Su única e irrepetible

      Когда Уэнсдей улыбается, Энид каждый раз заново влюбляется в нее. Она прикасается пальцами к чужим губам, счастливо улыбаясь в ответ, и все кажется сном, от которого женщина точно не хочет просыпаться. Сердце едва успевает биться, судорожно дрожа в грудной клетке, потому что Уэнсдей, черт возьми, улыбается ей каждый чертов раз, прежде чем поцеловать. Потому что она смотрит так нежно и клянется в любви на других языках.       «Любовь живет три года» — когда-то услышала Энид. И отчего-то верила в это, пока не встретила Уэнсдей Аддамс. Потому что когда она впервые поцеловала тогда еще просто соседку, но уже невесту, она поняла, что будет любить ее всю оставшуюся вечность. И она по-прежнему так неприлично, так отчаянно влюблена в нее последние десять лет, что хочется вырвать руки тому, кто это когда-то написал.       — Я убью ради тебя. Я умру ради тебя.        Уэнсдей шепчет, обнимая свою жену, и Энид тает в чужих руках, как карамель, потому что это самое искренне признание в любви, на которое только способны Аддамсы. И Энид, снова и снова, с ужасающей ясностью осознает одну простую истину.       Она, черт возьми, по уши влюблена в Аддамс.       —Моя жена, — улыбается Энид, рассматривая кольцо.       Ей чертовски повезло с Уэнсдей. Поэтому она носит имя семьи Аддамс с неисполнимой гордостью. Это как клеймо, в который раз доказывающее всем, что Уэнсдей ее — несравнимая, восхитительно невероятная, безусловно любимая — жена. Всем, включая саму Энид. Потому что порой, когда взращенные матерью комплексы поднимают голову, мучая ее, она смотрит на кольцо, чтобы заново понимать что даже сама смерть не снимет его с нее. Это ее личный оберег. Ее личное признание всему миру, что она, наконец-то, обрела семью, в которой ее любят.       Поэтому, когда родители спустя столько лет снова хотят встретиться, Энид не находит сначала слов, только неловко хмурится, рассматривая короткое письмо. Даже не звонок. Просто несколько строчек. Что-то о сожалении, о любви к дочери и просьба дать шанс все исправить. Уэнсдей мягко касается плеч и, тяжело выдыхая, цедит:       — Спустя столько лет.       Энид поворачивается к ней и, кажется, выглядит совсем плохо, поэтому женщина тут же прижимает ее к себе, крепко обнимая за плечи.       — Ты имеешь полное право отказать им.       Энид только качает головой. Она должна дать им шанс. Хотя бы попробовать. Она больше не та маленькая девочка, которая не могла им противостоять. У нее за плечами теперь собственная семья и Уэнсдей, стоящая всегда рядом.       — Пускай, я больше их не боюсь, — улыбается Энид и довольно мурчит, когда холодная ладонь ложится ей на щеку. Она довольно прижимается к ней, касаясь губами тонкого запястья. Уэнсдей довольно улыбается на это и, склонившись над ней, целует.       — Тогда устроим им идеальный прием, пусть обзавидуются твоей судьбе, — тихо обещает она, и Энид знает, что та не лжет.       Дверь тихо скрипит, и Лиссандра аккуратно заглядывает в кабинет. Уэнсдей лениво отрывается от Энид и нежно улыбается дочери.       — Что-то случилось raggio?.       — Не могу уснуть.       — Ох, mon mois, пойдем, mamma прочитает тебе сказку, — ласково произносит Энид. Уэнсдей кивает, коротко целуя ее, прежде чем направиться к дочери. Лиссандра улыбается, когда Уэнсдей поднимает ее на руки, направляясь к двери.       — А mère? — явно возмущена девочка, на что Уэнсдей только смеется и смотрит с легкой ухмылкой на Энид.       — Она права, amore mio. Какие сказки без тебя.       Энид только поднимает руки в знак поражения. Ей не хочется сейчас думать о чем-то тяжелом, поэтому письмо откладывается. В конце концов, прочитать дочери сказку куда более важно. Лисса спорит с Уэнсдей о сказке, пока они поднимаются наверх, и в итоге выбор ложится на Энид. Они снова читают Шарля Перро по ролям, пока девочка не засыпает где-то на втором рассказе. Энид откладывает книгу, с самой широкой улыбкой наблюдая за тем, как аккуратно Уэнсдей укрывает дочь. Сердце начинает болеть от переполняющей нежности, и все дурные мысли окончательно оставляют ее. Просто потому что ее девочки сейчас в полном порядке. Просто потому что Энид знает, что никому не позволит разрушить это.

