мне нравится мой пенис.       — Мне тоже нравится мой пенис.       А потом он сказал:       — Но, по крайней мере, если бы я был девушкой, тогда мы могли бы пожениться и, ты знаешь...       — Этого никогда не случится.       — Я знаю, Ари.       — Не грусти.       — Не буду.       Но я знал, что будет.       А потом я включил радио, и Данте начал петь с Эриком Клэптоном, а потом сказал, что “Глаза моего отца”, возможно, его новая любимая песня.       — "Жду, когда придет мой принц”, - прошептал он и улыбнулся, - Почему ты никогда не поешь?       — Пение означает, что ты счастлив.       — Ты не счастлив?       — Может быть, только когда я с тобой.       Мне нравилось, говорить что-то, что заставляло Данте улыбаться.       Когда мы остановились перед его домом, солнце уже было на грани того, чтобы показать свое лицо из-за горизонта. И ощущалось это именно так — как раннее утро. Но я подумал, что, возможно, я никогда больше не узнаю - не буду уверен - в том, что принесет мне новый день. И я не хотел, чтобы Данте знал, об этом страхе, живущем во мне, потому что он может подумать, что я его не люблю.       Я никогда не покажу ему, что боюсь. Вот что я сказал себе. Но я знал, что не смогу сдержать это обещание.       — Я хочу поцеловать тебя, - сказал он.       Я улыбнулся:       — Я знаю.       Давай притворимся, что мы целуемся.       Он закрыл глаза, и я рассмеялся.       — Ты что, смеешься надо мной?       — Нет, совсем нет. Я целую тебя.       Он улыбнулся и посмотрел на меня, глазами полными такой надежды. Он выпрыгнул из грузовика, захлопнул дверцу и просунул голову в открытое окно:       — Я вижу, что ты хочешь, Аристотель Мендоса.       — Хочу?       — Да. Очень хочешь.       — Очень хочу?       Он рассмеялся:       — Это желание живëт в тебе. Присмотрись.       Я смотрел, как он взбегал по ступенькам, двигаясь с грацией пловца, которым в общем-то и был. В его походке не было тяжести или суеты.       Он обернулся и помахал рукой, улыбаясь своей привычной улыбкой. Я подумал, будет ли одной еë достаточно.       Боже, пусть его улыбки будет достаточно.