Принц и нищий

На самом пороге дома Эрвин останавливается. Мари отдавила ему плечи, Найл мрачно молчит, руки и щеки сковало морозом. Покончить бы уже со всеми бальными приключениями, но еще надо как-то пережить возвращение домой и неизбежные оправдания. Его раздирают противоречия: с одной стороны, ему хочется, чтобы отец уже отошел ко сну — но тогда с утра ему придется столкнуться с непрошеной оравой детей в его доме. Нужно будет красться в темноте, стараясь не издавать ни звука, шикать на пьяную Мари, которая периодически издает нечленораздельные звуки. С другой стороны, лучше было бы, чтобы отец еще бодрствовал, тогда все обойдется безо всяких утренних неожиданностей. Хотя что он скажет отцу? «А мы можем на вечерок превратиться в отель для пьяных школьников?» Он старается бесшумно открыть дверь, заходит в коридор на цыпочках, повернувшись к Найлу и приложив палец к губам. Свет в гостиной не горит: неужели отец в кои-то веки уснул раньше полуночи? Эрвин чувствует облегчение: значит, речь про приют для пьяниц отменяется. Правда, Эрвину придется встать ни свет ни заря и встретить отца в гостиной, чтобы объясниться. Эрвин включает свет, поручая Найлу держать полубессознательную Мари. Пары светильников хватит: не нужно, чтобы весь дом светился и привлекал внимание соседей в столь поздний час. Найл опускает Мари на диван и садится в кресло, складывая перед собой руки, как примерный ученик, ожидающий наказания. Эрвин вздыхает, пытаясь оттянуть неизбежное, и поднимается наверх, чтобы проверить, точно ли отец ушел спать. Он дышит в ладонь, проверяя, пахнет ли от него алкоголем, тихонько приоткрывает дверь, заглядывая внутрь. На столе горит лампа, как всегда, в беспорядке лежат книги, бумаги и блокноты. Эрвин вытягивает голову: отец лежит на кушетке, откинувшись назад и запрокинув голову, его рот приоткрыт, очки съехали набок. Он держит тяжелую книгу за корешок, и кажется, что она висит на последней ниточке, цепляется за обивку кушетки, пытаясь не упасть на пол и перебудить весь дом грохотом. Зря он беспокоился по поводу запаха алкоголя: в кабинете пахнет табаком так, что никаких других ароматов невозможно учуять. Эрвин осторожно приближается к отцу, поправляет книгу и кладет ее на подлокотник кресла. Он подходит к столу с намерением погасить лампу, останавливается, бросая любопытный взгляд на раскиданные бумаги. И опять у него возникает желание узнать, что же исследует отец все эти месяцы — как и в тот раз, когда он заглядывал сюда, чтобы стащить табак для Леви. Как же давно это было… Тогда он и подумать не мог, что приютит ненавистного ему вора у себя дома. Мало того — что их перепалки и драки каким-то невероятным образом превратятся в комплименты и объятия. Взгляд Эрвина привлекает раскрытая книга в середине стола. Она выглядит очень старой и потрепанной, некоторые желтые страницы оборваны по краям. «Трактат о землях неведомых и их обитателях» — Эрвин помнит ее еще с того раза. Язык очень устаревший, так говорили люди лет сто назад. «… но ежели обратиться к самым старым сказаниям, то можно узреть, что…». Эрвин отворачивается. Нет, он не будет шпионить, хватит уже соглядатайства на вечер. Отец расскажет ему сам, когда захочет. Он кидает последний взгляд на разбросанные бумаги, замечает странные карты с неизвестной ему местностью. Они нарисованы от руки и исписаны папиным почерком: Эрвин не может разобрать ни одного названия. Может, попытаться прочитать… Он выключает лампу, открывает дверь, выходит в коридор и почти сталкивается носом к носу с Леви. Эрвин вздрагивает, хватаясь за ручку двери, отскакивает в сторону, будто видит перед собой жестокого убийцу. Он еле сдерживает порыв спрятаться в отцовском кабинете и запереться на замок. Леви оглядывает его с хмурым выражением лица. На нем висит мешком старая пижама Эрвина, рукава нелепо спускаются почти до колен. Штанины достают до пола, из-под них выглядывают голые пальцы. «Ты настолько доволен чистотой в нашем доме, чтобы ходить босиком?» — удивляется Эрвин, чуть не произнося вопрос вслух. — Я услышал шум внизу, — шепотом говорит Леви. — Э-э-э… я привел с собой парочку друзей. Так получилось, — негромко отвечает ему Эрвин, одним взглядом пытаясь выразить то, как он сожалеет о случившимся. Леви молчит. В темноте сложно увидеть выражение его лица, как Эрвин ни пытается вглядываться. — Прости, что разбудил тебя, — тихим голосом говорит он. — Иди дальше спать, мы тут разберемся. Леви приподнимает одну бровь. — Думаешь, я спал? Я пошел на кухню попить воды. Эрвину почти стонет вслух. Больше всего на свете ему не хочется, чтобы Леви разгребал с ним всю эту неразбериху. Его охватывает странное чувство: хочется остаться здесь, в коридоре второго этажа, кинуться на Леви и обнять его так, что захрустят кости. «Я дома, я снова с тобой», — почти говорит он вслух. Кажется, что прошла целая вечность с тех пор, как они