***

      — Мы вернемся через час, il mio raggio di sole. Сможешь не устроить хаос? — Энид застает лишь часть разговора, если судить по серьезности дочери, для обычной просьбы.       — Как скажешь, mamma, — послушно кивает Лисса, и забавно хмурится, с чересчур серьезным взглядом, отчего черные, явно материнские, глаза темнеют еще больше.       — Всего час, Lune, она не ты, чтобы стоило беспокоиться, — улыбается Энид и мягко треплет дочь по волосам, отчего маска серьезности спадает, и она льнет ближе к руке. Уэнсдей на это только усмехается.       — Lei siamo entrambi, tesoro. Ci vuole un occhio e un occhio, — ухмылка растягивается в нежную улыбку, которой Уэнсдей одаривает их обеих.       — Как скажешь, — смеется Энид, — Nous t'aimons, mon petit mois.       — Я вас больше! — искренне улыбается она, обнимая их обеих       Когда они приезжают на вокзал, Энид практически не успевает накрутить себя, вполне успешно сосредотачиваясь только на холодной руке жены. Уэнсдей еще в начале пути взяла ее за руку, отвлекая обсуждением скорой поездки в родовое поместье Аддамсов. Поэтому вся дорога проходит в относительном спокойствии. И только выбираясь из машины, Энид осознала, что она, вообще-то, встречается с родителями. Уэнсдей практически тут же улавливает настроение и берет ее под руку.       — Я рядом, il mio sole.       Энид благодарно улыбается, с легким разочарованием наблюдая за тем, как маска холода снова ложится на тонкие черты лица Уэнсдей, скрывая всю искренность, на которую женщина не скупится дома. Поэтому она мягко целует ее, улавливая легкую улыбку, и последние остатки волнения испаряются. Теперь она точно готова.       Мама заметно постарела с их последней встречи, а вот отец выглядел все так же, только разве что поседел. Они останавливаются в двух вежливых шагах друг от друга. Никто из них так и не решается нарушить молчание, поэтому это делает Уэнсдей в своем обычном стиле.       — Полагаю, у вас были веские причины не навещать Энид столько времени.       — Это тебя точно не касается, — огрызается Эстер, кривя губы. Уэнсдей поджимает губы, явно собираясь воспользоваться своим навыком мастерского оскорбления людей, но ее опережает Энид.       — Она моя жена, — холодно отрезает женщина, без тени страха глядя на мать. — И моя семья. Все, что касается меня, касается и ее. Хочешь помириться — прими это уже.       — Мы действительно хотим помириться, Энид, — вмешивается отец, останавливает Эстер и аккуратно улыбается. — Но, в любом случае, этот разговор стоит оставить на потом.       Энид кивает — сейчас и правда не время, да и Уэнсдей нужно явно успокоиться, потому что она сейчас прожжет дыру в ее матери. Впрочем, та, явно не ощущая исходящей опасности от Аддамс, отвечает ей не менее грубым взглядом.       Тяжелая тишина плотной пеленой висит в салоне, сопровождаемая только немой войной матери и Уэнсдей. Энид берет жену за руку, привлекая ее внимание. — Et où est ton extrait tant vanté? — Elle est venue ici à cause de Muray. — Laisse-moi être une fille maltraitée, chérie.       Уэнсдей кивает и отводит взгляд, полностью переключаясь на созерцание пейзажа за окном.       — Изучила новый язык, дорогая? — улыбается отец, и Энид благодарно улыбается ему в ответ. — Французский, если я правильно уловил.       — Да, все Аддамсы знают его, так что приходилось не отставать.       — И ты прекрасно справилась, — отзывается Уэнсдей, отчего Энид ей ласково улыбается. — Всего полгода, и даже акцента не слышно.       — Ты всегда схватывала все на лету. Я рад за тебя, — кивает мужчина, мягко глядя на нее.       — Спасибо, папа.       Они снова обменялись улыбками, и молчание перестало быть таким тяжелым. Энид даже начала любоваться пролетающим мимо пейзажем, успокоенная хрупким миром и тем, что ладонь Уэнсдей продолжала лежать у нее на колене. Даже рядом с родителями это успокаивало, будто хорошая доза транквилизаторов. Когда до дома оставалось всего минут десять, Уэнсдей тихо произнесла.       — Non sanno di Lissandra.       — Да, я только хотела сказать, — кивает Энид и выпрямляется, складывая ладони в замок. — Мам, папа, прежде чем мы приедем, я должна сообщить еще одну новость.       — Да, — мужчина явно воодушевился, хотя мать все еще выглядела в крайней степени оскорбленной.       — У нас есть дочь.       В следующую секунду Уэнсдей хищно ухмыляется, потому что увидеть такое откровенное удивление на лицах Синклеров было сплошным удовольствием.