Принц и нищий

Эрвин никогда бы не подумал, что увидит два этих лица рядом, и на каждом из них играет улыбка. Но улыбки совершенно разные: одна светится радостью и волнением, а другая… ее будто приклеили к худому лицу, и если бы ее можно было сорвать, то взгляду бы открылась злобная усмешка. — Я решил заранее ничего не писать, — Найл жмет Эрвину руку и слегка обнимает за плечи. — Мы с Мари договорились, что мой приезд будет для тебя сюрпризом. — Я предложила Найлу остановиться у меня, но он так запротестовал, словно я приглашаю его в титанье логово, — Мари укоризненно смотрит на Найла, и тот в смущении опускает голову. До Эрвина их слова доносятся будто издалека — он не может перестать смотреть на другого нежданного гостя. Было странно видеть его в черном фраке, а не в серой и поношенной одежде, хотя при более внимательном взгляде становится заметно, что фасон фрака устарел как минимум года на два. Это нисколько не мешает костюму выглядеть безупречно: он сидит как влитой — чистая блестящая ткань, никаких торчащих ниток. От него пахнет одеколоном, а не затхлым духом подземелья, светлые волосы собраны в аккуратный хвост. Одним взглядом он сообщает Эрвину: «Забыл про меня? Это ты зря». И даже повязка на глазу не портит впечатление: он отлично вписывается в разношерстное сборище детей и подростков, многие из которых решили не соблюдать дресс-код и пришли в карнавальных костюмах принцесс и фей, разбойников и рыцарей. Головные уборы девушек украшены перьями, в прически вплетены цветы из драгоценных камней. Мальчики ходят в кольчуге и шлемах, широких шляпах бандитов, некоторые надели шутовские колпаки. Кто-то даже осмелился соорудить что-то наподобие маски титана. Школьники, смеясь, убегают от возмущенных учителей, которые пытаются заставить их снять это непотребство. Поэтому Эмиль со своей повязкой никак не выделяется на ярком фоне всех этих разных персонажей. В его облике сквозит даже какое-то подобие благородства джентльмена. Он протягивает руку Эрвину, слегка кланяется. — Меня зовут Эмиль. Рад знакомству. Мари уже десять минут ворчит, что ее лучший друг опаздывает. Очень не терпелось увидеть, кто же может так небрежно относиться к своим обещаниям прекрасной девушке, — говорит он с любопытством в голосе. Мари слегка краснеет. — Я уверена… что у Эрвина была веская причина, — неуверенно говорит она и смотрит на Эрвина в ожидании ответа. Эрвин пытается куда-то деть дрожащие руки: он поправляет лацканы фрака, стряхивает с них несуществующие пылинки. — К нам с отцом нагрянули неожиданные гости, — таинственно отвечает он. — Было бы невежливо с моей стороны ускользнуть и не помочь им разместиться. — У тебя гости? — удивляется Мари. — Неужели приехал кто-то из родственников? — Нет, приехал тот, кого я действительно рад видеть. Хотелось бы, чтобы этот гость остался у нас побольше, — Эрвин холодно улыбается Эмилю. Тот отвечает ему взглядом, совершенно не соответствующим его благородной наружности. — Да к чему такая секретность? — возмущается Мари. — Потому что это тоже сюрприз, — невозмутимо отвечает Эрвин. Мари продолжает смотреть на него с подозрением, но все-таки прекращает расспросы. — Когда ты научилась так быстро заводить друзей? — Эрвин кивает на Эмиля. Мари возмущенно открывает рот, замахивается на него веером и резко останавливается — видимо, вспоминая о правилах приличия. — Я ждала тебя на первый танец, но ты так и не явился. И решила, что я приму приглашение кого-нибудь другого, — говорит она с обидой в голосе. — А Найл? Он тоже опоздал, что ли? — Эрвин переводит взгляд, и Найл съеживается. — Я немного потерялся в городе, — мямлит он. — Ничего страшного, — Мари касается его локтя, и Найл вздрагивает. — Ты и не обещал, что придешь вовремя и пригласишь меня на танец. Эрвин хмурится, переводя взгляд с Мари на Найла. Почему ему она все прощает, а на Эрвина бросается с обвинениями? Почему она не может пойти на уступки во имя их дружбы? — Мари выглядела очень расстроенной. — добавляет Эмиль. — Я не мог не подойти к ней и предложить станцевать. Мари смотрит на него с благодарностью. Эрвина так и подмывает рассказать, кто сейчас стоит перед ней и чем этот тип занимается на постоянной основе. А также о том, девушки его, скорее всего, совсем не интересуют. — Я никогда не видел тебя в нашей школе. — Эрвин сдвигает брови. — Тебя кто-то сюда пригласил? — Какой же ты невежливый! — сердится Мари. — Любой может привести своего друга или подругу. Может, ты еще попросишь Эмиля показать документы? Эмиль посмеивается. — Для меня это не будет проблемой, — хитро улыбается он. «Конечно, для тебя это не будет проблемой. Удостоверений у тебя, наверное, столько, что ты можешь размахивать ими, как Мари размахивает своим веером», — думает Эрвин с ненавистью. Может, когда они останутся наедине, он сможет добиться от Эмиля ответа о том, кто его сюда впустил. Как он смог выбраться на поверхность? Может, он следил за ним и Леви целый день? Может, он явится к Эрвину домой и будет молить Леви, чтобы тот не расставался с ним? Хотя откуда Эрвин может знать, что Леви действительно расстался с Эмилем? — Все, хватит разговоров, — приказывает Мари. — У меня уже в горле пересохло, пойдемте за напитками. Она взмахивает веером, грозно оглядывая Эрвина, и почти бегом устремляется к столикам с напитками. Эрвин догоняет ее, хватает за руку. Он только сейчас обращает внимание на ее платье, до этого он был полностью поглощен размышлениями об Эмиле. Эрвин ожидал увидеть то платье, что она шила два месяца назад: темно-синее, с вышивкой из полумесяцев и звезд. Но сейчас на ней сидит совершенно другое платье: оно сшито из плотной светло-зеленой ткани, которую окутывает легкая голубая, и кажется, что она парит вокруг силуэта Мари блестящей пылью. Кромку рукавов и подол обрамляют украшения в виде змей, а на груди расползается алый цветок с черной сердцевиной, его лепестки украшают треугольный вырез. Он вспоминает тот спектакль, на который они ходили пару месяцев назад, и слова Мари о том, что представление