stars in cat eyes

      —я знаю, что не каждый здесь имеет цену, но каждый тут из вас был мною так ценим, я знаю, что в любви не одержу победу, но в нашей дружбе … непобедим, — Хенджин почесал за ухом карандашом — какое слово добавить в пропуск…       зачеркнутые цифры на календаре перевалили за восемь. солнце неистово пекло, поэтому приходилось выходить на улицу только ночью. Чонин уже полностью поселился в мастерской, наклеив на спинку дивана стикеры с машинками.       наверное, лучшее решение Минхо в его жизни — сесть за соседнюю парту с Хваном Хенджином, который сквозь года привел его к этим людям, к этой пошарпаной мастерской. Хенджин, что после одного совместного урока начал ходить за Минхо по пятам, назвал себя его друго,, нечаянно впутал в некоторые сплетни об якобы отношениях между этими двоими, но все равно стал и правда лучшим другом. нет, без наверное, это было самое лучшее решение.       в мастерской душно, окна открыты на полную, но даже так воздух не проходит. наоборот, закрывает их в душной коробке. "дикий ангел" проигрывает уже сороковую серию, события забываются в голове. в такую жару хочется лишь спать, иногда играть в чайную лотерею, и почаще мыться. Чонин, уже равноправный хозяин мастерской, лежал на звездном пледе, посапывал. Джисон тоже смотрел на дивидишник одним глазом, со сном боролся. часы в виде фиолетовой совы застряли на часу дня, мастерская впала в спячку. Феликс, который был фанатом солнца, который освободился от всех дел, лежал с закрытыми глазами на кровати, обхватив ноги Хенджина без носков. Минхо сидел на уже своем коричневом диване, попивая земляничный морс, который специально выпросил у Джисона, предварительно набрав лукошко ягод.       наверное, Джисон начал привыкать. то к вечному гомону, то к сонной тишине, как сейчас. никто из них не знает, что будет вечером, они просто подремывают друг на друге, пока Хенджин пишет стихи, разговаривая с самим собой.       —а ты добавь слово братва, — не открывая глаз ответил Феликс.       —но в нашей дружбе я, братва, непобедим? да ну, мы что ли быдло какое-то?       —мы хуже, — парировал Минхо, — Хан-и... — по-кошачьи позвал лежащее на полу тело. за эти две недели с того момента, как фиолетовая голова ступила в первый раз на порог мастерской, они успели сблизиться. то на земляничной поляне, то разговор за поисками утерянной второй части "унесённые ветром", то просто присутствие рядом за просмотром "дикого ангела", — что это у тебя за татушка на шее?       наверное, Джисон слишком расслабился с этими людьми. он больше не скрывал отметинку на шее, не прятал за чуть вымывшимися синими волосами, большими футболками, Чонин расположил к себе, сделав это и за остальных.       —змейка, ошибка молодости.       —тебе всего девятнадцать! — крикнули из-под бумажек со стихами.       —восемнадцать пока между прочим, и не кричи, Йенни спит.       —я не сплю! я слушаю с закрытыми глазами.       диалог тянется лениво. Сынмин с Чанбином сейчас где-то с родителями, Бан Чан опять весь в работе. а эти беспризорные души лежат кто-где, иногда подворовывая чайную лотерею. им можно, они же ее пополняют. число десять на большом хенджиновом календаре обведено красным фломастером. завтра Джисон с Чонином идут делать дырки. могли бы пойти и раньше, если б благополучно не забыли об этом на следующий день. завтра не один Минхо сможет носить длинные украшения. деньги на проколы выпросили то у бабушки Хан, то у Чана, чтобы каждому хватило. украшения искали на барахолке, нашли штангу на Джисонов язык и маленькие-сережки гвоздики на Чониновы уши. Минхо не жадный, он, если что, поделится.       число десять обведено не только на календаре, но и в маленькой синей головке, что помнила каждую дату. и сейчас сердце болезненно сжималось при воспоминании звонка на домашний посреди ночи, голос, как из кустов, сообщающий, что его хён, Мин Джун, попал в аварию и скончался прямо в машине скорой помощи. завтра три месяца, как образ хёна всего лишь флешбеки.       —давайте завтра куда-нибудь рванем? — послышалось лениво от Хенджина.       —куда? — зевнул Минхо.       —не знаю, может, на рыбалку? я хоть окунусь впервые за лето.       —я не поеду, — Джисон мрачнее тучи. завтра три месяца, завтра взгляд, как на похороны, завтра могильные плиты в идеальную полоску.       —плавать что ли не умеешь? так я научу, — не унимался стихоплет.       —у меня планы.       —планы, о которых ты мне не говорил? — возмутился полусонный Чонин. и правда слушал с закрытыми глазами. —да, планы, о которых не говорил.       никто пытать не стал, но все таки атмосфера изменилась. лениво потягиваться жутко не хотелось, тело будто сковала змея, теперь не хочется спать, играть в чайную лотерею, мыться. мечталось перепрыгнуть число десять в красном кружочке, и снова забыться.       стук по огромным железным воротам сначала, подумалось Джисону, происходил во сне, как в тот самый день, когда отец появился в чистом костюме с ухмылкой на перевес. Хан всегда не понимал, ему на самом деле нравилось следить, как его сын лежит в яме и не может (не хочет) и руки протянуть, или же дело в его мании величия, из-за которого в этой яме гнили и мальчик и его мама. конечно, женщина сама себе ее вырыла, когда на третий день знакомства выскочила замуж за почти незнакомого, но богатого мужчину, когда родила от него, когда в большом доме с прислугой ей стало скучно и она пошла гулять налево даже не скрывая, запивая дешёвым алкоголем и самой гнилой пачкой сигарет.       пятнадцать дней назад Джисон познакомился с парнями. пятнадцать дней назад приходил отец. и только он заходил с задних ворот, игнорируя главный вход.       —там кто-то стучит, — задумчиво с кровати.       и сон как рукой сняло. зачем ему опять приходить? они же все решили с последней встречи? Джисон недоумок — нищеброд, позор семьи. отец — самый честный и желающий всего лучшего своему сыну, пусть и бил его в детстве, пусть и зарыл в яме мальчика и его маму, но все же он лучше. так думал он сам.       —блять... — вырвалось у Джисона.       на первом этаже зелёная лада и куча пар обуви. у Чонина тут вообще магазин, у Минхо опять какие-то модные городские кроссовки. на этом этаже больше не валяются осколки от кружки, теперь тихо только на этом здесь.       ворота скрипнули, лицо лакея розовело от улыбки. толпище мальчишек копилось на лестнице, наступая друг другу на босые ноги, задыхаясь от жары.       —тик-так, — пронеслось насмешливо, — ты думал просто так сможешь отвязаться?       как же стыдно. стоять тут, разговаривать с этим дерьмовым отцом при мальчишках, что подслушивают и не скрывают.       —я никуда не поеду.       —ответ неверный. ты эту мастерскую не поднимешь. завтра будет три месяца, как ты не вылезаешь отсюда.       —ты даже дни считаешь.       —интересно посмотреть, как здесь ничтожество дохнет.       —за словами следи! — вырвалось от Хенджина. он быстро слез с лестницы, равняясь с Ханом, придерживает железные ворота, намереваясь их захлопнуть прямо перед лицом неизвестного. для Джисона отец был просто дядечка-любитель-ломать-психику, даже своего ребенка.       —это ещё кто? вы теперь вдвоем колитесь?       —ввосьмером, — спустились и остальные, подойдя к лакею вплотную, Чонин откровенно пялился на золотые запонки, Феликс не светился веснушками, Минхо взял за руку Джисона. может быть он сам каждый раз волнуется, поэтому пытается найти поддержку? в прочем, Хану не важно, ему, может даже, приятно.       —позвонить нашим хёнам, дядечка? — не унимался Джинни, но прямо сейчас его никто не останавливал.       —какой я тебе дядечка, щенок? Джисон, прогони-ка эту команду нариков подальше, я с тобой говорю.       —себя прогони, уёбок. засунь себе в задницу наш договор, и чтобы никогда я тебя здесь больше не видел, иначе попадет. они отбитые — на тебе живого места не останется.       Джисон говорил в пустоту. отец с раскрытыми от удивления глазами смотрел на каждого, корча лицо то ли от мерзости, то ли непонятно из-за чего. Джисон никогда не давал ему отпор, почти всегда смотрел в пол при разговоре, заикался, пытался убежать.       —ты что себе позволяешь? — рука рассекла воздух беззвучно, целясь на щеку сына, младший зажмурился, принимая удар. ещё секунда, осталось лишь потерпеть, на языке болтались слова детской песенки, которую напевала Джисону бабушка, когда обрабатывала ему побои. она ничего не могла сделать со своим сыном.       