stars in cat eyes

ни число двадцать шесть, ни двадцать семь никто не закрашивал. на втором этаже мастерской никто в принципе не появлялся два дня, ни на ночь, ни на сон-час. июль прятал свое солнце только сегодня, только двадцать седьмого июля на улицах всего Самчхока, а то и Тэмина не было людей. город казался вымершим и только восемь щенят, поджав хвосты расхаживают по своей личной пустыни направляясь к кладбищу. папа-пес, господин Ким организовал все хорошо, но не без противного выражения лица. он звонил бюро так, будто его сейчас вырвет, зато убивал жену так, будто играл в пинг-понг. Чонин без пиджака, в помятой рубашке, с черными резиночками на брекетах, шел пиная камни, Джисон подбирал их, пасовал прямо младшему в ноги. в иной день, не двадцать седьмого июля, Чонин бы устроил матч глобального масштаба, сразив всех своей тактикой. его фишка была в том, что никакой тактики и не было, просто мальчишка имел способности. не родись он здесь, у мамы-собаки, может и выбрался бы. но сегодня день, когда солнце прячется за тучами. дождя не обещали, но пасмурная погода продержится, и остальные щенки грустно поднимали взгляд к небу, ища на нем звёзды. -не холодно? -хочу снять это - Чонин который раз теребил на шее галстук, завязанный Чаном в тишине палаты. -потерпи, - укладывал на его плечо руку Джисон, поправляя и так замечательно лежавшие волосы. кудрявые, мягкие… черные волосы- тебе так шла Харли Квин… -не всегда же быть раздолбаем - запустил руки в штаны младший - мы в приличное место идем. приличное место пустовало. на кладбище не было никого. мама Чонина и друзей-то особо не имела, завистники, недоброжелатели. так она сама думала. хотя на самом деле это были люди, которым она любила насолить. украсть пару сотен вон из кармана мужика пока танцуешь ему приватный танец, а потом идёт мыть посуду в этом же баре, попутно закидывая в рот остатки недоеденной еды. потом в ней просыпается благородство, сын уже который день лежит в больнице, смена ещё не закончена, а женщина собрав волосы под капюшон бежит ночью к зданию больницы, не знает даже у кого спросить номер палаты, знает, что ее не пустят, забегает переодеться домой, рядом с домом ее убивают. обычный сюжет. на парнях темная одежда, Джисон в который раз расчесывает волосы пальцами, стесняется своего непонятного цвета на волосах, прикидывает сколько ему нужно съэкономить, чтобы краску купить, даже самую дешёвую, понимает, что если денег нет и экономить нечего, придется к бабушке идти. этим первым летом он стал синеволосым. синеволосым летом он об этом пожалел. -не волнуйся - Минхо шепнул ему на ухо, там сразу стало холодно. сам он шел будто непринужденно, чеканя каждый шаг, руки в карманах ковыряли упаковку сигарет, пальцы чесались достать оттуда ее, закурить и выпустить дым Джисону в лицо, улыбнуться кошачьей улыбкой и хотя бы на секунду забыть, что на свете существуют проблемы и смерть. у Минхо с детства была установка - летом все иначе. летом дышится по другому, летом совсем нет забот, летом ты свободен от всего. его ждёшь целый год, решаешь проблемы, с головой погружаешься в учебу, и пусть ничего не понимаешь, живёшь по умолчанию, прячешься от родителей и всего на свете. а летом ты будто снова рождаешься, правда, жить можешь только три месяца, как бабочка, которая красиво доживает свои денёчки, и замерзает где-то на земле в грязном коконе. -да я и не … волнуюсь - Джисон же не жил фактически всегда. лето для него теряло свои лечебные свойства, когда розовые очки ребенка начинали спадать, а избавляться от всего и даже самого себя он научился и глубокой зимой, когда дети скатываются по ровной горке, как нос Минхо, кричат и их визги долетают до раскрытого окна, в котором Джисон курит косяк, в котором Джисон устало опрыскивается парфюмом и измученно улыбнувшись себе в зеркало бежит в мастерскую к хёну, зная, что его там особо никто не ждёт. там всегда царила тишина и покой. там громкие слова говорились только на празднике, а обещания не выполнялись, потому что их никто не слышал. так и Джун, обещав встретить день рождения Хана вместе, теперь выпьет за него бутылку пива на звезде, главное, чтобы потом за неземную зелёную ладу не сел, хотя, двум смертям не бывать. -привет, ма - свежезакопаная могила встретила запахом