вдохновило ее на создание платья. Призрачный подземный мир, роковой цветок и коварная змея — все эти элементы Мари собрала в ткани и вышивке. — Прости, что задержался. — искренне говорит он. — Думаю, ты будешь очень рада увидеть моего гостя. — Мне кажется, я догадываюсь, кто это, — вздыхает она, и выражение ее лица смягчается. Эрвин притягивает ее за талию и шепчет на ухо: — Все вокруг тонут в драгоценностях и сооружают из причесок чуть ли не дворцы, а глаза все равно притягивает только твое платье. Я вижу, какими взглядами на тебя смотрят Ханна и Августа. По сравнению с тобой кажется, что они просто надели на себя все цветастое и блестящее, что было в их гардеробе. Эрвин немного лукавит: такая откровенная лесть должна была хоть как-то помочь вернуть расположение Мари. — Да врешь ты все, — фыркает она, но Эрвин ощущает щекой ее улыбку. Она прислоняется к нему, и тонкий запах духов окутывает Эрвина. Эрвин проводит рукой по ее спине, нащупывая тугие завязки. Пальцы скользят по их хитросплетениям, и касания становятся слишком непристойными для школьного бала. — Очень сложная шнуровка, — шепчет он, не в силах удержаться. Мари пошевеливается. Она не сбрасывает его руку, подходит еще ближе. — Да. Придется опять просить… маму помочь мне ее распутать, — ее смех щекочет кожу. «Почему ты всегда сбиваешь меня с толку? Еще пару часов назад я был четко уверен, чего хочу». Эрвин отстраняется, берет за ее руку. — Пойдем выпьем. А потом будем танцевать изо всех сил, никаких медленных вальсов. Ты так устанешь, что придется нести тебя домой на руках, — дразнит он ее. Мари легонько ударяет его веером. — Посмотрим, у кого тут отвалятся ноги, — угрожает она ему. Эрвин оборачивается на брошенных позади Найла и Эмиля. Найл неловко потирает руки, пытаясь завести разговор, но Эмиль не желает ему ничего отвечать, не отрывая взгляда от Эрвина. Эрвин отворачивается: убежать бы от них и забрать Мари только для себя. Он почти не чувствует себя виноватым из-за того, что оставляет Найла наедине с этой гадюкой. Они опустошают бокалы с ягодным соком, бегут в самую середину зала, расталкивая танцующие парочки. Медленная и томная мелодия сменяется бодрыми аккордами и зажигательными ударами клавиш. Мари пляшет вокруг него, то отдаляясь, то приближаясь, и Эрвин, смеясь, догоняет ее и кружит так, что они почти теряют равновесие. Они совершенно не следуют рисункам танца, которым их обучали на уроках, танцуют, как хотят, ловя неприязненные взгляды со всех сторон. Эрвин не хочет останавливаться: все напряжение от встречи с Леви вырывается наружу, вся тревожность испаряется вместе с по́том, он выдыхает все сомнения и обнимает Мари, наплевав на все противоречия. О своем поведении он подумает потом, а сейчас он будет делать то, что вздумается, совершенно не заботясь о последствиях. Он смотрит на раскрасневшееся лицо Мари, ее грудь вздымается и опускается, волосы слегка выбились из прически. Эрвин убеждает себя, что смотрит лишь на искусную вышивку на вырезе, но вскоре перестает себя обманывать. Сколько раз он отводил взгляд от тела Мари, боясь своих собственных мыслей? Дистанция между ними становится все меньше, пальцы Эрвина скользят по легкой ткани, обволакивающей Мари, а она крепко хватается за его фрак. Эрвина охватывает досада: почему вокруг столько людей? Обиделся бы на него Леви, если бы узнал, какие мысли сейчас крутятся у него в голове? Разорвал бы с ним отношения? Эрвин обманывает и его, и Мари, но зато ему становится легче от того, что он хотя бы прекращает обманывать самого себя. Можно ли любить двух людей сразу? Можно ли не испытывать угрызений совести, когда он находится наедине с каждым из них и испытывает те же чувства? Бодрая музыка заканчивается, и Мари в изнеможении ложится на его плечо. — Ты выиграл, — говорит она, тяжело дыша. — Я кое-как стою на ногах. — Бедная девочка, — Эрвин поглаживает ее по волосам. — Наконец-то у нее нет сил, чтобы со мной драться. Мари пошевеливается, пытаясь ударить его веером. — Ты пожалеешь об этих словах, — еле слышно говорит она. Внезапно кто-то их обнимает, хлопает по спинам. Эрвин поворачивается, почти сталкиваясь лбом с Эмилем. Он еле справляется с желанием отбежать в сторону. Недавние мысли снова возникают в голове: почему он чувствует такую неприязнь к Эмилю, зная об их отношениях с Леви, если сам испытывает чувства к двум людям? Может, потому что от Эмиля исходят какие-то кровожадные волны в отношении Эрвина? — Натанцевались, голубки? — спрашивает он. Мари выпрямляется, но все еще держится за руку Эрвина. — Мы про вас совсем забыли, — виновато говорит она, заглядывая за спину Эмиля и улыбаясь растерянному Найлу. Эрвин отрывается от Мари, идет к Найлу. Мари с Эмилем следуют за ним, переговариваются о танцах. Найл приехал сюда издалека, чтобы увидеться с ним, а Эрвин убежал от него, не обменявшись даже парой слов. — Ты уже пробовал местные напитки и закуски? — обращается к нему Эрвин. — Предлагаю перекусить и что-нибудь выпить, а то у меня в горле все пересохло. Они берут с собой пару тарелок с засахаренными фруктами и пирожными, а также целый кувшин с морсом и садятся на кушетку. — Ох, мне нужно отдохнуть, — говорит Эрвин. — Найл, ты же еще не ходил на танцпол? Мари, думаю, не откажется с тобой потанцевать. Мари устало кивает, но по ней видно, что она тоже хочет отдыхать, развалившись на кушетке. Она смотрит на Эрвина каким-то странным взглядом. — Найл еще успеет потанцевать, пусть пока подождет, — внезапно вмешивается Эмиль. Эрвин отрывается от спинки кушетки, кидает на него недобрый взгляд. — Вы друзья, выглядите утомленными, поэтому у меня есть идея получше, — он подмигивает, и Эрвин чувствует что-то недоброе. — Я тут услышал, что один из ваших одноклассников за сценой разливает всем более интересные напитки, чем морсы и ягодные соки. Его слова встречают молчанием. Эрвин открывает рот и готовится отказать Эмилю не совсем вежливыми словами, но Мари отвечает раньше него. — Я пойду, надо же иногда нарушать правила, — смело заявляет