с Леви кидались снежками и лежали в его комнате. В голове возникают слова Эмиля, полные горечи: «Не буду говорить, что ты победил. Леви не какой-то приз, за который мы боролись». Он не может оторвать взгляд от Леви — такого домашнего и уязвимого, без ножей и жесткой маски на лице. Леви, который вопреки своему упрямству и страхам пришел на поверхность, не убежал в подземелье, даже когда Эрвин рассказал ему о Гансе и его отце. С Мари у него было столько шансов, но каждый раз они обжигались друг об друга, оставаясь на расстоянии вытянутой руки. С Леви же они сблизились за такой короткий период вопреки всему: ненависти, разнице в социальном положении, жизни в разных мирах. Из его груди будто начинает тянуться невидимая нить, и она переплетается с той же, которая тянется ему навстречу из груди Леви. Взрослые, наверное, пафосно называют такое судьбоносным моментом. И оно происходит не под открытым небом, с которого медленно падает снег, не на праздничном балу в окружении ярких платьев и украшений, нет, оно происходит в темном коридоре старого дома, где они просто стоят и смотрят друг на друга. Чувствует ли Леви то же самое, что сейчас чувствует Эрвин? Судя по его недоуменному выражению, он просто ждет, что Эрвин что-то скажет. Эрвин отгоняет от себя это неожиданное откровение, собирается с духом и отправляется вместе с Леви вниз. Зрелище перед ними возникает почти безобидное: Мари лежит на диване, откинувшись на спинку, Найл развалился в кресле — оба спят. Но это только на первый взгляд: прическа Мари растрепалась до такой степени, что некоторые пряди свисают на диванные подушки рыжими лентами, один из рукавов платья опустился пугающе низко по плечу, а ноги раскинуты так… в общем, она бы умерла от стыда, если бы сейчас увидела себя со стороны. Найл лежит так, словно его кто-то подстрелил: ноги загнуты под странным углом, руки свисают с подлокотников кресла. — Эй, — тихонько зовет их Эрвин. Найл вскидывает голову, резко садится на кресле. Мари разлепляет глаза, отмахиваясь от Эрвина и похныкивая. — Повезло, отец уже уснул, — сообщает им Эрвин. — Поэтому нам сейчас нужно… — О, Леви, — почти вскрикивает Мари, стараясь открыть глаза, но получается у нее плохо — они тут же возвращаются в состояние щелочек. — Как ты здесь оказался? А, Эрвин же говорил, что будет сюрприз… Как у тебя дела, как жизнь в… как его там… Подземном городе? — Неплохо, — кратко отвечает Леви. Он, видимо, знает, что общаться с пьяными — это бесполезное занятие. — Так, давайте определимся со спальными местами, — продолжает Эрвин прерванную речь. — Я уступлю свою комнату Мари, а сам посплю на диване. Найл… Леви, мне придется тебя попросить разделить комнату с Найлом, — чуть ли не похоронным голосом говорит Эрвин. Найл — гость, негоже его класть на диван. У него почти разрывается сердце от этого решения. Ему хочется сказать: «Разбирайтесь сами, мы с Леви спим в одной комнате». — Я могу поспать на диване, — протестует Найл, и в груди у Эрвин загорается лучик надежды. «Пожалуйста, как хочешь», — почти срываются с его губ слова, но реальность требует другого ответа. — Нет, ты — гость. Диваны у нас очень неудобные, а на кровати ты спокойно поспишь. — Да мне не привыкать спать на твердом, ты сам знаешь, какие у нас кровати в бараках, — продолжает отпираться Найл. — Или я могу отправиться в общежитие… — Да о чем ты вообще говоришь? — повышает голос Эрвин, и тут же жалеет об этом, кидая взгляд на второй этаж. Он надеется, что отец не проснулся из-за всего этого кипиша. — Ты время видел? Найл ищет глазами часы и охает. — Я могу пойти домой, — мямлит Мари. — или поспать на скамейке в саду. —Нет, все-таки… — встревает Найл. — У вас такой красивый сад, мне всегда хотелось жить там среди цветов… — Завалитесь, — негромко говорит Леви, но этого слова достаточно, чтобы в комнате воцарилась тишина. — Чую, мне надо свалить обратно в подземелье, чтобы вы тут определились, где дрыхнуть. Но мне слишком нравится тепленькая и большая постель. Я не буду строить из себя мученика и ныть, что отправлюсь домой. Брови Найла ползут вверх, но ему хватает мозгов, чтобы ничего не сказать. — Мари пусть отправляется в твою комнату, — командует он Эрвину. У Мари возражений нет: кажется, она наконец-то уснула. — С этим в одной комнате я спать не буду, — Леви указывает на Найла. — Незнакомцам не доверяю. Найл окидывает его оскорбленным взглядом, готовится что-то сказать. Эрвин его прерывает: — Забыл вас представить. Это Найл — мой друг из разведкорпуса, а это Леви… просто мой друг, — неуклюже заканчивает он, не зная, к какой категории причислять Леви. Его так и подмывает сказать: «Помнишь мы обсуждали план по моему внедрению в подземелье несколько месяцев назад? Так вот, тот вор, которого ты называл карликом и которого я так страстно ненавидел, теперь по сути мой парень». Ни Леви, ни Найл не говорят «Приятно познакомиться», только неприязненно смотрят друг на друга. «Да, Леви умеет к себе расположить. Интересно, откуда у него столько врагов?», — мрачно думает Эрвин. Для спального распределения остается только Эрвин. Может, сказать им о том, что отцовская спальня свободна, так как он уснул в своем кабинете? Эрвин смотрит на Леви и понимает, что об этом он промолчит. — Любишь спать на полу? — поворачивается к нему Леви. Он говорит это безо всяких эмоций, но все же в его словах чувствуется почти неуловимый подтекст. — Не приходилось, но, возможно, мне понравится, — Эрвин старается отвечать спокойно. На несколько секунд они остаются одни в комнате, все помехи исчезают. — А с какой стати Эрвину нужно спать на полу? — встревает Найл.