stars in cat eyes

      Джисон теряет что-то важное.       в салоне с каким-то гламурным названием тихо, даже очень, и пахнет больницей. порой кажется, что тем же средством для мытья полов, которым чистят плитку под ногами, обрабатывают места проколов. может так оно и есть, но это максимум, на что у них хватит денег.       на стенке с какими-то фотообоями часы простукивают два часа дня. в комнате душно, Чонин и Джисон в томительном ожидании. наверное, младший намного сильнее боится, его пугают иголки и люди. осталось потерпеть, потом Хан каждый вечер будет обрабатывать ему ушки, напевая песенку бабушки от побоев, надеясь, что никогда не использует ее так, как использовала старушка Хан.       —хён, тебе не страшно?       —вроде нет.       —а я вообще трус. всего боюсь.       —ты не трус.       —еще какой!       —ты дома не живёшь и не боишься, что мама изнежит.       весомый аргумент, жёсткий, грубый, но весомый.       лежать втроём в обнимку на односпальной кровати Джисону понравилось. жарко было, но открытое окно обдавало прохладой, плечи срастались друг с другом, майки пропитывались потом. справа кричал телевизор, Милагрес и Иво опять не могут решить все свои споры. как жаль, что осталось ещё двести с большим серий. иногда, Чонину приходиться запрещать трогать дивидишник, чтобы тот не промотал до самого конца. так смотреть не интересно, а этому не терпится.       зашла женщина, позвала их в другое помещение, посадила Чонина на стул, натянула перчатки, младший вцепился в Джисонову руку жёсткой хваткой, зажмурил глаза. секунда, ещё секунда.

***

      наверное, с таким же страхом сидел и Джисон, по привычке вцепившись пальцами за обивку стула. было совсем не больно, но глаза жмурились сами по себе. он представлял, что сейчас придет в пустую мастерскую, включит какой-то свой диск в тайне от хёна и будет дожидаться его откуда-то, он не особо рассказывает куда ходит. рассказывал. ходил.       сейчас обстоятельства совсем другие. теперь Джисону приходиться приходить к хёну.       он даже не знает, как вести себя рядом с могилой. за три месяца так его и не навестил. и что говорить? да и что можно сказать с таким-то языком. правильно — он будет молчать.       так же как молчал, когда скудно попрощавшись с Чонином оправил его в мастерскую хвастаться перед хёнами обновлёнными ушками с украшениями-гвоздиками жёлтого цвета. наверное, выбирал интуитивно. Хан молчал, когда понял, что именно с этим цветом розово-голубые волосы ассоциируются у синеголового.       так же как молчал, когда младший грустно уставил взгляд в землю, скрыл руки в карманах шорт и пошагал вниз по склону. в его маленькой голове зарождалась идея, поэтому он ускорил шаг, даже перешёл на бег. всё, чтобы уродливая крыша мастерской показалась быстрее.       обычно кладбище встречает тишиной, но Джисон тут был от силы два раза, поэтому не мог сказать пугает ли его это. наверное, да, раз сердце стучит, как будто он опять находится в этом проулке, где встретил Чонина. или когда ночью позвонили из больницы. толстый узел завязывается внизу живота. теперь это не змейка, это он сам.       похожие плиты сменяются друг за другом. даты считать трудно, они стоят голыми цифрами перед волнующимися глазами. тишина. деревья швыряют в лицо порыв ветра. Джисон думает, может это намек на то, что ему не место здесь? даже после смерти хёну на него все равно, и ничего не изменится побудь он в этом месте. он думал, как бы все было, будь хён жив. он бы провел начало лета в душном втором этаже, не открывая окон, Джун не любит шум дорог. слушал бы музыку, что приелась бесконечно, а вечером, пошел бы чинить машины, пусть ничего и не понимая в этом. он был сумашедше влюблен, поэтому обезглавлен.       с позолотой выгравированы новые буквы:

"Мин Джун

1990-2015

ты будешь помним и любим своими родными, наш малыш Джун"