она. Эрвин ошеломленно смотрит на нее. На лице Найла отражается сомнение. — Ты же говорила на моем дне рождении, что больше не будешь пить всякую гадость, — напоминает он ей. Мари только отмахивается от него. — Я хочу снова попробовать, — утверждает она, но в ее словах слышится неуверенность. — Мари, тебе не стоит… — Пойдешь со мной? — Мари его как будто не слышит, поворачивается к Найлу. Найл смотрит на нее, переводит взгляд на Эрвина, который слегка мотает головой. Но Эрвин чувствует, что он уже проиграл. Найл приехал сюда не только ради него: Эрвин видит, как он оглядывает Мари. — Почему бы нет? — Найл неловко улыбается. — Многие ребята в разведкорпусе пытались стащить алкоголь у нашего инструктора… Но у них никогда не получалось. А тут можно попробовать на халяву и не париться. Эрвин тяжело вздыхает. Ему придется пойти с Мари и Найлом, он не может оставить их наедине с Эмилем. Они обходят танцующих, вежливо улыбаются учителям, пристально наблюдающим за поведением своих учеников. Проход за сцену находится рядом с одним из стендов с закусками, так удобно загораживающим лестницу вниз. Эмиль ускользает первым, и это у него получается так ловко, что ребята не успевают заметить, как он скрывается в проходе. «У него явно много опыта пролезать в разные запрещенные места», — мрачно думает Эрвин. Найл уходит вторым, и ему тоже удается это быстро сделать: его стремительные движениями явно натренированы многими занятиями в разведкорпусе. Мари запутывается в складках платья и чуть не падает на столик с напитками — Эрвин успевает ее подхватить и закрыть своей спиной от взглядов учителей. Он остается один и оглядывается по сторонам. Им везет так незаметно скрыться от глаз учителей, потому что все их внимание обращается на ссорящуюся парочку посреди танцпола. В дело вмешиваются агрессивные парни, они грозно подходят к кричащему партнеру девушки. Эрвин пользуется моментом и тоже ныряет в темноту прохода. Он слышит голоса за дверью в закутке, где хранятся швабры и ведра, из-за нее на пол просачивается полоска света. Вся радость от танца с Мари куда-то улетучивается, остается только разочарование и злость. Как бы он хотел убраться отсюда и посидеть в библиотеке с Леви. Зачем Мари повелась на предложение Эмиля — человека, которого она видит в первый раз? Он задаст ей этот вопрос, когда немного подостынет и не будет разговаривать с ней, как разъяренный родитель. Он входит в подсобку, где все резко замолкают. Виктор, его одноклассник, облегченно вздыхает: — Я думал, что сюда зашел господин Смит — в таком свете ваши лица очень похожи. Мари посмеивается. — Иногда Эрвин может корчить такие рожи, что его не отличить от отца. Точь-в-точь грозный учитель. В ее руке уже покачивается стакан: она явно не теряла время, пока Эрвин шел сюда по темному коридору. Найл сидит в самом углу на краешке стула с потерянным выражением лица, смотрит на стакан в руке, словно из него сейчас вылезет титан. Эмиль разговаривает с остальными мальчиками, как со старыми друзьями, чокается и смеется над их шутками. Виктор открывает бутылку с сомнительного вида этикеткой, на которой изображен пузатый мужчина в обнимку с огромной бочкой. — Вы сюда удачно пробрались: Генрих должен был стоять на стреме, но на пару минут убежал сюда, — тот кивает головой на мальчика, который обнимает Эмиля за плечи и начинает ему что-то увлеченно рассказывать. Эрвин берет стакан, нюхает и отворачивается, чтобы никто не видел, как он морщит нос. — Думаете, учителя не заметят, что от нас разит алкоголем? — с сомнением говорит он. — Эта штука за километр воняет спиртом. — Не беспокойся: девки так надушились, что алкоголь никто не учует. Вдобавок, мы не собираемся идти обниматься с учителями, — уверяет его Виктор. Эрвин делает маленький глоток, и еле сдерживается от желания выплюнуть содержимое стакана на пол. Он подходит поближе к Мари и Найлу, проклиная себя за то, что он не смог уговорить их остаться в зале. Почему он вообще должен чувствовать себя ответственным за их поведение? Мари поднимает свой бокал, но Эрвин не отвечает тем же, бросая на нее мрачный взгляд. Она пожимает плечами и невозмутимо делает глоток. Нет, сейчас ее образумить не получится. Он поворачивается к Найлу. — Ну и гадость, да? — говорит Эрвин, указывая на стакан с пурпурной жижей. — Э-э-э… — неуверенно начинает Найл, — наверное, могло быть хуже. «Надо как-то его отвлечь», — думает Эрвин, отчаянно пытаясь придумать тему для разговора, которая не касается алкоголя и непослушных рыжеволосых девушек. — Как проходят тренировки? — осеняет его. Найл поднимает голову. — С каждым днем все сложнее. Много времени проводим в лесу, учимся летать между деревьев и правильно переносить свой вес с ноги на ногу. Мышцы после этого болят так, что спать невозможно… А еще иногда инструкторы обрезают страховку, для того, чтобы проверить, как мы на такое среагируем… Некоторые ломают руки и ноги и обычно после такого уходят из разведкорпуса, — уныло рассказывает Найл. — Многие из нас начинают сомневаться, стоит ли оно вообще того… Но я пока не сдаюсь, цель-то все-таки благородная и полезная. — О, благородные цели? Расскажи-ка подробнее, — Мари с любопытством смотрит на Найла, поднимается со стула и не удерживает равновесия, взмахивает стаканом, пытаясь не упасть, и орошает всех фиолетовыми каплями. Найл молниеносно реагирует: вскакивает, хватая Мари за руку и придерживая за талию. Эрвин даже не успевает встать со стула, чтобы ей помочь. — Какой ты… быстрый, — с трудом выговаривает Мари, когда Найл осторожно помогает ей присесть рядом. — Значит, не даром проходят наши тренировки, — сияет Найл. Эрвин ощущает укол зависти. Такую молниеносную реакцию он наблюдал только у Леви и каждый раз поражался его ловкости. Но навыки Найла явно были выработаны благодаря изнуряющим тренировкам, в то время как у Леви это было настолько естественно, что казалось, будто он с самого рождения обладал такой волшебной сноровкой. Мари немного приходит в себя и принимается расспрашивать Найла о жизни