— Эрвин тут хозяин, и… Леви смотрит на него убийственным взглядом, и Найл замолкает. — Ну тогда решили, — неловко заключает Эрвин. — Найл, подожди, пока я принесу постельное белье. Мари я потащу наверх чуть позже, следи, чтобы она случайно не заорала во сне. — Как мне за этим следить… — ворчит Найл, но Эрвин его не дослушивает, направляясь к лестнице. — Я с тобой, — слышит он голос Леви. Они медленно идут по лестнице, стараясь не скрипеть ступеньками. — Что это за цирк ты привел? — шепчет Леви. — Как будто ты в первый раз видишь пьяных подростков. — И нахуя их было к себе тащить? Ты не дом милосердия, — сердито говорит Леви. Они заходят в гостевую комнату: зажжена только лампа на прикроватной тумбочке, рядом лежит раскрытая книга. Кровать выглядит так аккуратно, словно никто на ней не лежал. Эрвин распахивает шкаф и тянется к самым высоким полкам. — Потому что было слишком поздно, потому что они были слишком пьяные, чтобы добираться самим, — объясняет он, доставая стопку простыней и пододеяльников. — Ты не мог их отправить с извозчиком? — Я не могу доверить пьяных детей какому-то неизвестному мужчине, — отрезает Эрвин. Леви поджимает губы. — А что твой отец? — Спит. Леви хмыкает. — Хороший сюрприз его ждет с утречка. — Сегодня вообще день сюрпризов, — говорит Эрвин и осекается. Нет, сейчас он об Эмиле рассказывать не будет. Он откладывает простыни с пододеяльниками в сторону и достает подушки, щупает их, проверяя, какая из них самая мягкая. Леви в это время рассматривает постельное белье, откладывая в сторону разные комплекты. Эрвин определяется с подушкой, думая, что Найл не станет жаловаться на чрезмерную твердость набивки. — Дай ему вот это, — говорит он и лениво протягивает Эрвину белье. Оно ярко-желтого цвета, испещренное веселыми глазастыми бабочками и улитками. Эрвин закатывает глаза. — Я на нем спал, когда мне было года три. На эту простыню только ноги Найла поместятся. — Жаль, — сокрушается Леви, опрокидываясь на спину. Рубашка чуть съезжает вверх, открывая голый живот. Эрвин поспешно убирает в шкаф желтое постельное белье, будто прячет ребенка, которому не положено видеть некоторые вещи. Детские воспоминания сейчас совсем некстати. Он выбирает белье светло-голубого цвета — оно самое новое в их коллекции. — Ладно, я пойду. — говорит Эрвин. — Вернусь минут через десять. — А подружку свою ты в одного по лестнице потащишь? Как-то неудобно будет держать ее на руках и идти вверх. Не хочется, чтобы ты сломал себе спину. Последняя фраза не звучит взволнованно, но опять слышится этот непонятный подтекст. Эрвин хмурится. Вдвоем действительно было бы сподручнее. Леви вскакивает с постели и идет следом за ним. Внизу снова царит сонное царство. Эрвин трогает Найла за плечо, и тот опять мгновенно разлепляет глаза. — Спасибо, — говорит он, когда Эрвин вручает ему белье с подушкой и одеялом. Он озадаченно смотрит на диван, совершенно не понимая, как подступиться к спящей Мари. Эрвин тычет в нее пальцем, безнадежно ожидая, что она проснется и согласится подниматься сама. — Принцесса не желает с тобой разговаривать, — усмехается Леви. Эрвин вздыхает. Они аккуратно поднимают ее с дивана, придерживая за плечи и талию. — Ты отвечаешь за ноги, — командует Леви, когда они подходят к лестнице. — Хорошо. Леви начинает подниматься, обхватив плечи Мари, Эрвин идет следом, держа ноги. — Спокойной ночи, — слышится жалобный голос Найла. — Спокойной ночи, — ему отвечает только Эрвин. Поднимаются они быстро, ставят Мари на ноги и тащат к комнате Эрвина. Леви придерживает ее, пока Эрвин меняет белье на кровати. — Красивое у нее платьишко, — говорит Леви. — Модный эксперт снова в деле, — тихо смеется Эрвин. — Может, в ванной поспишь? — без злобы в голосе говорит Леви. Они кладут ее на кровать. Теперь нужно принять самое трудное решение: раздевать ее или нет. — Представь ее состояние утром, когда она поймет, что с нее сняли шмотки какие-то пацаны. Я что-то не припомню, чтобы в вашем доме были женщины, — избавляет его от сомнений Леви. Эрвин вздыхает с облегчением. Он укрывает ее одеялом, отходит к двери. — Ладно, со всеми расправились. Пойдем, — зовет его Леви. Эрвин