Па де де

— Макс, где ты витаешь? — Теххи смотрит на меня укоризненно и чуточку насмешливо, и я понимаю, что умудрился задуматься прямо посреди нашего дуэта, уже нависая над ней, но и не думая протянуть руку, чтобы она могла сделать следующее движение. И инерция уже потеряна, так что я просто выпрямляюсь и машу Кофе рукой, чтобы он перестал играть. — Прости, задумался. — Что-то ты сегодня особенно задумчив, — она поднимается на ноги и разминает шею, лукаво прищуриваясь. — Это на тебя вчерашняя «Белая тьма» так влияет? — Вроде того, — я усмехаюсь и качаю головой. — Кажется, сейчас я ни на что больше не способен. Ничего? — Ничего, — легко соглашается она. Мы с ней вообще почти всегда совпадаем, она словно бы подстраивается под меня, угадывая настроение. Вероятно, она была бы идеальной девушкой, если бы только я сейчас вообще смотрел на кого-то, кроме Шурфа. И если бы не раздумывал последние сутки, что мне делать с неожиданным предложением Лойсо. На следующий день после его спектакля, обшаривая всю вчерашнюю одежду в поисках сигарет, я обнаруживаю визитку и пришедший в совершенно непрезентабельный вид контракт. Визитку я откладываю подальше, а контракт прихватываю с собой на кухню, закуриваю и сажусь изучать, что же такого волшебного собирается предложить мне Лойсо. Обнаружив, что сумма гонорара в самом деле в два с половиной раза больше той, что я получаю сейчас, хотя, казалось, куда уж больше (и откуда он вообще знает, какие у нас в труппе зарплаты), и что эта сумма не вписана вручную, а отпечатана на компьютере, как и весь остальной текст, я понимаю, что ко встрече Пондохва подготовился основательно. И вспоминаю все, что я вообще о нем знаю. Выпускник школы танца при Парижской национальной опере, лучший на курсе. Вернее говоря, во всей школе за много лет. Победитель такого количества конкурсов еще с юношества, что дипломами можно было бы, наверное, завесить все стены в моей квартире, а местами еще и в два слоя. Одаренный до гениальности, но при этом выигрывающий не исключительно за счет природных данных, а в результате постоянной методичной работы в течение многих лет. Жесткий, нетерпимый к слабости партнерш или подчиненных — говорят, выработать с ним собственный стиль почти невозможно, он всех своих танцоров рано или поздно приводит к некому общему знаменателю, а если кого-то назначает солистом, это означает только одно: что спрашивать будет впятеро строже. Откровенно говоря, это не совсем та атмосфера, в которой мне хотелось бы провести всю оставшуюся жизнь, но если ограничить срок контракта парой лет, то при должной выдержке получится прекрасный старт... а еще не придется постоянно пересекаться с Шурфом, который, вполне вероятно, решил закончить наши толком и не начавшиеся отношения. Я смотрю на календарь: прошло чуть меньше месяца с тех пор, как он получил перелом, наверное, уже скоро должны снимать гипс... и за все это время мы ни разу не разговаривали. Абилат несколько дней назад обмолвился, что, возможно, скоро разрешит ему звонки, и это произвело на меня двоякое впечатление: мне стало радостно и страшно одновременно, причем какое из этих чувств сильнее, я не могу определиться до сих пор. Я сворачиваю контракт и дотягиваюсь до прямоугольника визитки. Набираю на экране телефона тринадцать цифр номера, на насколько секунд зависаю над ними, решаясь, потом нажимаю на «вызов». — Я тебя очень внимательно слушаю, — он отзывается мгновенно, будто все это время только и ждал моего звонка, вертя трубку в руках. — Доброе утро, — вежливо говорю я, чтобы набраться подобающей моменту наглости. — Я бы хотел тебя увидеть. — Взаимно, Макс, — я слышу, как Лойсо усмехается, и тоже оцениваю некоторую двусмысленность своей фразы. — К тебе или ко мне? — К Мерфи, — фыркаю я. — Это неподалеку от Фридрихштрассе, знаешь? — Нет, но таксисты знают. Когда? — У тебя разве нет сегодня репетиций? — А у тебя? — парирует он. — Две, я вечером не танцую. — Прекрасно, тогда увидимся вечером? Скажем, в восемь тридцать. Сравнишь, что лучше — сцена или я. И прежде, чем я успеваю поинтересоваться, не надо ли ему самому присутствовать вечером на спектакле, он кладет трубку. Поэтому на репетициях я в самом деле рассеян и думаю вовсе не о том, о чем должен бы. Приходится то и дело усилием воли возвращать себя в реальность хотя бы ради того, чтобы ничего не повредить ни себе, ни партнерам. К вечеру я готовлюсь так, словно собираюсь не на собеседование, а на свидание. Впрочем, вообще-то к свиданиям я обычно готовился гораздо меньше, полагаясь больше не на какой-то внешний лоск, а на вдохновенные речи и сияющие глаза. Сейчас же я надеваю рубашку, тщательно чищу ботинки, даже подумываю о галстуке, но вспоминаю, что пиджака у меня все