среди кадетов. Эрвин тем временем незаметно убирает их стаканы с ящика, служащего им столом. Его внимание обращается к Эмилю, который продолжает с жаром что-то обсуждать с одноклассниками Эрвина и другими его ровесниками. «Зачем ты вообще сюда приперся?» — раздраженно думает Эрвин, в очередной раз пытаясь понять мотивы Эмиля. Склеить кого-нибудь невинного взамен Леви? Распустить нехорошие слухи об Эрвине? В каморку все прибывает народ, и вскоре в тесном помещении становится нечем дышать: мальчики и девочки протискиваются между ящиками, падают друг на друга, ругаются и смеются, передавая наполненные стаканы через головы. «Куда вообще смотрят учителя?», — возмущается Эрвин. Он пролезает сквозь заросли из распущенных волос и пышных рукавов, присаживается поближе к группе, с которой разговаривает Эмиль, прячется за нагромождением ящиков. — …у нас с ним есть один общий знакомый, — говорит Эмиль. — Тот его сто лет не видел. Как узнал, что я на бал иду, так попросил узнать, как у него дела и все такое… Но, понимаешь, я даже не знаю, как он выглядит. Виктор рассеянно кивает, смотря на Эмиля помутневшим взглядом. — Ну… я не то чтобы с ним много общаюсь, но могу позвать сюда, раз такое дело, — говорит он заплетающимся языком. — Я буду тебе очень благодарен, — улыбается Эмиль, похлопывая Виктора по плечу. — Надеюсь, он никуда не уперся, чтобы помацать девчонок в укромных уголках, — мямлит Виктор, с трудом вставая со стула. Он хлопает себя по щекам и мотает головой, пытаясь стряхнуть с себя опьянение. — Скоро буду, — говорит он и исчезает за дверью. Эмиль потягивается, явно довольный собой. Он наливает себе полный стакан пурпурного пойла и выпивает все, не моргнув глазом. — Шпионишь за мной? — неожиданно говорит он, даже не смотря в сторону Эрвина. Эрвин вздыхает и вылезает из своего укрытия. — Тебе можно за мной шпионить, а мне нет? — А у тебя есть уважительная причина? — хмыкает Эмиль. — А у тебя, что ли, есть? Эмиль поворачивается, смотрит на него пронизывающим взглядом. — Поверь, я здесь не из-за того, что мне хочется следить за каждым шагом Леви, и я чертовски к тебе ревную, — насмешливо говорит Эмиль. — Хотя какая-то доля правды в этом есть. Мне нужно проверить кое-какую информацию. Леви бы это все не одобрил по многим причинам, поэтому пришлось действовать самому. — А ты не боишься, что я скажу Леви о том, что ты сейчас на поверхности? Эмиль отмахивается. — Дело к тому моменту уже будет сделано. Он наливает себе еще пойла и опять выпивает залпом. Эрвин смотрит на него с неодобрением. — Я бы не напивался, если дело такое важное. Мало ли, что можно выболтать. Эмиль усмехается. — Я знаю свои границы. Наверное, стоило бы оставить Эмиля в покое и пойти к Мари с Найлом, но Эрвин не может себя заставить встать со стула. — Не поделишься, чем ты тут собрался заниматься? — спрашивает, не ожидая получить вразумительный ответ. Эмиль опускает стакан, хмурится. Он поднимает руку и нервно ощупывает повязку. Эрвину этот жест напоминает то, как Мари закручивает пряди, когда сильно волнуется. — Ладно, хрен с тобой. Леви тебе доверяет, а он в людях разбирается хорошо, поэтому я и тебе загружу голову своими сомнениями. Мне это даже будет выгодно: возможно, ты захочешь мне помочь. Хотя мне не доставляет никакого удовольствия просить у тебя помощи. Он наклоняется поближе к Эрвину и шепчет: — Дошел до меня слушок, что кто-то с поверхности очень сильно интересуется нашими нынешними делами. Один знакомый сообщил, что по барам ходят сомнительные личности и как бы невзначай заводят разговоры об одном нашем клиенте, с которым мы сейчас постоянно работаем. Притом люди эти явно не наши подземные, мы своих хорошо опознаем. Я походил и поспрашивал у тех, кто плотно работает с поверхностью, чтобы узнать, кто из верхних недавно занялся деятельностью в подземелье. И всплыла одна любопытная фамилия, — Эмиль многозначительно смотрит на Эрвина. Тот отвечает ему непонимающим взглядом. — Кореша мне сказали, что пару месяцев назад заметили нового дельца, который расхаживал по подземелью, словно хотел купить там каждый дом. Ходил он со своим сыночком, хрен знает, зачем его потащил с собой. В общем, удалось выяснить, кто он такой и что у него за сын, и представляешь — оказывается, что он ходит в одну и ту же с тобой школу, — говорит Эмиль с притворным удивлением. Эрвин начинает догадываться. — Сыночек этот — твой дружок, которого я видел в тот раз, когда вы немного попутали берега и решили поизбивать невинных детей. — Я никого не собирался избивать. И я уже давно с ним не общаюсь, — резко отвечает Эрвин. — Да я тебе верю, как бы мне ни хотелось это признавать, — нехотя говорит Эмиль. Эрвин смотрит на него с недоверием. Как ему удалось это все узнать? — Тайной полиции стоит подумать о том, чтобы завербовать тебя в свои ряды, — в голосе Эрвина звучит невольное восхищение, его никак не удается спрятать. — Нам нужно уметь многое, что вам никогда в жизни не пригодится. Мы рано взрослеем и рано умираем, — говорит он, снова касаясь своей повязки. — И как тебе удалось попасть на бал? — продолжает расспрашивать Эрвин. — Я провел небольшое исследование до того, как идти сюда. У меня есть кое-какие контакты из моей прошлой жизни до Леви… точнее, до того, как я присоединился к его банде. Пропуск я получил от одного из старых знакомых, у которого был передо мной должок. Он же снабдил меня вот этим, — Эмиль показывает на фрак. — И надо было это все провернуть так, чтобы Леви не узнал. Ему не надо самостоятельно в этом всем копаться, слишком высок риск. Мне кажется, этот Кох знает, как выглядит Леви. Эрвин понимает, что ему лучше рассказать о том, что он уже говорил Леви несколько часов назад. — Когда на вас напали рядом с Большими воротами… Они были людьми отца Ганса. Эмиль вздрагивает, громко выругивается, привлекая внимание сидящих вокруг. Он быстро меняет выражение лица, улыбается, поднимая стакан. Мальчики и девочки тоже поднимают свои стаканы, что-то отвечают ему хмельными голосами. Эрвин ждет, пока Эмиль