задерживается. Он будто в последний раз смотрит на Мари, уютно укутанную одеялом, будто прощается с ней, понимая, что пути назад нет, и закрывает дверь. Он принял самое трудное решение за вечер. Несмотря на их дружбу, несмотря на все, что их связывает, он не может… не хочет быть с ней. Невидимый нож перерезает веревку где-то глубоко в груди, и тяжелый камень падает вниз, крошится, пока от него ничего не остается. Он закрывает дверь. — Прости за это все, я… — начинает оправдываться Эрвин, как только они выходят в коридор. — Иди умойся сначала, потом будешь извиняться, — бурчит Леви. Эрвин покорно идет в ванную, даже не спорит. Он сам понимает, что ему нужно время побыть одному. Его отражение в зеркале нисколько не меняется: такое же лицо, такие же волосы и одежда. Но в глазах что-то загорается, и оно становится ярче, когда он вспоминает слова Леви. «Любишь спать на полу?» До бала Эрвин мечтал, что они проведут эту ночь вместе, но теперь… после всего, что случилось за этот вечер, он понимает, что не заслуживает даже коснуться Леви. «Я буду честным, — решает он. — Как бы ни хотелось соврать и получить то, что я хочу». Он срывает с себя праздничные одежды, сдирает рубашку, как прилипшую грязь. От фрака все еще разит алкоголем и духами Мари. Завтра же он постирает все вещи и спрячет в самую глубину шкафа. Они стали той его частью, которую лучше поскорее забыть. Душ он делает намеренно холодным, дрожит под ледяными струями, изо всех сил вымывает средство для укладки из волос. Он трогает свое тело, прикосновениями пытается понять, что с ним не так. Может, через пальцы оно сообщит ему свою волю. Его желания остаются темными, они не заходят дальше поцелуев и прикосновений. Эрвин приказывает им остаться в темноте, наказывает их за то, что они вообще имеют право появляться. Возможно, им навсегда придется остаться неудовлетворенными из-за того, что месяцами он не мог определиться, кого выбрать. Можно во всем обвинить Мари, но это будет отвратительно: виновата девушка, это в ней горит источник соблазна, а безвольный Эрвин летит на него мотыльком. Вина лежит на нем, это он не мог себя контролировать. Эрвин вытирается полотенцем, еще раз вспоминая свое поведение на балу. Как он мог так быстро забыть о Леви, отдаться своим давним и непонятным чувствам к Мари? Леви был так близко — всего несколько километров, но Эрвин словно шагнул за другую стену, спрятался за ней от него. Эрвин снова смотрит на свое отражение: взлохмаченные светлые волосы, дрожащие от холода губы и наполненные страхом глаза. В спальне его ждет Леви, но он не может двинуться, оттягивает момент, когда нужно надеть пижаму и выбраться наружу. Эрвин не может понять природу своего страха: сначала был уверен, что он произрастает из неизбежности наказания со стороны Леви, но теперь начинает догадывается, что есть что-то еще, что не лежит на поверхности. Он медленно поворачивается, оцепеневшими руками берет висящую на крючке пижаму. Сколько он еще будет оттягивать столкновение лицом к лицу с Леви? Пока не поймет, что его гложет? Учитывая его способность анализировать свои чувства, это может затянуться на долгие годы. Эрвин резкими движениями вытирает волосы, старается разогнать туман вокруг своих мыслей. Он должен понять, должен разобраться в себе, пока он не вернется к Леви. Иначе он не сможет посмотреть ему в глаза, иначе его страх так и останется холодной влагой на коже. Он закрывает глаза и возвращается к изначальной точке: потасовке в подземелье вместе с Гансом, встречам на ярмарке, их ярости и неприязни друг к другу. Уже тогда эти желания, которые он отказывался признавать, жили в нем, пустили корни в укромном месте, где Эрвин не мог до них добраться. Они росли глубже и глубже, пока не заявили себе, пока их стебли и цветы не выбрались наружу в том поцелуе в пещере. Может, он тогда не отступил, потому что почва внутри была усеяна семенами этих цветов, потому что другие побеги появлялись один за другим. Потому что они источали запах Леви. Сколько раз он тянулся, чтобы вырвать эти желания с корнем? Сколько раз он сбегал, привлеченный запахом других цветов? Эрвин стоит перед зеркалом, обнаженный и содрогающийся от холода. Он может стоять здесь вечно, пока не упадет на гладкий пол от потери сознания. Краем глаза он видит дверь, закрытую за замок. У него возникает желание выбежать голым, проскользить по коридору мокрыми ногами и ворваться в гостевую спальню, встречая удивленный взгляд Леви. Больше не прятаться, подать себя в самом уязвимом виде — как он давно хотел сделать. Он вытягивает страх из глубин, придает ему форму, и все становится ясно: Леви слишком опасен. И дело вовсе не в ножах, воровстве и жестоком обращении. Если Эрвин отдастся ему, забудет обо всем, что его сдерживало… кто знает, что может случиться. Плотные оковы, которые он чувствовал с самого начала, сомкнутся, и Эрвин не сможет смотреть