равно нет, и решаю остановиться на уже достигнутом. И выдвигаюсь из дома глубоко заранее, чтобы иметь возможность пройтись до места встречи пешком. Вечерний Берлин в середине января — не самое вдохновляющее зрелище. Серые дома под серым же небом, бороздящие дорожную грязь машины, пыльно-водяная взвесь в воздухе, забивающая не только легкие, но и взгляд, и толпы усталых людей, продирающихся через сутолоку мегаполиса к своим островкам уюта, готовых убить за место в автобусе или кусочек поручня в метро. И все же есть что-то завораживающее в пульсе этого громадного, неповоротливого и в то же время все еще молодого гиганта, дремлющего до весны на берегах своих загустевших от мороза рек. Я люблю этот город — его импозантные довоенные кварталы и зубья многоэтажек восточной части, запахи индийской и турецкой кухни из каждой второй двери, стайки студентов, перебегающие дорогу между застрявшими в пробках машинами, отблеск рекламы в окнах отелей и темные дорожки парков. Мне нравится думать, что проживи я здесь чуть дольше, я мог бы понять его лучше, стать не такой уж крошечной его частичкой, обратить на себя его внимание лишь для того, чтобы предложить свою дружбу. И потому я хожу по этим сплетенным в гигантскую паутину улицам как можно чаще, будто говоря: вот он я, вот он ты, давай уже наконец познакомимся как следует. И, может, какой-то крошечной, детской частью себя надеюсь, что однажды он откликнется на мой призыв понятным мне, человеческим, языком. Мимо здания театра я прохожу автоматически, едва скользнув по знакомому фасаду взглядом, и потому мне приходится вернуться немного назад, чтобы убедиться: я в самом деле видел то, что видел. Поперек афиши с сегодняшней датой и сценой из «Без слов», которую я только вчера видел на сцене, красуется громадная надпись «отменено». Я долгую минуту пялюсь на это зрелище, словно под моим укоризненным взглядом оно может смутиться и истаять в морозном воздухе, а потом решительно тяну на себя массивную дверь театральных касс и подхожу к администратору. — Скажите, сегодняшний спектакль отменен? Усталая на вид девушка даже не поворачивает ко мне головы от компьютера. — Да, утром отменили по не зависящим от театра причинам. Вы хотите сдать билет? — Нет-нет, спасибо, я просто поинтересовался. Я поспешно отступаю, потому что за мной уже пристраиваются в очередь несколько человек, желающие как раз получить компенсацию за несостоявшийся вечер. А я иду вниз по улице, в недоумении прокручивая в голове утренний разговор с Лойсо, и пытаюсь убедить себя, что в тот момент, когда он предлагал встретиться вечером, он уже знал, что представление не состоится. Не мог же он, в самом деле... Мимо двери паба я чуть не пролетаю, погрузившись в раздумья, и замечаю ее вовремя только потому, что она распахивается, чуть не задевая меня по лбу. — О. Простите, — кто-то протискивается мимо меня, на ходу заматываясь в шарф, и я прищуриваюсь: в фигуре есть что-то знакомое. Но уже через пару секунд его заслоняют прохожие, и я, выкинув его из головы, ныряю в теплое нутро паба. Лойсо уже здесь — сидит за стойкой, пересмеиваясь о чем-то с барменом, и по тому, как блестят у парня глаза, я понимаю, что не я один моментально попадаю под обаяние этого наглого типа. И от этого почему-то становится немножко обидно, словно я надеялся, что подобные чары мой потенциальный работодатель расходует не на каждого встречного. Я подхожу к нему и нарочито небрежно приобнимаю за плечи, будто делал так много раз. — О, Макс! — Лойсо оживляется и, нисколько не смущаясь, в ответ обнимает меня за талию. — Я как раз рассказывал Кристиану о том, что ты великолепный танцор. Упомянутый Кристиан переводит на меня не слишком-то приязненный взгляд. — Это он преувеличивает, — поспешно говорю я. — Возможно, когда-нибудь в будущем... — Это он преуменьшает, — передразнивает меня Лойсо и подмигивает бармену. — Вот увидишь, года не пройдет, как его имя будет на всех афишах. Пойдем, пересядем куда-нибудь, не будем мешать человеку работать, — последняя фраза обращена уже ко мне, и мы перебираемся за столик поближе к стене, причем передо мной тут же оказывается три кружки пива и стопка чего-то явно покрепче. — Не знал, что ты предпочитаешь, — невозмутимо комментирует Лойсо. Я выбираю наугад кружку с содержимым самого темного цвета и делаю глоток. А ничего так, можно пить. — Что у вас случилось? — У меня? — удивляется Лойсо. — Ничего. Все прекрасно, даже ты объявился. Я-то думал, что своей вчерашней напористостью тебя отпугнул, и ты еще неделю не покажешься. А ты вон какой, любопытный. — Попробуешь тут не быть любопытным, в такой-то компании, — улыбаюсь я. — А почему отменился спектакль? Я мимо театра проходил, — добавляю я, словно