придет в себя и будет шептать ему угрозы на ухо. «Как ты мог не рассказать об этом Леви, уебок?» — Вон оно как. Ничего же мне не сказал, зараза, как всегда решил сам всем заняться, — наконец-то подает голос Эмиль, морщась от раздражения. Эрвин молчит, не решаясь сказать, что Леви сам об этом недавно узнал. — Знаешь что, — говорит Эмиль после небольшого раздумья. — Хочешь доказать, что тебе реально насрать на твоего бывшего дружка и помочь Леви? — Да, — отвечает Эрвин не задумываясь. — Тогда слушай, — Эмиль склоняется к нему еще ближе. — Я хочу выманить его наружу и позадавать вопросики. Тебе, конечно, лучше своим лицом не светить, но ты можешь постоять на стреме у двери и последить за теми, кто захочет войти в коридор. Когда увидишь кого-нибудь — скрипни дверью. Эрвин слушает этот поток информации и чувствует, как у него начинают дрожать руки. Он просто пришел на бал и оказался втянут в какие-то подземные шпионские схемы. Нет, не втянут, он сам согласился в них участвовать. И самое главное — хоть он и не хочет себе в этом признаваться — он испытывает необъяснимый трепет, вовлекаясь в во все эти грязные дела. — А сейчас кыш отсюда, раз говоришь, что ваши с дружком пути разошлись. Лучше, чтобы он не видел тебя рядом со мной. Вдруг у него закрадутся ненужные сомнения, — командует Эмиль. Эрвин мрачно кивает, вспоминая, как они общались с Гансом в последний раз. Он отходит в другой конец комнаты, присаживается рядом с Найлом и Мари, снова прячась за ящиками. У него нет времени обдумать слова Эмиля: дверь открывается, и внутрь входит Виктор вместе с Гансом. Он с любопытством смотрит на Эмиля, его взгляд останавливается на повязке, и на его лице появляется выражение отвращения, будто он догадывается, что это не просто реквизит для костюма. Эмиль жестом приглашает его сесть рядом, не обращая внимания на его реакцию, и наливает ему вина в стакан. Эрвин не слышит, о чем они говорят, только видит, что лицо Ганса разглаживается. Он неохотно отпивает из кружки, слушает Эмиля и медленно кивает. Через какое-то время они поднимаются и выходят за дверь вдвоем. Эрвин выжидает пару минут и тоже выскальзывает из подсобки, проверяет, нет ли кого в коридоре. Лампы не горят, пол освещается только синим вечерним светом из окна. Эрвин идет к западному выходу, стараясь ступать бесшумно, прислушивается ко всем звукам, но до его ушей доносится только далекий шум из праздничного зала. Наконец он оказывается возле входных дверей, одна из которых оказывается слегка приоткрытой. Он осторожно выглядывает, видит две фигуры, стоящие на заснеженных ступенях, прикладывает ухо к двери, пытаясь расслышать их приглушенную речь. — …я уже поговорил с Виктором, он сказал, что рекомендует тебя. Говорит, что у тебя уже есть с этим опыт. Товар что надо, проверял на себе сам. Ганс молчит. — Сигаретку? — предлагает Эмиль, доставая из кармана пачку. Ганс берет сигарету, склоняет лицо над протянутым Эмилем огоньком. — Слишком уж это все внезапно. Думаешь, раз я простой школьник, то сразу клюну на твое предложение? Ты вообще знаешь, кто мой отец? Из конца коридора раздается звук. Эрвин резко поворачивается, готовясь подать Эмилю знак. Но это только пара девушек выходит из зала и сворачивает в сторону туалета. — Знаю, — отвечает Эмиль. — И поэтому решил обратиться именно к тебе: твой отец может дать тебе прикрытие в случае чего. Ганс усмехается, выдыхая дым прямо в лицо Эмилю. — И что, вся вина свалится на меня, а ты выйдешь сухим из воды? Смоешься куда-нибудь, как грязная крыса? Несколько секунд Эмиль молчит. Эрвин чувствует напряжение, исходящее из него свирепыми волнами. — Вообще-то, крысы умные и чистоплотные животные. Не стоит их недооценивать, — медленно произносит Эмиль, и в его фразе слышится скрытая угроза. — Ты пришел сюда читать мне лекции по биологии? Показывай мне свое удостоверение, и тогда уже я буду решать, заключать ли с тобой сделку, — отрезает Ганс, кидая окурок к сторону. — Как скажешь, — Эмиль пожимает плечами и сует руку во внутренний карман фрака. Эрвин весь сжимается. Интуиция подсказывает, что сейчас произойдет что-то неприятное. Эмиль почти не уступает Леви в молниеносности: он мигом оказывается у Ганса за спиной, берет его рукой за горло и приставляет нож к спине. С губ Ганса не срывается ни звука, снежную тишину дворика нарушает только шелест одежды и стук ботинок. — Вот мое удостоверение, все как ты просил, — шепчет Эмиль, сильнее прижимая лезвие ножа между лопаток Ганса. — Раз мы оба представились подобающим образом, предлагаю теперь познакомиться поближе. Расскажи мне про своего папочку: почему человек такого высокого положения опускается до всяких неподобающих дел в подземелье? Посылает туда людей, выведывает всякие разные вещи? Говори тихо, а то меня раздражает твой поганый голос. Ганс пытается вырваться, хрипит — Эмиль впивается в его горло еще сильнее. Взгляд Эрвина мечется между схваткой во дворе и пустым коридором. «Давай быстрее», — молит он. Бал скоро кончится, и в коридор хлынут ученики. — Знаешь, почему я хочу подпортить тебе жизнь? Когда-то твой папочка дал добро на распространение наркоты, на которую я подсел — это я недавно узнал. И теперь сыночек будет отвечать за дела отца. Как ты легко согласился на мое предложение торговать этой дрянью… Уже занимался этим вместе с отцом? Ганс продолжает хрипеть. — Ладно, я немного отвлекся. Что твой отец вынюхивает в подземелье? Тише, тише, — Ганс резко реагирует на слова Эмиля о подземелье, начинает брыкаться. — Он… — еле слышно шепчет Ганс. — Его интересует там какой-то человек… — О, человек, даже так, — с притворным удивлением говорит Эмиль. — Точно не какая-то паршивая псина, которую он собирается обокрасть? Ганс всхлипывает. — Он пытался пару месяцев назад… облава… ничего не вышло, — с трудом выдавливает из себя Ганс. Эмиль вздыхает. — Ничего нового, но хотя бы мои подозрения подтвердились. Еще что-нибудь? — произносит Эмиль таким тоном, словно обслуживает капризного покупателя. — Мы пытались узнать, кто тогда