ни на кого другого, кроме Леви. И этого желания, самого страстного, он боится больше всего. Эрвин надевает пижаму — тонкую броню, взмахивает мокрыми волосами, поворачивает ручку и выходит в коридор — покидает тюремную камеру, и с каждым мгновением ему становится легче. Может, ничего и не случится. Может, Леви не простит его, когда узнает правду, и выгонит его восвояси. Утром Эрвин проснется — а его и след простыл. Но врать Эрвин не будет, нужно растворить призраков прошлого в правде, пока оковы между ними не сомкнулись навечно. Навечно. Странно думать об этом слове в пятнадцать лет. Но благодаря загадочной связи между ним и Леви, до сих пор остававшейся в тени, Эрвин верит в это «навечно». Поверит ли в него Леви? В гостевой комнате тепло: горит камин, поленья тихонько потрескивают. Леви сидит на кровати с книжкой на коленях. Он кидает на Эрвина оценивающий взгляд. — Ты бледный как простыня. Обтирался снегом вместо того, чтобы мыться под душем? Эрвин кисло улыбается. — Долго стоял под холодной водой. Нужно было прийти в себя. Леви не говорит «Иди сюда, я тебя погрею». Леви ждет чего-то, это заметно по его вцепившемся в обложку книги пальцам, по напряженным коленям. Эрвин берет из шкафа белье, начинает его расстилать у подножья кровати. — И что ты делаешь? Эрвин замирает с простыней. — Устраиваю себе спальное место. — Чем тебе это не нравится? — он указывает кивком на кровать. — Но ты же сказал… Леви закатывает глаза. — А что мне надо было говорить перед ними? Расползайтесь как хотите, а мы с Эрвином будет спать на одной койке? Эрвин невольно улыбается. — Я бы даже хотел увидеть их реакцию. — Да уж, — фыркает Леви. — Дружок бы твой только глаза вылупил, а Мари начала бы нести какой-то бред вроде «А я сошью вам постельные чепчики». Эрвин почти смеется по весь голос. Это слишком похожее описание пьяной Мари. — Так что прекращай заниматься ерундой и иди сюда, — приказывает Леви. Он убирает книгу на столик, аккуратно ее закрывая, пододвигается ближе к краю кровати. Это все может быть шуткой: Эрвин представляет, как он ложится на постель, Леви безразлично смотрит на него, а потом разражается смехом. «Я же сказал, что ты будешь спать на полу. Хочешь понять, как я жил в детстве? Ложись на голые доски и пытайся уснуть. Хотя тебе будет легче — никто не захочет тебя убить, пока ты будешь спать». Эрвин поеживается. Он оставляет постельное белье на полу (на всякий случай) и ложится рядом с Леви. Пространство между ними остается широкое: сюда бы спокойно легла Мари или даже Найл. Эрвину так комфортнее — можно будет быстро сползти на пол, если Леви сильно разозлится после его признания. Эрвин решает не терять времени. — Я не был с тобой честен. — его голос дрожит. — Мари… я относился к ней не совсем как к подруге. Я хотел избавиться от этих чувств, но они никуда не желали исчезать. Даже… даже после того, как я встретил тебя. Я метался между вами, убеждая себя, что когда встречу кого-нибудь из вас в следующий раз, то пойму и сделаю выбор. Но у каждого из вас были свои соблазны, совершенно разные. Он переводит дыхание, быстро продолжает: — Сегодня я понял, что… нельзя вас обманывать. Ни тебя, ни ее. Я вернулся с бала, увидел тебя и осознал… — Эрвин сомневается, что сможет продолжить, — что с тобой я чувствую себя так, как ни с кем другим. Чувствую себя самим собой: не старым другом, не одноклассником, не случайным любовником. Нет никаких ролей, есть только я. Пусть я и выпускаю наружу лишь некоторые части в твоем присутствии, но они самые искренние. Выпускаю то, чего я не могу позволить с другими. Он опять переводит дыхание, хочет закончить до того, как Леви обрушит на него поток слов. — Я знаю, что это выглядит так, будто между вами был какой-то конкурс. Но поверь, это не так. Иногда я… не мог себя контролировать. Я сомневался в себе, сомневался в тебе, не знал, можно ли тебе доверять. Да и кому я вообще когда-то доверял? — заканчивает он. Неожиданная мысль приходит в голову, воплощается в виде портрета светловолосой женщины в яркой шали, который висит у них в гостиной и на который Эрвин почти никогда старается не смотреть. Может ли он доверять кому-то, если один из самых важных людей в его жизни покинул его еще до того, как он успел осознать себя? Сблизиться с кем-то — значит, смириться с перспективой когда-то его потерять. Выбрать кого-то — значит, признать, что тебя ждет боль расставания. Но Эрвин не рассказывает о своих догадках вслух, иначе это будет выглядеть так, словно он давит на жалость. — В общем, если ты меня прогонишь на пол, я не обижусь, — неуклюже говорит он. Леви лежит неподвижно, смотрит на Эрвина, почти не моргая. Никаких эмоций — только наблюдение. — Надеюсь, ты не обесчестил бедную девушку? — подает он голос после некоторого времени. Видно, что он долго подбирал не слишком грубые слова. Эрвин краснеет. — Нет, ты что… я бы… даже несмотря на