stars in cat eyes

      —Хан-и, ты покормил Суни и Дуни перед уездом?       кивок.       —Хан-и, почему не поспал по дороге? мы достаточно долго ехали.       —не знаю.       —Хан-и, что-то случилось?       —нет, в воде просто ногу поцарапал.       и так весь день. от брызг и их отражений сквозь жёлтое жаркое солнце слепило глаза, одежда сохла на ветках дерева. к вечеру уже будет сухая, правда, вся в трухе. Чанбин разводит огонь, ставит мангал, мясо уже аппетитно пахнет, хотя думать о еде ещё рано — часы в виде фиолетовой совы тикают на трех часах дня.       разбить лагерь было не трудно, труднее среди всего этого хлама, палаток, расстеленных пледов, Чанбина с едой, спрятаться от Минхо, но Джисон не упускал надежды. а все потому что сердце уже устало трепетать от непонятного поведения старшего. змейка душит ещё сильнее, до сих пор скучает, но Минхо, кажется, даже и не думает, что в голове непонятного цвета взрываются петарды. двести штук разом. нет, тысячи разом.       Джисону просто не хочется наступать на те же грабли, думать, что забота со стороны окружающих и есть настоящая любовь, чистые чувства. и сейчас, когда Минхо в очередной раз вылавливает его из-за кромки леса, выхватывает хворост, пытается завести диалог, Хан спрыгивает с места, хватает Чонина, что уместился рядом, спрашивает не больно ли ему, он ведь так сильно упал (сидя, загорая).       Минхо, конечно, понимал, что что-то здесь не чисто. хотя от нелюдимого, тихого Хан Джисона это ожидал.       —вот этого мне не хватало, — тянул Хенджин развалившись между друзьями. пока солнце не ушло, все вооружились темными очками. кто-то лежал на спине, кто-то на животе, а кто-то резал продукты. на большом звездном пледе места много, правда, он тоненький, и каждая тростинка ощущается голой, мокрой спиной.       —тебе мозгов порой не хватает, — парировал Минхо. он все также пытался лечь поближе к Джисону. он, может быть, никому и не говорил, но в тот вечер, когда они лежали на узкой кровати, его сердце стучало быстрее такта часов, примерно двести ударов в секунду.       —в городе порой так скучно, вы не представляете, — идеальные волосы будто даже и не заметили насмешку Минхо, просто продолжили с закрытыми глазами пялиться на солнце, щуря их даже в очках.       —а что собираешься делать когда доучишься? — Чан, как самый старший, как почти отец всем лежачим и нет, развешивал вещи на веточки, убирал мусор, помогал Чанбину, параллельно вникая в разговор.       —сам не знаю. в голове так много мыслей, но понимаете, вы у меня на первом месте, поэтому я подумываю вернуться сюда и открыть танцевальную студию. вы представляете афиши? "Принц Хван Хенджин обучит вас и ваших детей культуре танца"!       —я бы на такое не пошел — рассмеялся Сынмин.       —ты будешь у меня работать вокалом. под живую музыку заниматься интереснее.       —мечтай.       —а ты, Минхо, тоже уже знаешь, что после выпуска делать будешь? у тебя всего год остался.       молчание заволокло их лагерь, сквозь прикрытые глаза просачивались лучи. губы у фиолетовых волос растянулись в улыбке.       —я тоже хочу вернуться.       —Минхо! — подпрыгнул Джинни, — ты говорил, что хочешь остаться в городе, или уехать куда-то в мегаполис! ты же хотел быть хореографом!       —я так привык к здешней атмосфере, что постоянно ищу её в городе. зачем оно мне, если мое сердце будет тянуться сюда?       —ничего не понимаю… в какой момент все изменилось?       —этим летом.       ветерок уже осторожно гулял сквозь деревья, они, в свою очередь, от близзакатного солнца кидали тень на воду. становилось холоднее, но купаться еще можно, хотя, остальным наплевать. друзья, как щенки, пригрелись к друг другу, вдыхая аромат мокрых волос, потея, но не обращая внимания. маленький Чонин схватил Джисона и Сынмина за руки, рухнул с ними на плед, и не отпускал обоих. Феликс удобно ютился у их голов, Хенджин лежал с ним рядом, не прекращая щурится. Минхо совсем по другую сторону, он так устал в воде, что кажется, мышцы сейчас откажут. он так устал от поведения Джисона, что кажется, глаза сейчас расплачутся.       —а вы, мелкотня, чем планируете заниматься? — Чанбин дорезал овощи, разложил их на тарелке, оставил пиво в воде, засунув его в пакет и привязав к какой-то коряге, надеясь, что все их добро не унесет волной.       —поступлю в колледж при здешней школе, закончу его, и, наверное, буду Джисону в мастерской помогать! — Феликс мечтательно прикрыл глаза. раздумья о будущем выматывают, заставляют боятся, но в этой ораве вечно улыбающихся детей, что вместе даже на земляничной поляне, в комнате на втором этаже, поле с травой, что выше чонинового бедра, здесь, на звёздном пледе, мокрые от воды. среди них не страшно думать.       —тогда, мы с Феликсом будем самыми классными механиками Самчхока. нет, всего Тэмина! — Джисон глупо рассмеялся, обнажив белые зубы, пощурился, — к нам будут приходить не просто, что бы машину отдать на починку, но и познакомиться.       —и что, многим ты дашь свой номер? — нахмурился Минхо.       —Феликс не даст, и я тоже.       —Феликс понятно почему не даст, а ты? — Чонин завертелся рядом.       —а я…       —потом договорите, идёмте кушать!       и вся орава детей переместилась к маленькому столику. облипили его со всех сторон, сели прямо на землю, пачкая мокрые плавки. Сынмин закинул в рот Чонину маленький огурчик, сам принялся поедать мясо, Феликс и Хенджин очутились рядом, изредка друг друга кормили, чтобы остальные не видели, Джисон и Минхо — друг на против друга.       —Чанбин, — восхищённо протянул самый младший, розово-голубые волосы ярче от воды, на лице блаженная улыбка, — переезжай к нам, я хочу каждый день такое кушать. на чае и рамёне далеко не уедешь!       —кто ж вам мешает нормально питаться?       —беспечная молодость!       и все с восхищением, немного устало, жуют. иногда Чонин и Джисон встречаются глазами, начинают глупо смеяться, получают от Бан Чана подзатыльники, и так по кругу.       —а я после того, как институт закончу, пойду ментом работать, — закричал сквозь тишину Йен.       —ты сначала доешь.       —ничего вы не понимаете, — обиженно буркнул, — я, что ли, всегда для вас маленьким мальчиком буду?       не будь он маленьким мальчиком, скорее всего, он бы и не встретил Джисона. тот бы вернулся в свою лачугу, закрылся там до следующего момента, как закончится быстрозаваримый рамен, склеил кружку-смайлик и устало пялился на нее днями и ночами, слушая ненавистную музыку, читая ненавистные комиксы, щёлкая ненавистный ночник-мишку.       не было б компании — в просторной комнате на втором этаже никогда не появились бы часы. счастливые часов не наблюдают — мертвым они не нужны.       —да ладно, не обижайся, — Сынмин палочками отправил в соседний рот кусочек пряного мяса, — почему сразу ментом?       —ну как! отработаю обычным мусором, и на малолетку пойду. знаете сколько в Тэмине таких же неблагополучных детей? мне никто не помог, поэтому я не хочу, что бы какой-нибудь другой Ян Чонин испытал такое же… — почти шепотом.       вся прелесть Чонина кроется не в его задорном характере, даже не в лисьих глазах. все самое лучшее скрывается за социофобией, за больным сердцем, желанием помочь, что бы ни один не испытал его историю. весь этот маленький Ян Чонин давно уже не мальчик, только остальные ждут пока он сам это поймет.       —в нашу полицейскую академию?       —представляете! из города я уезжать не хочу, боюсь, а здесь, с вами, мне учиться будет легче. да, Джисон-а, ты же мне поможешь?       —куда я от тебя денусь.       и по берегу, сквозь кроны деревьев, под которыми стояли машины, чтобы не нагреться, прошелся звонкий смех. от воды уже начало веять холодом. этим летом не так тепло, как прошлым, но между Джисоном и компанией лёд растаял уже давно. когда в кружку был брошен первый пакетик с чаем с шоколадной крошкой, когда была съедена первая земляника, когда на втором этаже появились часы в виде фиолетовой совы и миски для котов.       когда холодные пальцы прошлись по горячей змейке.       пока солнце не скрылось, и холод не до конца пронзил все кости, решили искупаться в крайний раз. хотя брызги летели такие, будто это последний раз за всю жизнь. даже Чанбин с Бан Чаном залезли в воду, тряслись и ругались. дети, как щенки, плавали по-собачьи, по-лягушачьи, на спине, на спине друга, но главное — вместе. Сынмина пару раз за душные фразы кинули прямо семером, но потом сразу вытащили, когда он со злости стал царапать ноги. Джисон катал Чонина на спине, у младшего ума хватило соврать ему, что плавать не умеет, вот и куражится не прилагая усилий. Хенджин даже здесь опасается за свою прическу, носит соломенную панаму, которая уже вся мокрая, да и волосы его уже давно не с "недели мод", но все таки признавать не хочет. Феликс, залез в воду до самого подбородка, строит гримасы, дурачит остальных, смеётся громче всех на свете. Минхо помогал Джисону, сваливал Йена в воду, пытался привлечь внимание. а Хан боялся.       