напал на нас… с Эрвином, — лепечет Ганс. — Отцу удалось выяснить… и он хотел схватить этого… главаря… — Не вышло, это мы знаем. Что твой отец собирается делать дальше? Ганс сопит, топчется на месте и вздрагивает, когда нож впивается в его пальто еще больше. — Я не знаю… правда, не знаю… он больше мне ничего не рассказывает, — хрипит Ганс в отчаянии. Эрвин настолько увлекается их разговором, что не сразу замечает, как в конце коридоре появляется яркое пятно. Парень с девушкой идут, взявшись за руки, шепчась и посмеиваясь. Они еще достаточно далеко, Эрвин успеет предупредить Эмиля. Он дергает дверь, и она издает пронзительный скрип. Оба мальчика во дворе подскакивают, Ганс почти взвизгивает, но Эмиль вовремя затыкает ему рот. — Это просто сквозняк, идиот, — шипит он на Ганса. — Не буду зря сотрясать воздух и перечислять все необходимые угрозы: думаю, ты и сам понимаешь, что тебе стоит держать свой грязный рот на замке. Папочка твой сейчас вступил на чужую территорию, поэтому пусть он придержит коней, и ты в наши дела не лезь. Эмиль отпускает Ганса, и тот пулей взлетает вверх по ступенькам к входным дверям. Эрвин еле успевает спрятаться за стоящей рядом колонной. Ганс бежит к залу, проскакивает мимо обнимающейся парочки, отталкивая их в сторону — вслед ему летят обидные ругательства. Эрвин не задерживается в коридоре. Он выскальзывает на крыльцо и нагоняет идущего по двору Эмиля. — Уходишь, не попрощавшись? — спрашивает Эрвин. Он видит только половину лица с повязкой на глазу. Губы Эмиля слегка искривляются в ухмылке. — Ожидаешь, что я буду следовать правилам этикета, раз я во фраке? Эрвин издает нервный смешок. — Думал, что ты доиграешь свою роль до конца. Они доходят до кованых ворот, останавливаются, синхронно оборачиваются, убеждаясь, что никто за ними не гонится со стороны школы. — Не буду говорить, что ты победил, — внезапно признается Эмиль, поворачиваясь к нему стороной лица, не прикрытой повязкой. — Леви не какой-то приз, за который мы боролись. Да и так, по-честному, никакой борьбы и не было толком. Противно это признавать, но я понимаю Леви, смотря на тебя. Эрвин опускает голову. Эти слова застают его врасплох. — В другом мире… — задумчиво говорит Эмиль. — А, хотя ладно, не буду тебя смущать. Эрвин недоумевает, пытаясь расшифровать эти таинственные слова. Он поднимает голову, но ему тут же хочется снова ее опустить: Эмиль смотрит на него изучающим взглядом, и пространство между ними становится почти осязаемым, оно наполняется самыми разными вещами: пониманием и противоречиями, любопытством и отчуждением, притяжением и желанием оттолкнуть. Неужели их короткое сотрудничество вызвало такую бурю эмоций? Неужели в происходящем виноват требовательный хаос внутри Эрвина, который не может остановиться на одном, который хочет, чтобы Эрвина штормило, несло в разные стороны, к разным телам? — Наверное, стоило сказать что-нибудь вроде «заботься о Леви, передаю тебе эстафету», — фыркает Эмиль. — Но ты сам знаешь, как он относится к заботе. Он, скорее, изобьет тебя, чем скажет спасибо. Эрвин кивает. — Для него это как оскорбление. — Не знаю, почему он так не любит, когда ему помогают, — продолжает Эмиль с раздражением в голосе. — Думает, что может делать все сам… Но на самом деле, так и есть по большей части. А о других он так печется, потому что… потому что знает, что выживет при любых обстоятельствах, а другие его покинут. Эмиль поднимает руку, начинает теребить повязку. — Короче, проблем с ним не оберешься, желаю удачи, — резюмирует он более привычным тоном. — Я знаю, на что я согласился, — криво улыбается Эрвин. Эмиль отходит от него спиной назад. — А, и еще насчет прекрасной девы, с которой я сегодня познакомился, — добавляет он. — Скажи ей, что был рад пообщаться. Хорошая она девчонка. А друг твой глаз с нее не сводит, сюда он приперся явно не только ради тебя. Эрвин закатывает глаза. — Догадываюсь. Эмиль почти скрывается за углом. — Очень надеюсь, что мы никогда не увидимся, — бросает он на прощание. — Взаимно, — отвечает Эрвин. Он удивляется, когда не замечает в своей интонации никакой неприязни.

***

Запыхавшись, Эрвин возвращается в каморку, которая за время его отсутствия забилась людьми так, что впору было шагать по головам. Его мутит от кислого запаха алкоголя, рубашка прилипает к телу — слишком жарко и душно, слишком много тел. Кто-то хватает его за рукав: девушка из противоположного класса пытается с ним заговорить, но язык отказывается ее слушаться. Эрвин натянуто улыбается и вырывается из ее хватки, ищет глазами Мари и Найла. Они так и сидят в углу, Найл что-то увлеченно рассказывает: его лицо покраснело так, что оно почти сливается с ярко-рыжими волосами Мари, чья голова лежит у него на плече. Ее глаза закрыты, из приоткрытого рта стекает пурпурная струйка. При виде этой картины в груди Эрвина начинает шевелиться что-то неприятное, но он не поддается этому ощущению, пробивается вперед, ища глазами свободный стул. Поиск заранее обречен на неудачу: некоторые мальчики уже валяются на полу, стянув с себя пиджаки и развязав галстуки, кто-то сползает по стенке, пытаясь удержать равновесие. Эрвин подходит к Мари с Найлом, садится на корточки. Сначала они его не замечают, Найл продолжает с жаром что-то рассказывать. — …а потом я понял: щас мне обрежут веревку, и я грохнусь прям на самое дно, пересрался весь… ой, прости, очень испугался, ну и как чувствовал — надо к камням ближе держаться. И потом раз — падаю, еле успеваю схватиться за камень. Руки все себе ободрал, кошмар просто… Вот смотри, тут на ладони аж шрам остался. Мари не открывает глаза, только лениво поднимает руку, шарит в воздухе, натыкаясь на протянутую ладонь Найла, и проводит по ней пальцами, нащупывая шрам. Найл резко вдыхает в себя воздух. Эрвин понимает, что ему надоело смотреть на эти неловкие обжимания, щелкает пальцами перед их лицами. — Приходим в себя, пьянчуги, — командует он раздраженным голосом. — Пора домой, а вам по пути еще надо протрезветь. Особенно тебе, подружка, с