оправдываясь. Лойсо морщится, словно я нечаянно ткнул в больное место. — А, узнал... Мда, нехорошо вышло. Ну ладно, что ж теперь. Спектакль, дорогой мой Макс, отменился потому, что мне очень надо было увидеться с тобой, а у тебя, насколько я знаю, сегодня единственный свободный вечер на ближайшую дюжину дней. — И ты так просто взял и... — я провожу в воздухе две перекрещенные линии, не в силах поверить в правдивость его слов. — Ну да, — он пожимает плечами. — У меня всегда было легко с расстановкой приоритетов. — Да уж пожалуй, — потрясенно выдыхаю я. — Ну ничего себе! — А что тебя так удивляет? — интересуется он. — Ты — действительно ценный кадр, мне хотелось бы заполучить тебя в труппу. — И сделать одним из многих? — я собираюсь с мыслями и решаю поговорить начистоту. — Ну во-от еще, — тянет он, глядя на меня почти разочарованно. — Думаешь, я не найду столько статистов, сколько мне нужно, просто прищелкнув пальцами? Нет, Макс, ты — существо особенное, тебя нельзя под общую гребенку. — Так какую именно позицию ты мне предлагаешь? — мне становится жарко, но это, наверное, от того, что я совсем недавно вошел с выстуженной улицы в очень тепло натопленное помещение. — Скажем, премьер? — он склоняет голову на бок и явно любуется моей откровенно ошарашенной физиономией. — Ну что ты так смотришь? — наконец смеется он. — А ты тогда, прости, кто? — А я уже слишком стар для этого дерьма, — фыркает он. — Подумай сам, еще несколько лет — и мне придется, хочу я того или нет, оставить сцену. Почему бы не начать подбирать себе замену прямо сейчас, пока я могу полноценно быть рядом и учить тебя всему, что я реально знаю? Конечно, ты не станешь сразу танцевать весь репертуар, будешь поначалу в паре постановок. Но постепенно я передам тебе все остальное. — Ну ничего себе, — снова повторяю я, растеряв все остальные слова, и залпом допиваю кружку, тут же придвигая к себе вторую. — Да, очень даже ничего, — кивает Лойсо и принимается считать, загибая пальцы. — Место премьера в престижной труппе, гонорар высотой до звезд, возможность работать с лучшими хореографами, вызывая их одним щелчком пальцев, мировые турне каждый год. По-моему, вполне годные четыре причины, чтобы согласиться прямо сейчас. — Ты забыл добавить сюда репутацию предателя и перебежчика. Он пожимает плечами. — Это быстро забудется. А перспектива на ближайшие почти двадцать лет останется. И какая перспектива! — А почему ты вообще решил предложить место именно мне? — спрашиваю я, обнаружив, что успел ополовинить следующую кружку. — Если я скажу, что это моя профессиональная тайна, ты конечно же не отстанешь? — он лукаво усмехается, встряхивает головой, откидывая волосы назад, и подпирает подбородок кулаком. — Просто я всегда очень внимательно слежу за теми, кто попадает в лапы Лису. — Лису? — я непонимающе хмурюсь. — Ну как вы его зовете... Джуффину. — Почему Лис? — я улыбаюсь, представив шефа с хвостом. Даже отчего-то сразу с девятью, на манер японских кицунэ. — Потому что вечно хитрит и мышкует, — совершенно серьезно отвечает он. — На самом деле важно не это, а то, что я стараюсь следить за его подопечными, чтобы знать, чего от него ожидать. Мы же, можно сказать, конкурирующие организации. — И раньше ты тоже переманивал у него людей? — Однажды, давно, пробовал. Но тогда, будем честны, шансов было немного: я был еще совершенно неопытен, как и он, впрочем, но на тот момент у меня еще не было таких возможностей, в том числе финансовых. — Неустойка? — понимающе спрашиваю я. Лойсо коротко кивает. — Так что, пойдешь ко мне? — Мне нужно... прояснить один момент. — Спрашивай! — он разводит руки в широком приглашающем жесте и откидывается на спинку стула. — Да нет, это мой личный момент, ты здесь вряд ли поможешь, — я качаю головой. — Личный — это серьезно, — отвечает он, и не думая улыбаться. — С ними имеет смысл разобраться до того, как принимать решения. Сколько времени тебе нужно, чтобы решить? — Это зависит не от меня, — я вздыхаю, делаю еще глоток, а потом вдруг думаю: да какого черта? — Хотя знаешь, дай мне неделю. Я тебе позвоню. — Да уж будь добр, — хмыкает он, глядя на меня каким-то новым, оценивающим взглядом. — Так что, поедешь решать свои личные вопросы или, может, все же ко мне? Я фыркаю прямо в кружку, забрызгивая нос остатками пива. — Ну нет, я приличный человек и до третьего свидания ни-ни! — То есть в следующий раз, да? — Лойсо подмигивает мне и вновь становится серьезным. — В самом деле, Макс, я буду ждать твоего звонка. Договорились? Я торжественно пожимаю ему руку и поднимаюсь из-за столика. Уже выходя из паба, я вижу, как расплывается в улыбке Кристиан, которому, похоже, сегодня все-таки достанется еще внимания от великого Лойсо Пондохвы.