когда часы в виде фиолетовой совы застряли на семи часах вечера, все уже оделись, покатили большие бревна к костру, развели огонь, чуть не сожгли крону дерева, истерично или заливисто смеясь. тогда и Джисон надел свою кофту на молнии. кофту, что подарила бабушка, оставив все вещи хёна на втором этаже маленькой мастерской. тогда и Минхо это заметил, но уже боялся подойти.       из зелёной лады достали радио, включили на рандомную волну с какой-то попсой, но почему-то все подпевали, зная текст наизусть. оттуда же появилась пачка зефира. Чан заботливо, по-отцовски настругал длинных палочек, на которые можно насадить сладость, не пачкая руки. самых младших отправили за хворостом, и четверо уже не особо трезвых, но очень весёлых парней застряли в кромке леса на целых пол часа, свалив на Чонина деревянную добычу. конечно, половина из этих палок была сырая, но вновь отправлять их никто не решился. поставили палатки, целую одну штуку, единственную вещь, что принес Сынмин. решили разделиться. Чонин так радостно и со своим лисьим прищуром, глянув на Джисона, поднял руку Сынмина, возгласив, что в палатку пойдут они.       —в большой семье клювом не щёлкают! — и Джинни, взяв с собой Феликса, занял оставшиеся места в палатке.       Бан Чан с Чанбином просто пожимали плечами. они, как хёны, решили провести ночь в ниве, среди хлама и вещей младших.       остался Джисон, Минхо и зелёная лада.       все вместе сели в круг перед костром. гитара ютилась на коленях Джисона, но тот устало прятал ее, надеялся, что никто не вспомнит. в руке грелась бутылка пива, в другой таял зефир, рот пытался пережевать остальные четыре. под боком сидел Чонин, что, пока Сынмин не видел, ел его маршмеллоу. с другой стороны Феликс, показывал пальцем на чуть проявляющиеся звезды, рядом, конечно, Хенджин, ничего не понимающий, но внимательно слушающий. Чанбин и Минхо болтали о завтрашней дороге. место Чана пустовало, он со вздохом, но пошел в кромку леса за хворостом. радио издавало кряхтящие звуки, проигрывало какую-то нежную мелодию, голос женщины волочился на тихой глади воды.       —Сынмин! ты не говорил, что будешь делать когда вырастешь! — вспомнил Чонин, жуя.       —отец хочет отправить меня в институт.       —а ты чего хочешь?       —этот вопрос в нашей семье не поднимается.       —а в нашей поднимается!       —тогда... — в глазах, прячущихся под зелёной челкой, играли огни, — я бы хотел стать певцом, у меня вроде… неплохо получается?       —да вы вообще слышали, как он поет? — по привычке соскочил Хенджин, выпячивая глаза, — Сон-и, ну-ка сыграй что-нибудь, а ты, Мин-и, будешь петь!       —он назвал тебя Мин-и, ты не отвертишься, — констатировал Чанбин.       подбор мелодии шел недолго, после знакомых аккордов, что слышались на каждой заставке серии "дикого ангела", которую Джисон выучил при первом же просмотре, появился голос, нежный и плавучий, что совсем различался с манерой пения Натальи Орейро. он тянул песню, пальцы наигрывали, фиолетовые волосы смотрели только на них, Чонин с бутылкой пива в руках вскочил, взял Чанбина и начал танцевать. поднялись Хенджин и Феликс.       момент был как в сказке. Чан с хворостом вернулся, кинул его на корни дерева, затанцевал с остальными, захватил с собой вечно ноющего Минхо. Джисон играл и любовался, Сынмин пел и улыбался. Йен точно в такт, будто читая мысли Сынмина вторил ему так же мелодично, иногда заливался смехом. позже начали петь все, слова ненавистной заставке крутились на языке, как и вкус пива, смешанный с зефиром. это озеро ещё не слышало столь веселого, совместного исполнения "Cambio Dolor", да и вряд ли услышит ещё когда-нибудь. уедут они, уедет и зелёная лада, и никому не нужное радио, и мокрая одежда на ветках. приедут другие, с новыми вещами, с новыми разговорами, с новыми мыслями.       —Чан-хён! — кричал Чонин, когда последний аккорд уносил ветер по глади, — проси ещё раз камеру у своего знакомого! мы запишем как поет Сынмин, Джисон ему аккомпанирует и отправим какому-нибудь агенству!       —не-ет - тянул Сынмин, — отец мне не разрешит.       —кто его будет спрашивать? всю жизнь рвался из того дома, от отца, чтобы потом просто работать юристом? ты станешь звездой! а потом мы с Джисоном и Феликсом переберемся к тебе и откроем сеть мастерских в Сеуле! Бан Чан и Чанбин переедут к нам, Хенджин к Феликсу, Минхо к Джисону, ты ко мне…       —я… что?       —Минхо… ко мне? но ответа никто не дал. Чонин вновь смеялся, ощущая на языке привкус счастливого будущего. совместного. тихая гладь запомнит их голоса, веточки — очертания мокрых плавок, Самчхок — силуэты, идущих с поля детей. бродячих детей.