все мои желания, я не стал бы. С девушками это… по-другому. — Ну да, трудно будет жить с дитем на руках в пятнадцать лет, — безжалостно говорит Леви. Эрвин ерзает, совершенно не желая затрагивать эту тему. Он терпеливо ждет ответа. — Есть что еще сказать? — Нет, — качает головой Эрвин. Леви встает, подходит к шкафу. Он достает оттуда что-то, ложится на кровать и кладет это что-то между ними. Он замирает, глядя на Эрвина. — Чего ждать, раз ты выбрал меня? Сначала Эрвин ничего не понимает. Он отупело смотрит на белый прямоугольник полотенца между ними, ждет, что Леви скажет что-то еще. А потом до него доходит, и рука сама тянется вперед, желание внутри затмевает все извинения, оказывается намного сильнее чувства вины. Леви оказывается быстрее — как всегда — и запускает руку под его рубашку. Он касается его жестко, запускает ногти под кожу, будто хочет что-то выцепить: кошелек из кармана пальто или часы, или резной ключ от дома. Он чувствует, что Леви хочет что-то проверить. Между бровей Леви залегает морщинка, дыхание становится неровным. Он закрывает глаза, его рука ползет по торсу Эрвина, царапая его ногтями. Эрвин терпеливо ждет, никак не показывая, что ему больно. По коже скользят ногти-кинжалы, наказывая его, выражая то, что Леви не передает словами. Эрвину приходится только угадывать: злость ли это от недавних признаний, отчаяние от того, что он снова лежит рядом с тем, кого раньше ненавидел, или это просто способ Леви высказать свои самые потаенные чувства. — Я не твой враг, — шепчет Эрвин. Леви распахивает глаза, в них отражается удивление. — Я знаю. Дело не в этом. Мне нужно было проверить, не враг ли я самому себе. Эрвин не успевает задуматься над этой фразой: Леви убирает когти, касания становятся нежными и одновременно требовательными. Эрвин понимает, что наступает его очередь, что ему позволено сделать то же самое. Он приподнимает ткань рубашки, касается его осторожно, гладит живот так, будто ищет ловушки, будто ждет, что в любое мгновение гладкая кожа может покрыться лезвиями. В прикосновениях Леви чувствовалась злость, в движениях Эрвина же ощущается страх: он боится и себя самого, и того, кто лежит рядом с ним. Пока они только проверяют территорию, но скоро, Эрвин знает, они переступят черту. Исследование длится недолго: Леви притягивает Эрвина к себе за рубашку, их бедра соприкасаются, и желание освободиться от лишних препятствий становится слишком очевидным. Леви дергает его вверх, снимает с него рубашку, и Эрвин повторяет его движения, раздевает его, ощущая, как по коже пробегают мурашки. Они снова ложатся рядом, сокращая расстояние между друг другом до нескольких сантимертов. Объятий пока достаточно, пока достаточно только горячей кожи и пальцев, ползущих по позвоночнику, поглаживающих лопатки и дотягивающихся до шеи. Рука Леви спускается ниже, ложится на поясницу Эрвина и притягивает его еще ближе — чтобы он почувствовал, что Леви готов, что Эрвину можно сделать то же самое и двигаться навстречу. И он кладет руку на поясницу Леви и аккуратно стягивает пижамные штаны. Леви делает то же самое, но делает это гораздо более резко, и Эрвин весь сжимается, чувствуя себя уязвимым, как никогда раньше. Леви не теряет времени, не собирается с духом, не ощупывает осторожно кожу вокруг, а обхватывает его, смыкая пальцы вокруг. Эрвин зажмуривает глаза, забывает про все свое тело, кроме одной точки. — Ты… прямолинейный, как всегда, — Эрвин цепляется за слова, собирает в них остатки разума. — Я не люблю терять время, когда его и так осталось мало, — почти раздраженно шепчет он. — Хватит болтать. Эрвин понимает его намек и тянется вперед с закрытыми глазами. Ему нельзя видеть, что он творит, иначе он просто взорвется на месте. В конце концов он натыкается на желанное место. У Эрвина вырывается вздох удовольствия, но Леви его интерпретирует по-своему: — Думал, что я во всех местах маленького размера? В этот раз Эрвину кажется, что слова лишние, что черта, за которой им все еще нужна связная речь, уже пройдена. Эрвин рад, что сталкивается с этим не первый раз: в его движениях и так сквозит неловкость, а как бы он себя вел, если бы у него совсем не имелось опыта? Эрвин прислушивается к дыханию Леви, к его малейшим движениям. — Выше, — стонет Леви, и Эрвин делает так, как ему говорят. Ему сложно концентрироваться, потому что Леви повторяет ритм, вторит движениям Эрвина в своей ладони. Пока только Леви дает четкие инструкции. Эрвин не знает, что сказать, ему достаточно того, что Леви делает без всяких указаний. Он не сможет сказать ничего вслух, нет, пусть все требования останутся за его сомкнутыми губами. Эрвин ускоряет темп, и Леви стонет, извивается, путаясь ногами в откинутом одеяле. Эрвин открывает рот и не выдерживает: — Сожми крепче, — шепчет он, сгорая от стыда. Леви вздрагивает и тут же его слушается. «Неужели это так просто? Неужели я могу