земли, памятник был совсем скудный, будто на камне, которым отделяют тротуары, выгравировали цифры, складывать которые было слишком лень. -я вот цветочки принес - рука Чана потянулась к земле, два тюльпана скрывали всю боль щенят, два - значит четное, два - число смерти, два щенка боятся остаться одни. Чонин присел на свежую землю. брюки моментально пропитались грязью, волосы опустились ближе, будто шепот манил его из дна, будто она, как никогда не делала, читает ему книжку в полутьме, закручивает кудрявые волосы на палец и рассказывает содержание почти наизусть. любимая книжка Чонина - секреты сердечных заболеваний, а он других и не знал. лавочка хранила на себе цветочки дерева сверху, все расселись кто куда. Феликс пусть и скрывал, но очень аккуратно старался ничего не задевать, даже траву обходил стороной. он думал, что кладбище пропитало свои земли, что кладбище в каждой частичке и даже воздух напитан этой ужасной атмосферой. Сынмин стоял стеной за чониновой спиной, рассматривал камень, все складывал цифры: сначала десятки, потом единицы, сотни прибавлял, тысячи, все делал, что бы мозг не думал ни о чем. он как маленький калькулятор поджимал губы и считал, заставляя складывать самые малые числа, пока глаза наполненные слезами, отказались видеть. Чанбин в сторону друзей принципиально не смотрел, гулял поблизости, оглядывался по сторонам, будто кто-то следит, веточки трогал, хмуро и устало улыбался чему-то своему, телефон пару раз звонил, но он с раздражением его сбрасывал, отец ему не простит, зато животные залечат его раны, чего уж ему, родному сыну тягаться с ними. Чан не знал куда себя деть, остался рядом с Чонином, на лицо не смотрел, словно боялся увидеть на месте беззаботной улыбки поджатые губы, солоноватые от слез. на лавочке ютились Хенджин, Джисон и Минхо. первый, уставившись вперёд, смотрел на моргая, как Енбок по кладбищу чуть ли не со слезами бегал, улыбнуться даже не мог, тоже очень устал. два дня прошли в ужасном стрессе. Сынмин организовывал, с моргом договаривался Чан, остальные Чонина готовили, морально и физически. вот, Хенджин у бабушки дома костюм свой школьный нашел, для выпускного специально покупал, Джисон и Феликс его покрасили, попрощались с розово-синими волосами, смешали краску на голове со слезами, но младшему ничего не говорили. Джисон и Минхо не знали, что делать. Чонин сидел склонив голову, будто вникая в суть сказки, будто так же безмолвно, шепотом отвечал ей то, что стеснялся сказать в детстве, что ненавидел говорить в юношестве. он остался один на этом свете, никто из настоящих родственников не приедет ему помочь, никто даже не спросит жива ли его мать, если когда-то встретят на улице. вряд ли они его узнают, вряд ли Чонин с ними заговорит. -знаете, что я хочу - Чонин поднял голову, интересующая тишина накрыла всех, кто-то устало потирал глаза, кто-то вовсе их прикрыл - поесть земляничный пирог и поиграть в чайную лотерею, как раньше - глаза его светились, эмоции, что уже больше недели выходили порциями по часам начинали заливать лицо мальчишки - хочу вместе с вами всю ночь болтать, нам же раньше было все равно, где это делать. мы на всех полянах были, все сорты чая пробовали, а сейчас что... -тебе нужно вернуться в больницу - Сынмин чеканил слишком четко, глаза жгло от влаги. -я не могу, Сынмо, я не вернусь. -Йенни… -нет, я пойду домой, в мастерскую. забегу за вещами, может мама чего важного оставила, все лето в квартире не был, а потом, приду… приду к вам. я хочу вернуться к чаю с пирогом…!  - из глаз хлынули слезы, кулак стучал по земле, пачкая чистые похудевшие руки. Чонин ревел. Чонин, единственные кто не плакал все эти два дня, ревел так, что сердце сжималось на каждом болезненном всхлипе. тело дрожало, становилось то холодно, то жарко, мысли запутались, а виденье прекратилось - слезы заполонили его. - я так хочу спеть с вами, поиграть в карты, посмотреть сериал, побегать ночью… я так устал. я хочу вернуться. я каждый день рядом с вами, но так скучаю по вам… по настоящим вам - становилось труднее различать речь, плечи тряслись все крупнее - Хенджин, ты же смеёшься громче всех! почему ты как статуя почти две недели? - всхлипы пугали птиц на деревьях - Джисон, а помнишь, как мы все смеялись с твоего проколотого языка, когда ты