тебя же мать семь шкур сдерет. — Да пошла она, — Мари машет рукой куда-то в пустоту. Ее голова сползает с плеча Найла и чуть не падает ему на колени. Эрвин придерживает ее за плечи. — А где… как его… Эмиль? — спрашивает Найл, пытаясь не путаться в словах. — Ушел домой, — отрезает Эрвин. — Так, встаем-встаем, а то вы здесь еще уснете. Эрвин тянет их за руки, весь кипя от негодования. Пешком они навряд ли дойдут, придется вызывать извозчика. Согласится ли он везти трех — нет, двух пьяных детей без родителей? Хотя Эрвин достаточно высокий и трезвый, чтобы сойти за их учителя. Фрак явно придает ему взрослый и степенный вид. Нет, они уж как-нибудь обойдутся без взрослых. Мари и Найл неохотно встают, держась за руки. Эрвин чувствует, что он сейчас взорвется. Хочется дать им обоим пощечины, крикнув что-то вроде «останетесь после уроков!» Эта дурацкая мысль так его веселит, что ярость испаряется. Они просто парочка безответственных детей, так и надо их воспринимать, так намного легче смотреть на их неуклюжие касания. Эрвин взрослее их, хотя до уровня Леви ему еще далеко. Мысли о нем успокаивают: скоро он будет дома, он снова коснется Леви, и будет делать это не так, как эти малолетние пьянчужки. Он выводит их в коридор, оглядывается по сторонам, высматривая кого-нибудь из старших, но вокруг пусто. Было бы так удобно, если бы они просто ушли через тот выход, где Эрвин распрощался с Эмилем, но верхняя одежда осталась в гардеробе на другой стороне школы. — Слушаем меня внимательно, — говорит Эрвин, перебивая невнятную болтовню Найла. — Садитесь на скамейку возле выхода и не издавайте ни звука. Если вас поймают — выкручивайтесь сами, а я пока схожу за вашей одеждой. Поэтому хорошенько опишите мне ваши пальто, иначе я притащу вам что-то чужое. Эрвин выслушивает сбивчивые описания цветов и длины пальто, их расположение в рядах гардероба, вздыхает и отправляется в праздничный зал. Танцпол почти опустел, только несколько пар медленно кружатся, почти засыпая друг у друга на плечах. Эрвин ищет в толпе учителей, недоумевая, почему никто из них не заметил, что ученики значительно поредели. Может, они подумали, что многие из их подопечных ушли по домам? Он видит, что преподаватели кучкуются возле одного из столов, где официанты явно разливают алкоголь. Их лица раскраснелись, они что-то весело рассказывают друг другу, даже не глядя на танцующих учеников. «Какие же здесь все безнадежные», — сердится Эрвин. Невнимательность учителей, конечно, играет ему на руку, и жаловаться не стоит. Он идет в сторону гардероба, теряется среди рядов надушенных курток и пальто, с трудом находит нужную ему одежду. Почему-то он вспоминает об Эмиле: неужели тот пришел сюда в одном фраке? Не холодно ли ему в этот промозглый снежный вечер? Хотя после стужи подземелья его, наверное, уже ничего не пугает. Эрвин боится, что Мари с Найлом куда-то исчезнут, пока он ищет их пальто, но они примерно сидят на скамейке, прислонившись лбами и почти храпя. — Подьем! — громко восклицает Эрвин. Ему доставляет какое-то извращенное удовольствие командовать этими осоловелыми телами. Найл тут же вскакивает: он обучен мгновенно просыпаться. Мари же не привыкла сразу же реагировать на слово «подьем»: она вяло шевелится, сползает по стене, ложась на скамейку. Найл и Эрвин смотрят друг на друга. Между ними происходит невидимая борьба лишь одними взглядами: кто из них подойдет к Мари и бережно поднимает ее со скамейки, обняв за талию? Найл опускает глаза, и Эрвин понимает, что он выиграл. Запах духов Мари смешивается с запахом алкоголя, руки вяло опускаются Эрвину на плечи. Он снова нащупывает переплетения ленточек на ее спине, запускает пальцы под одну из них — только чтобы поддерживать равновесие Мари. Так он себя убеждает. — Ну и чего ты этим добилась? — укоризненно шепчет он ей на ухо. — Я?.. Что… — Мари разлепляет веки. — Мне весело, отстань. Она пытается оттолкнуть Эрвина, но ее руки только бессильно скользят по гладкой ткани фрака. Бессильными они остаются ненадолго: пальцы натыкаются на пуговицу и начинают вертеть ее с очевидным намерением помочь Эрвину раздеться. — Такой приятный шелк… — мямлет она, поглаживая пуговицу. — Я хочу сделать платье с фарафоро… фарфоровыми пуговицами, такое белое… похожее на свабедное… то есть свадебное… или белое пальто… — Пальто тебе сейчас надо просто надеть, не обязательно его шить прямо здесь, — ворчит Эрвин, пытаясь скрыть улыбку. Найл подает ему пальто Мари, и они оба с трудом просовывают ей руки в рукава. Эрвин застегивает все пуговицы, поправляет ей шарф. Выглядит пристойно, но все-таки не идет ни в какое сравнение с тем, как сама Мари изящно его повязывает. Найл, на удивление, быстро протрезвел. Он уже не покачивается, спокойно надевает свое пальто и ждет, пока Эрвин оденется сам. Эрвин, тем временем, строит маршрут и пытается придумать речь для родителей Мари, которая немного смягчит неминуемое для нее наказание. — А где ты остановился? — спрашивает он у Найла. Найл вскидывает голову и прищуривается, будто ждет, что откуда-то с неба к нему прилетит ответ. — Гостиница разведкорпуса, — наконец-то отвечает он. — Ну, для тех, кто посещает столицу по делам. — Далеко она находится? — Э-э-э… — тянет Найл, почесывая голову. — Понятно, — раздраженно говорит Эрвин. — Тогда тебе проще остаться у нас. Не хочу, чтобы ты мотался по городу в таком состоянии. — Да я в порядке, не стоит, — пытается отказаться Найл. — Найл… — Я не хочу быть никому обузой, у меня есть комната в гостинице. Там даже есть личный душ, — упирается Найл. — Нет, туда ты не пойдешь, это приказ. Эта фраза сразу же действует на Найла. Они выбираются на улицу. Эрвин буквально тащит Мари за талию по скользкому крыльцу. Если бы она периодически не перебирала ногами, то могло было бы показаться, что она крепко спит на его плече. «Нет, ей ни в коем случае нельзя домой», — в отчаянии думает Эрвин. Он даже боится подумать, как они отреагируют на всю эту ситуацию. Разозлятся на ее поведение, не соответствующее их представлениям