секунда, вторая, удара нет, глаза раскрывать страшно, но нужно, хотя бы для того, чтобы увидеть, как Минхо держит руку отца. стоит горой перед маленьким Ханом, профиль с носом, словно горка на новый год, взгляд, словно на похороны, таким он запомнится бедному мальчишке с синей головой, когда уедет в Кёнсан.       —пошел, — отчеканил, — на хуй.       ворота закрылись с грохотом, ребята застыли в ужасе, рука отпустила руку, взяла лицо в ладони, пытались докричаться. Джисон, наверное, умер, но почему же сейчас он видит парней, несущих его на второй этаж, кидающих его на кровать с одной единственной простыней, закрывающей старый, от того грязный, матрац.       удара не было, но песенка продолжала литься, листочки со стихами смялись где-то в районе спины, карандаш неудобно впивался в бок, большая футболка обессиленно легла на худющее тело, открыла голову змейки. обведенное число десять маячило перед глазами. хотелось спать, жутко.       наверное, именно поэтому он открыл глаза, когда часы в виде фиолетовой совы застряли уже на шести, голова болела, кружка-смайлик и Наталия Орейро улыбались слева, хранили плоды фиалки, подкрашивались от начинающегося заката. на полу сидели Чонин и пришедший  Сынмин, устало попивая чай из чуть опустевшего торшера с чайной лотереей. наверное Йену опять повезло, раз он делает четвертый глоток за минуту. они смотрят серию, уже не важно какую. Хенджин и Феликс лежат на синем диване, носков у первого, как обычно нет. такие угрюмые, тоже следят за действиями на экране. Минхо уставился в свою чисто белую кружку. наверное, опять шоколадный чай.       если бы можно было использовать кружки людей, чтобы посадить туда растения, Джисон бы поселил в кружку Минхо росток земляники, а поздней зимой, сорвал бы с веточки ягодку и скушал, возобновляя на языке память о профиле с ровным носом, проглядывающим сквозь земляничные кусты.       —проснулся, — констатировал фиолетововолосый, — мы уж Чану позвонили, сказали, что в себя не приходишь. ну почему ты нас так пугаешь? — он забрался рядом на почти голый матрац, лег ближе к распахнутому окну, стало немного прохладнее. от старшего пахло ягодами, и все казалось сном. голова Джисона, наверное, из-за краски напридумывала, что он сейчас лежит рядом, на кровати без подушки, их коленки соприкасаются, но нет. мозг, испачканный в синюю тонику не думает ни о чем, а значит все это реальность.       —ему просто нужно было поспать, — Чонин залпом допивает чай, и тоже ложиться с другого бока, чуть не сваливаясь с кровати. и без подушки хорошо, лежать в неимоверную жару, втроем в обнимку на односпальной кровати, не думать, не потому что краска через волосы в мозг протекла, а потому что не хочется.       вот с чем ассоциируется эта компания у Джисона. нет, не с клубом. они для него дети. нет, щенки, что резво носятся по полю, что лениво-устало лежат на подушках на полу, что верят — на звёздах за ними следят их близкие. кроме Феликса, ему не хочется думать, что за ним кто-то наблюдает.       они рисуются в голове в обнимку с торшером с чайной лотереей, с земляничным пирогом, кружкой-смайлик и Наталией Орейро, с вечно играющим "диким ангелом", и двумя вторыми частями "унесённые ветром", в конце концов они подушки с застиранной розой с зелёными лепестками и синими разводами.       даже хён за такое короткое время не дал столько воспоминаний. при нем на втором этаже никогда бы не появились часы в виде фиолетовой совы, он всегда говорил: "счастливые часов не наблюдают", ему некуда было торопиться, он просто жил, торчал, бухал, садился нетрезвым за руль и в качестве извинений перед Богом, в которого просто до строгого верил, молился, научив этому и Джисона.       Джисона рядом с ним не существовало. был просто мальчик, что никогда не мог сказать какая музыка ему нравится, какие блюда он любит, потому что это пропустили бы мимо ушей. Джун любил только себя, только свои интересы, Джисон любил Джуна. комично, больно, зато жизненно.       наверное, плохое о покойниках не говорят. наверное, мысли читать не умеют, потому что если б это было возможно, Хан сгорел бы от стыда.