разговаривать не мог? -Сынмин мне тогда острый рамен подсунул, хотя мне есть было нельзя - Джисон лучезарно и с каплей спокойствия усмехнулся. -а нечего было в тарелку лезть, знал же, что запрещено! - кладбище прекращало пугать тишиной. казалось, что здесь они потеряли все, что можно было и нельзя, но нашли гораздо больше. на кладбище щенку умерли и переродились в настоящих себя. таких, которых уже не предадут. -Феликс, ты помнишь, как твой отец в меня обувью запульнул? - Хенджин улыбнулся, тело прошибло током. -как только он на это решился, она штук сто наверное стоит - Феликс подхватывал настроение, уже не бегал со страхом на лице, спокойно встал, и могло даже показаться, что солнце вышло на миг и озарило веснушчатое лицо. -вы знаете, тот друг, который просил меня сделать фото - прочистил горло Чан - упрашивал меня разрешить опубликовать наши совместные фотки в журнале. говорит, атмосфера непередаваемая, дружбой веет за километр. -соглашайся! - Джисон аж подпрыгнул - станем популярными и Хенджину легче будет свою студию открыть! ты же у нас принц воплоти. -правду говоришь, белка. -белка? - глаза по смешному выпучил, рот от удивления открыл. - ты после того, как к нам привык, совсем раскрепостился, уже на животных становишься похож - пояснил Сынмин - родственников вспоминаешь? -а ну иди сюда! на маленькой дорожке перед лавочкой с Хенджином и Минхо образовалась шуточная драка, одежда мялась, смех лился, вокруг становилось легко. -а ты и правда согласись - подтвердил Минхо - мы тут вроде и не уроды, стеснятся нечего, тем более, если Сынмин и Хенджин хотят потом со своей внешностью жизнь связать, то пусть и маленький журнал, но все равно что-то. Сынмин, конечно, промолчал, что взамен на хорошую палату и похороны мамы Чонина ему придется учиться, настолько растроен был, что даже названия не запомнил. большой город, профессия айдола, песни у берега по гитару, пение Сынмина теперь для только хорошие воспоминания, которые теперь без понятия, когда можно проиграть снова. при каждом всхлипе Чонина Джисон болезненно сжимал глаза и запрещал себе дышать, считал до десяти, надеялся, что как только он откроет их перед ним будет лишь далёкое море, на котором он хотел с детства побывать. младший уже не ревел, а протяжно и жалобно скулил, уперевшись двумя руками в грязную землю, под ногти забивалась почва, глаза пачкались, когда он вытирал их. -купим землянику и отнесем ее бабушке, пора уже знакомить вас - Джисон хлопнув себя по бедру поднялся и протянул Чонину руку. в глазах мальчишки скопились слезы, покраснели, ждали своей очереди вылиться. -я не вернусь в больницу - жалобно проскулил. -нет, мы идём домой. Чан, как самый старший оплатил лукошко земляники, идти за ним в поле никто не хотел, ноги еле слушали, голова сон требовала, и воздуха посвеженее, чтобы не задохнуться запахом лекарств, обитающим в больнице. Чонин все утирал слезы, размазывал по лицу грязь, рыдал вдоволь, громко и протяжно, не боялся, что кто-то на нее посмотрит и подумает чего-то не того. он скучает. по старым временам, по не рассказанной никогда в жизни сказки из уст мамы, он скучает по длинной траве, едва достающей до его бедра, по которой он бегал, искал связь, звонил Чану и шепотом ему говорил, что Минхо и Джисон такие милые. Феликс приобнял Хенджина. тот за все это время поплохел. мышцы пропадать начали, взгляд опустел, будто очки жизнерадостности с живучим лаем унесла мама-собака в свою могилу. Джинни хотелось лечь на односпальную кровать, снять раздражающие носки и под не стихаемый шум "дикого ангела" писать стишки, оставить их на подоконнике и поставить сверху кружку с Наталией Орейро, чтоб не улетело от открытого окна. а Феликс перед сном приберется, прочтет послание, засунет его в карман с сотнями таких же, поцелует размажистую подпись: для Ликси. а путь был выбрал без слов. Джисон встал вперёд, повёл свою компанию по знакомым улочкам, Чонин заметно приободрился, когда узнал дорогу до госпожи Хан, даже лукошко забрал и начал раскручивать. Минхо к Джисону подошёл, потыкал пальцем в худое плечо,  тепло улыбнулся, потрепал непонятные волосы. они их покрасят, в какой-нибудь цвет, не важно, главное, чтобы одинаковый, и больше не будет яркой тоники. синее лето две тысячи пятнадцать Джисон оставит там же.