отдавать ему приказы, и он не будет мне противиться?» — в исступлении думает он, но мысли ускользают так же быстро, как и пришли. Они касаются лбами, Эрвин слышит свои стоны издалека, не знает, слышно ли их за пределами комнаты. Внезапно Леви убирает руку. Эрвин останавливается. Его охватывает паника: неужели он сделал что-то не так? Леви пододвигается, делает так, чтобы они коснулись друг друга, чтобы они двигались, не касаясь друг друга руками. Эрвин охает от неожиданности, делает невольный толчок вперед — с его губ срывается стон, слишком громкий в ночной тишине. Он не чувствует себя виноватым: Леви тоже не может сдержаться, почти вскрикивает, двигаясь вперед и назад. Он хватается липкими пальцами за плечо Леви, как за опору, ощущает, как они скользят навстречу друг другу. Леви кладет ладонь ему на шею, словно боится упасть, сжимает ее до боли. Они почти соприкасаются губами, остается только дыхание и движение. Эрвину становится так хорошо, что он снова ощущает стыд: ему кажется, что они делают что-то запрещенное, что он не имеет права так себя чувствовать… Особенно с Леви. Между ними все еще остается барьер, и если Эрвин позволит ему разрушиться, то ему будет некуда бежать: Леви поймает его везде, где бы он ни был, и Эрвин не сможет защититься: ни словами, ни кулаками. Но стена ломается, кирпичики рушатся с каждым движением. Эрвин замедляется и зажмуривает глаза. Если он сейчас посмотрит на Леви, если будет повторять его ритм… — Не уходи, — в голосе Леви слышится мольба — отчаянная, горячая. Эрвин никогда не слышал, чтобы он просил о чем-то таким голосом. Эрвин открывает глаза. Скрываться — это конек Леви, избегать Эрвина месяцами, но теперь в этой роли выступает не он. Эрвин разглядывает его лицо: полуприкрытые веки, щеки раскраснелись, на губах блестит слюна. Леви цепляется за его шею, ускоряет ритм, и Эрвин не может убежать, он следует за ним, разрушает стену до самого основания, и все остатки противоречий рушатся вместе с ней. Леви оказывается первым: его тело сводит судорогой, он буквально врезается в Эрвина, закидывает голову назад, прикусывая губу. Эрвину хочется подождать и насладиться этим видом, но Леви не желает оставаться один и неумолимым движением заставляет его сдаться. Эрвин не сопротивляется и отдает ему все добровольно — все до последней капли.

***

Дышать сложно. Он мог мчаться по подземелью, даже не запыхавшись, но сейчас чувствует, словно его ребра разбились на множество кусочков, и они ранят его изнутри, вырываясь наружу приятной болью. Леви ждет, когда придет осознание того, что он только что сделал — холодное и суровое, и оно накажет его отвращением, заставит склониться над кроватью и выблевать все осколки легких, наполнит его дурнотой и дрожью во всем теле. Он дрожит, но ему не становится плохо: он бессознательно двигается, ощущая только пот, застывающий на коже. Его мозг соображает слишком быстро, и несмотря на недостаток дыхания, он вскакивает с кровати, сворачивает лежащее между ними полотенце, подтягивает штаны и ускользает из комнаты, стараясь не скрипеть дверью. Холодный пол в ванной обжигает ступни. Он все еще не может понять, как это все произошло. Без едкой тошноты, без дрожи в теле, без образов перед глазами, где тени пляшут на стене, где он может только смотреть и ничего не может сделать. Леви кладет полотенце в раковину, включает воду и усиленно моет его с мылом. Он не чувствует омерзения, касаясь мокрой ткани, но желание замести следы его беспокоит. «Сложно отказаться от привычек», — успокаивает себя он. Леви проклинает себя за то, что он оставил Эрвина одного. Он противоречит самому себе, тому человеку, который еще несколько минут назад просил Эрвина не уходить. «Предатель», — думает он, смотря в зеркало на свое лицо. Оно его удивляет: строгие линии смягчаются, в серых глазах нет ни намека на ледяное спокойствие. Ему не нравится это лицо. «Предатель», — снова думает он, но в этот раз это слово касается не его. Злость на изменения в его лице перетекает во что-то другое: как Эрвин смог превратить его в слабака, который молит о том, чтобы тот остался рядом с ним? Он ожидал совсем другого: контроля, удовлетворения от того, что он заставил Эрвина стонать и отчаянно желать его. Но в результате Леви сам оказался в ловушке. И он позволил себе вести себя так с человеком, который только что признался ему в том, что до недавнего момента не мог сделать выбор между ним и этой девчонкой? Леви помнит, что он не хотел ничего говорить в ответ, хотел наглядно показать, что ждет Эрвина, если он окончательно остановит свой выбор на Леви. От этого ему становится гадко. Завоевать Эрвина в постели — этого он желал? Он хотел быть грубым и сначала у него даже получалось: он выпустил когти, показал свою власть над Эрвином, хотел ранить его, а потом заставить кончить от его грубых прикосновений. Но все пошло не по плану. Он