о благопристойных девушках, и будут ежедневно капать ей на мозги, вспоминая этот единственный инцидент? Убеждать их, говоря, что ошибки свойственны всем, будет бесполезно. Одним справедливым наказанием они не ограничатся. Нет, нужно что-то придумать. — Мари, ты случайно не говорила родителям, что останешься ночевать у какой-нибудь подружки? — спрашивает он, легонько ее встряхивая. — Что?.. А, ну я сказала… что возможно останусь у тебя, — лепечет она. Эрвин удивленно на нее смотрит. Он ее не приглашал, но сейчас это только играет ему на руку. — В общем, мы все идем ко мне домой, — безапелляционным тоном заявляет Эрвин. Найл что-то мямлит, Мари только постанывает, и из этих звуков нельзя собрать ни единого связного слова. Эрвин расценивает это как согласие — а что еще ему остается делать? — Правда, у нас дома уже есть гость, поэтому надо придумать, как всем расположиться. Места достаточно, но логистика… Ладно, подумаем над этим, когда доберемся. Они проходят мимо места, где Эрвин распрощался с Эмилем. Их следы уже давно замело снегом. Эрвин оборачивается по сторонам, будто ожидает, что заметит худое лицо с повязкой где-то за углом — может, Эмиль все еще следит за ним. Какая-то его часть хочет, чтобы так и было: Эрвин чувствовал бы себя безопаснее, гуляя по ночным улицам под присмотром опытного бандита. Подвыпившие мужчины вываливаются им навстречу из пабов, кто-то присвистывает при виде Мари, поникшей на плече Эрвина, а кто-то посмеивается, кричая что-то про «распущенных детей». Но в целом они добираются до дома без приключений. Всю дорогу Эрвин придумывает две речи: одну — для отца, а другую — для Леви. Отцу нужно объяснить, что его невинных друзей споили подлые нарушители порядка, при этом добавив, что Эрвин все это время выступал оплотом трезвости и добропорядочности. Сочинить вторую гораздо сложнее: включать ли туда рассказ об Эмиле или оставить эту информацию до утра? Или вообще до следующей встречи? — Почему я… я не могу делать то, что хочу? — отрывает его от размышлений дрожащий голос. — Почему я боюсь самых простых вещей? Мне нужно действовать, пока можно, нужно перестать стоять на месте… Сколько лет мне еще осталось жить? Разведкорпус… через пару лет все обучение кончится, я выйду за стены и… возможно умру в своей первой экспедиции. Близко, это все так близко… И я даже не успею пожалеть о том, что я не успел сделать… Как мне успеть, если я все время… только тренировки, только страх… Эрвин останавливается, как вскопанный, и Мари немного сползает вниз, недовольно ворчит. Лица Найла не видно, он опустил голову, прячась за темными прядями. — Найл… — неуверенно начинает Эрвин, но он не знает, что сказать, в голове пусто. Праздничное настроение, треснувшее еще при встрече с Эмилем, совсем разбивается вдребезги. — Да не обращай внимания, я просто пьяный… обычно такие мысли не пробиваются наружу. — отмахивается Найл. — Я с ними неплохо справляюсь, я знал, на что иду… Но иногда убеждений и веры не хватает, понимаешь… Жить хочется больше, а сегодня… сегодня я понял, насколько просто было бы, если бы я решил не идти в военные. Танцы с девушками, прогулки с друзьями по вечерам, праздничные сладости в магазинах… Такие маленькие вещи — это самый большой соблазн, Стефан об этом предупреждал. Поэтому он и не любит, когда мы выбираемся за пределы корпуса… Слишком легко потерять цель, ради которой мы туда поступаем. Конечно, не всем нам нужно столько терять — большая часть из нас останется в пределах стен. И теперь я понимаю, почему в разведчики идет так мало людей. Эрвин слушает его монолог, замедляет шаг. Хорошо, что они свернули на тихую и безлюдную улицу, и можно разговаривать без опасения, что их может подслушать нетрезвая публика, гуляющая вокруг пабов. — Ты… ты все еще можешь передумать. Тебе необязательно выбирать жизнь разведчика, — осторожно говорит Эрвин. Найл отрицательно качает головой. — Я всю жизнь рос, думая о тайнах, которые ждут нас за стенами. Почему мы прячемся, почему там так опасно… Это будет предательством по отношению к самому себе. Эрвин не знает, что сказать. Он согласен с его словами, он на его месте ни за что бы не отказался от своих целей. — Но сказать-то я хотел вовсе не это… Знаешь, я завидую твоей смелости. Ты… ты такой раскрепощенный, такой… уверенный в себе. Видел бы ты, как на тебя смотрели девушки, когда ты танцевал. Эрвину кажется, что под словом «девушки» он подразумевает вовсе не группу его одноклассниц и других школьниц на балу. — У нас в разведкорпусе, конечно, не одни мальчики, но… я не могу их воспринимать… ну, в таком ключе. Думаю, мне не нужно объяснять. Эрвин хочет, чтобы разговор свернул в прежнее русло: борьба за жизнь, сомнения в собственном выборе. Только бы не говорить о девушках. — Я чувствую себя шпионом на вашем празднике. Тем, кого здесь не должно было быть, кто просто собирает информацию, чтобы передать ее тем… тем, кто не может, как я, выбраться в столицу. Я чувствую себя неотесанным и глупым. — Мне кажется, ты себя принижаешь, — убеждает его Эрвин наперекор своим чувствам. Лучше бы они оба замолчали и больше не поднимали эту тему. — Может быть, — задумывается Найл. — Я рос в маленькой деревне, и такие праздники мне в новинку. Да и такие большие города с их развлечениями… и девушками. Не знаю, как себя вести. — Научишься, — твердо говорит Эрвин. Надо говорить абстрактно, не сужать разговор до одной вещи. Да и вообще, какая она вещь, так думать просто кощунственно: она — прекрасная, легкая, захмелевшая, лежащая на его плече. — Да, думаю, ты прав, — колеблется Найл. Он понимает, что разговор заходит в тупик. Дом уже совсем близко, и Эрвин радуется, что Найл замолкает: видимо, понимает, что сейчас ему придется объясняться с отцом Эрвина. Снова начинает падать снег, они идут в молчании, а Эрвин почему-то не перестает думать об Эмиле, идущем по заснеженным улицам в направлении подземелья, и Леви, спящем за стенкой его комнаты, не подозревающем о том, что сегодня опять пересеклись его мир и мир Эрвина.