      малыш Джун, такой взрослый, но такой ранимый. в пятнадцать лет остался без матери, с отцом, что пил и ругался, ругался, потому что пил, но даже так маленький Джун любил его. он никого к себе не подпускал, поэтому и пытался выпроводить Джисона все время, потом это стало просто привычкой. он специально не спрашивал о интересах младшего, что он любит, чем увлекается, ругал часто, запрещал все на свете, чтобы тот убежал. дурак на свою же голову.       скамейка рядом с могилой холодная, язык чуть-чуть покалывает. отек продержится недолго, но разговаривать сегодня и так не хочется.       —привет, — смущённо кашлянули позади. сначала подумалось, что это мираж или ирония: человек, так сильно напоминающий хёна рядом с его могилой, но когда тело село прямо рядом, задев коленку в разодранных джинсах, Джисон понял, что это не галлюцинации.       —что ты тут... — начал заплетаться с собственном языке Джисон.       —не стоит, я же знаю, тебе сейчас говорить трудно. ты прости нас, вечно за тобой хвостиком. меня Чонин попросил за тобой сходить, сказал, что ты пошел в сторону кладбища, ещё про человека твоего рассказывал. ты не волнуйся, он только мне, по секрету.       слова у Минхо казались нескончаемыми. он все болтал, старался не смотреть ни на Джисона, ни на могилку с уже несвежими цветами. у него от одной мысли все тело передергивалось. наблюдал за птичкой по ветру, попутно рассказывая об этом младшему, тот совсем поник, козырек кепки закрыл глаза, и вид у него был уж не очень.       —Хан-и, прости, что я пришел, я не должен был, это твое личное дело, — Минхо встал со скамьи, поправил голубую атласную рубашку, наспех развернулся в пол оборота — дальше не дала рука, что крепко-крепко зависла на его локте. —не… уходи, — по-смешному долго и по-детски растягивал слова Джисон, будь они в другом месте и при других обстоятельствах, Минхо бы рассмеялся, они оба это знали, — поговори… ещё.       козырек кепки опять опустился. Минхо продолжил.       —ты знаешь, тогда, на поле, я правда про собаку говорил, — слова звучали аккуратно, рука теплилась в другой руке, — Бемтом звали, мне ее родители подарили на новый год, я так рад был, единственный подарок, что на самом деле порадовал меня. она была заводилой, прыгала вечно, облизывала, — пальцы перебирали чужие, играли в какую-то воображаемую игру, занятой разговором водил невообразимые круги по ладошке и тыльной стороне, — потом, когда ей стукнуло три года, я решил сводить ее в кафе для собак, там встретил девочку такую противную, оказалась дочкой друзей моих родителей. она тогда такую истерику устроила, типо ей Бемтом понравилась, ну я собачку под руки и бегом домой. так, что ты думаешь, история не закончилась. они на следующий день на ужин пришли, как будто невзначай, заметили собаку мою, попросили отдать, больно понравилась, да деньги такие крышесносные предложили, тьма. родители повелись, продали ее. потом Бемтом начала в рекламе сниматься, моя Бемтом, представляешь? я был рад, что мой друг хорошо живёт, пока отец этой девочки не напился и не застрелил собаку, как шавку какую-то. он даже ответственности не понес, я об этом сам-то узнал, когда мои родители вместе с ним… пили.       Джисону казалось, что именно в этот момент они нагие пред друг другом. один рассказывает, как потерял своего друга, другой сидит с ним на могиле своего друга.       —ты не подумай, они немного пили. редко, но метко как говориться. а так в основном папа на работе, мама по салонам, вечером оба выносят мозг. я поэтому и съехал от них сразу после окончания школы, начал жить с Хенджином в съемной квартире, его бабушка помогала. мы с ними сейчас не общаемся, но они ищут меня, хотят, чтобы я уехал учиться за границу, видите ли Кёнсан — город без будущего, а Польша самое то. ничего они не понимают, думают — танцевать везде легко. я не могу уехать, потому что если уезжать, то с концами. визу каждый раз будет сложно делать, выезд из страны, все такое. да и родители одного не отпустят, знают ведь, что сбегу, поэтому я прячусь, чтобы свободнее быть, чтобы с вами видеться мог каждые каникулы.       ветер зябко щипал, но тепло от руки разливалось по всему телу. наверное, часы в виде фиолетовой совы тикали на пяти часах вечера, но им обоим было все равно. Джисон больше не клонил голову вперёд, открывался кошачьим глазам. Минхо, уже просто не отпускает его руку, сел в пол оборота.       —что же нам с Феликсом и Джинни делать? — они оба не понимали, как от разговоров про семью или друзей они перешли то на сам город, то на любимые группы, то на самые вкусные заведения с лапшой во всем Тэмине, язык уже не так побаливал, разговор он мог продолжать, иногда отвечая односложно и большими паузами.       —свести, конечно.       —но как? они уже так ходят, как только Феликс пришел. знакомы они давно. помню, говорит, встретил мальчишку, его избивают на улице, ну они и побежали, потом отмыли, охренели от красоты, накормили, и Хенджин сказал, что хочет, чтобы тот остался. Феликс препирался, потом просто переночевал, Хенджин стал его с остальными брать. никто его всерьез не воспринимал, но потом на Сынмина напали и Ликс самым первым набил морду за это. так он и стал нашей частью. хотя, давно был ею. даже раньше меня.       —и что, они так и не признались, вот же на поле ходили, как на свидание?       —вот уж не знаю, может боятся быть отвергнутыми.       —они же оба знают, что небезразличны другу другу.       —а ты бы не боялся?       —я был безразличен.       Минхо поднял взгляд, который ранее блуждал по сцепленным вместе рукам. Джисон, маленький нелюдимый мальчишка, синяя голова, которую хотелось укутать в свою куртку и согреть своим теплом, скрыть от всех бед, и пусть и жару плюс двадцать шесть.       —а сейчас… сейчас ты любишь? — снова спрятал взгляд в руки.       —я решил все отпустить. у меня новая жизнь, новые друзья, убиваться по тому, чего не вернешь мне не хочется, пусть я и был влюблен больше жизни.              —а в кого? — глаза упали на забытую могилку с родным на устах и больным по сердцу имени, — Мин Джун.       —это его мастерская.       —прости, что лез с расспросами, для тебя это наверное, было больно.       —он был большой частью моей жизни, всей моей жизнью, был человеком сложным, но ему сейчас свободно и легко, все как он мечтал.       —а ты?       —что я?       —ты же остался здесь один.       —теперь у меня есть ты… то есть вы, — он беспричинно хихикнул, новый пирсинг побаливал, а сердце набилось теплом, уже болит меньше. Джисон вдруг порозовел, закрылся кепкой, и выжидающе смотрел на Минхо, — знаешь, какого это влюбляться взаимно?       —я казанова ещё тот, пересчитать всех своих парней и девушек не смогу, поэтому сам если влюблялся, то меня, как правило, любили в ответ, но никогда не чувствовал что-то настоящее. если честно, этим летом, когда я ехал сюда в поезде, я думал, что хочу почувствовать это — влюбиться по-настоящему.       —и как, получается?       —да.       Минхо больше не похож на хёна. тот бы никогда открыто не сказал, что хочет полюбить, ещё и по-настоящему. у него никогда не было девушки, он никогда бы не сказал, что встречается с парнем, если бы они ему нравились. черт, Джисон даже не знает, нравились ли они ему.       —поэтому, Хан-и, как только мне ответят взаимностью, я расскажу тебе какого это.       —не смей, ты будешь издеваться.       —я-то?       —вот именно, ты.       —ты просил узнать!       —я бы не смог смотреть на тебя счастливого.       —собака на сене!       —сам такой!       —ты первее меня влюбишься, и точно взаимно, ты ведь красавчик.       —я? не неси чушь, кто на меня посмотрит?       —хочешь проверим?       —нет!       разговор-шутка распугал всех птиц на дереве сверху. они смеялись, ежились от ночной прохлады, но не отпускали руки, думая, что так лучше греется. ну-ну.       Джисон по-детски канючил, тоже болтал, но чуть поменьше, язык все таки болит. его сердце болело намного меньше, он больше не искал слов хёну. перед ним сейчас сидело другое лицо, интересное, новое, неизведанное, и уже влюбленное. нет, Джисон даже и не думал ничего на счёт Минхо, но узел скручивался уже от малейшего волнения. конечно, мысли о том, кто этот счастливчик посещали голову, но больше пугал весёлый вопрос: почему это не Хан Джисон?       —а как ты полюбил этого человека?       —я увидел его всегда грустное лицо и захотел взять его в ладошки, — истерически посмеялся старший.       Джисону нужно быть либо чуточку увереннее себе, либо по-умнее.       наверное, Джисон был рад за хёна. наверное, Минхо влюблялся на самом деле.