чувствует бессилие. Неужели Эрвин обладает какими-то волшебными способностями обращать его жестокость в отчаянное желание? Неужели привычные оковы контроля тают, оставляя только жаждущее тело, когда Леви находится с ним? И это признание Эрвина. Леви должен ощущать злость, но она тоже растворяется, когда он вспоминает его слова: «С тобой я чувствую себя так, как ни с кем другим. Чувствую себя самим собой: не старым другом, не одноклассником, не случайным любовником. Нет никаких ролей, есть только я». Разве у него есть достаточно времени, чтобы злиться? Он живет взаймы каждый день, откладывает свою смерть с помощью ножей и ловких движений. Разве он может поддаваться детским обидам на Эрвина, который все эти месяцы усиленно пытался принять, кто он такой, и распутать клубок своих противоречий? Леви выжимает полотенце, смотрит на лицо, к которому возвращается привычное спокойствие. Ему уже не раз приходилось взрослеть за считанные минуты вместо нескольких лет. И сейчас он сделает то же самое. Он возвращается в спальню, держа в руках мокрое полотенце, вешает его на стул. Эрвин уже встал с кровати, переоделся в другую пижаму. Он стоит рядом с окном, застегивая пуговицы на рубашке. В полумраке выражение его лица не разглядеть, а подходить ближе Леви пока не хочет. Все могло быть проще: Леви остался бы с ним в постели, они бы обнимались, тяжело дыша, и целовались, ни о чем не задумываясь. Но вместо этого Леви сбежал. Леви садится в кресло рядом с камином. Эрвин вздрагивает, будто только что замечает его присутствие. Его рука замирает на последней пуговице воротника. — Я… — начинает он. — Думаешь, я имею право что-то от тебя требовать? — перебивает его Леви. — Ты только пару месяцев назад понял, что хочешь не только девочек. Эрвин опускает голову. — Я не заслуживаю такого отношения, — тихо говорит он. — Давай обойдемся без самобичевания, — морщится Леви. — Не строй из себя мученика — мы только что кончили вместе. Или ты уже жалеешь об этом и хочешь сбежать в свою комнату к девчонке, чтобы сравнить, с кем лучше трахаться? Эрвин поворачивает голову, смотрит на него яростным взглядом. — Я сказал, что хочу быть только с тобой. Мне не нужно ничего сравнивать. — Ты вообще когда-нибудь ебался с девушками? — спрашивает Леви с насмешкой в голосе. — Пока не попробуешь, не узнаешь. Он же обещал себе не быть злым. Но, как он уже убедился, от старых привычек отказаться сложно. — Дело не в девушках или парнях, — говорит Эрвин. — Дело в тебе. — И что же во мне такого волшебного? Эрвин молчит. — Что, я уже заставил тебя передумать? Вспомнил, что я только в постели такой послушный? К его удивлению, Эрвин улыбается. — Я бы подумал, что тебя подменили, если бы ты после моего признания простил меня и погладил по головке. Знаешь… я скучал по нашим перепалкам. Меня это возбуждает больше, чем всякие сентиментальности, — признается он, делая шаг вперед. У Леви спирает дыхание. Опять он добился противоположного эффекта. С этим подонком ничего нельзя предсказать. — Мне не хочется тратить время на ревность, — слова сами срываются с языка Леви. — Я не знаю, что со мной может случиться завтра. Эрвин оказывается рядом быстрее, чем Леви успевает сообразить, что сказать дальше. Он опускается на кресло, седлает Леви, и тот тяжело вздыхает под его весом. — Если ты хочешь переломать мне все кости, то предлагаю лучше подраться, — говорит Леви, еле дыша. — Успеем еще. Сейчас мы перебудим весь дом, — шепчет Эрвин ему на ухо. — Я привык не издавать ни звука. — Сегодня твои привычки тебя подводят, — усмехается Эрвин. «Да, — думает Леви. — С тобой все мои привычки сходят на нет». Они целуются — долго, медленно, пока Леви не скидывает Эрвина на пол. Тот вздыхает от боли, а Леви посмеивается. — Забыл, какой я сильный? — Твои размеры очень обманчивые, — ухмыляется Эрвин, растягиваясь на своей импровизированной кровати на полу. Теперь Леви садится сверху, и они снова целуются, пока у них не начинают болеть губы. Леви ложится рядом — уставший и довольный. — Думаю, на сегодня хватит. Вдобавок, — он заминается. — Я не готов… — Можешь не объяснять, — прерывает его Эрвин. — Я хочу сделать это не в тихом доме, а там, где можно… не сдерживаться. — Тогда тебе придется спуститься ко мне. — Ты же знаешь, что я обязательно приду, — говорит Эрвин, целуя его в шею. — Следующая суббота? — Да. Они лежат, обнявшись, и Леви чувствует, как хватка Эрвина ослабевает, а дыхание выравнивается. Леви знает, что не уснет. Эрвин лежит к нему лицом, его рот слегка приоткрыт, правая рука лежит под щекой, будто ему мало одной подушки. Левая лежит на пояснице Леви, приятно придавливая его к полу. Леви не хочет пропустить рассвет — увидеть не лампы, которые медленно загораются на улицах, а настоящее солнце, распугивающее ночную тьму и наполняющее прямоугольные окна розовым светом. Он не знает, когда в следующий раз сможет его увидеть.