Su única e irrepetible

      Уэнсдей искренне ненавидела всего две вещи.       Первая была довольно легко решаемой — Энид всё ещё была Синклер. Это было неприятно, немного обидно, и в основном практически не мешало. Если не учитывать то, что вся сущность Уэнсдей буквально требовала присвоить девушку себе. Да, чисто технически они даже не были в отношениях, и да, чисто технически Уэнсдей перескакивала практически целый этап в их точно не отношениях, но она была Аддамс. Аддамсы никогда не ждут, они приходят и получают.       Но терпение Уэнсдей всё-таки имела. Плохое, едва ощутимое, но терпение. Позволяя отношениям развиться достаточно постепенно, чтобы не спугнуть Синклер. Она впустила её в семью, впустила в личное пространство, позволила залезть в сердце и обосноваться там достаточно крепко, чтобы даже смерть не вытащила. И Энид, к счастью, отвечала полнейшей взаимностью, что не могло не радовать.       Из чего соответственно вытекала вторая проблема.       Вторая проблема была более насущной — Уэнсдей на дух не переносила стаю Энид. Эта кучка самодовольных болванов во главе с истеричной матерью буквально портили кровь Энид, которая в таком кошмаре умудрилась вырасти самым прекрасным человеком, которого только знала Уэнсдей. В каждом поле сорняков есть цветок, — говорила мама, и Уэнсдей теперь понимала о чем та говорила. И после чуть более близкого знакомства с ними Аддамс только больше удостоверилась.       Стая Энид была самой отвратительной семьей, которую только она знала.       Уэнсдей была готова вырезать их всех, только по одному ее слову. Но Энид продолжала настаивать на том, что всё хорошо. Притворялась, будто её не ранит их отношение, будто ей плевать на то, что собственная стая бросает её, даже после обращения. Она спокойно терпела выходки матери и даже умудрялась ей улыбаться. И уверяла, что всё хорошо, хотя сама пряталась от них на родительских выходных, и едва подбирались каникулы, отказывалась ехать домой, под предлогом занятости учебой. Уэнсдей только прятала под кроватью набор серебряных ножей, просто на всякий случай, и забирала девушку с собой в поместье. Уэнсдей могла вырезать ее стаю, но Энид притворялась, что всё хорошо, поэтому она просто оставалась рядом с ней. И это кажется помогало не хуже.       Пока однажды две эти проблемы не сложились в флеш-рояль из невежества, идиотских поступков и, вероятно, полного бесстрашия перед смертью.       Энид решили выдать замуж. Как гром среди ясного неба, ей сообщили эту — безусловно прекрасную весть. Ее мать едва дождалась восемнадцатилетия Энид, чтобы притащить этого смертника на знакомство.       Где-то здесь стоило остановиться, подумать и просто выкрасть Энид, навсегда уехав куда-то далеко, но Уэнсдей была Аддамс, и Уэнсдей отказалась терпеть. Ей практически удалось снести голову тому самодовольному, блохастому псу, который рискнул даже подумать, что подходит Энид. Его, к сожалению спасли, а Энид поставили перед фактом, либо она остается со стаей, либо её изгонят, без права на возвращение.       И Уэнсдей очень хочется вскрыть эту наглую женщину самым тупым серебряным ножом, предварительно запихав ей столько аконита в глотку, сколько поместится. Но планирование мести приходится отложить, потому что Энид плачет, и это единственное, что сейчас важно. Потому что это разрывает ей сердце, в самом неприятном смысле. Она ненавидит когда её Энид больно. Уэнсдей не говорит ни слова, забираясь к девушке на кровать, чтобы обнять. Девушка сжимает руки так сильно, что кажется вот-вот хрустнут ребра, но Уэнсдей только успокаивает её. Шепчет что-то отвлекающее, неважное. У нее не так много опыта, в том, чтобы успокаивать людей, она только знает, что Энид она сейчас нужна, а значит ей трижды наплевать на аллергию, и на неумение успокаивать. Она нужна, значит она будет рядом. Уэнсдей еще долго остается, среди безумства красок, прижимая к себе Синклер, сцеловывает чужие слезы, и обещает, что они образумятся.       — А если нет. — в голубых глазах сквозит отвратительное отчаяние, которое совсем не приносит Уэнсдей удовольствия. Это так неправильно, так ужасно, что рука сама тянется за ножом.       — Значит станешь частью моей семьи. — мягко улыбается Уэнсдей. — Мы по крайней мере не имеем привычки выдавать замуж насильно.       — Шутишь, — неуверенно отзывается Энид. Это окончательно ломает последние преграды, вырывая откуда-то изнутри всю ту нежность, что девушка носила в себе. Все её отчаянное желание присвоить себе девушку, которое она пыталась удержать.       — Никогда. — Уэнсдей наклоняется, сталкиваясь с ней лбами. — Только скажи, и я заберу тебя с собой навсегда. Я весь мир сложу к твоим ногам. — ужасающе нежно шепчет Уэнсдей, и Энид едва дышит, пытаясь уловить каждый звук чужого голоса. — Только скажи, и я сделаю для тебя абсолютно все. Я навечно принадлежу тебе, il mio sole inestinguibile.       Энид смотрит своими невыносимо голубыми глазами, и Уэнсдей ощущает, как в животе скребутся скорпионы. Это похоже на предсмертное видение, потому что Энид тянется к ней, цепляется пальцами за лацканы пиджака и замирает в каких-то нескольких сантиметрах.       — Можно?       — Я приму это за согласие. — хрипло шепчет Уэнсдей и сама пересекает Рубикон, мягко касаясь чужих губ. Энид трогательно всхлипывает, когти с треском рвут ткань пиджака, когда девушка тянет Уэнсдей на себя, не позволяя отстраниться. Аддамс, даже не задумываясь, прижимает оборотня к постели, углубляя поцелуй. Пальцы медленно забираются под свитер, касаясь обжигающе горячей кожи, отчего Энид затравленно стонет, только крепче вцепляясь в пиджак. У Энид губы на вкус как засахаренная клубника, и Аддамс впервые в восхищении от сладкого. У Энид клыки царапают ее губы, разрывая нежную кожу неловким касанием, на что Уэнсдей рычит в ответ и отчаянно грубо целует девушку, сталкиваясь зубами, сминая теплые губы с отвратительно сладким вкусом. И это совсем чуть-чуть походит на подвид наркомании.       — Я тебя никому не отдам, слышишь? Я никому больше не позволю забрать тебя. Sei il mio cuore. La mia anima. — Уэнсдей хрипло шепчет, и ведет носом по шее, жадно вдыхая чужие приторные духи. — Ti amo così tanto. — и целует истерично бьющиюся венку, жадно ловя каждый стон девушки. И они кажется сходят с ума, и Уэнсдей находит это чрезвычайно приятным.       Они до самого утра остаются рядом. Энид прячется в ее руках и пальцами вырисовывает только ей известные созвездия на едва заметных веснушках Уэнсдей.       Они не разговаривают, просто наконец добираются друг до друга, не скованные условностями. Касаются друг друга, до смешного нежно и трепетно. Изучают так внимательно, словно заново узнают.       Они не думают о завтра. Сейчас важно путаться пальцами в чужих волосах и целоваться, чтобы потом любоваться смазанными следами помады на коже, и губах. Энид нежно касается уже затянувшейся ранки, на что Аддамс только усмехается и притягивает девушку для нового поцелуя.       Когда солнце встаёт, им приходится оторваться друг от друга. Потому что есть еще несколько важных дел. Потому что Уэнсдей уже знает, что Энид вернется обратно. И Энид знает, что Уэнсдей будет ждать ее здесь.

***

      Двор уже пару дней пустовал, после того как большинство учеников разъехались по домам. Поэтому было сложно не заметить семью, мать с отцом, сидели на одной скамеек, пока её братья носились по всему двору. Едва заметив её, родители вскочили, и даже отсюда Энид почуяла явно болезненную гордость матери.       — Рада, что ты образумилась, — победно усмехается мать, горделиво вскидывая голову. — Джером прекрасная пара, вот увидишь…       — Я отказываюсь. — отрезает Энид прежде, чем женщина успевает договорить. — Я не пойду замуж за него или за любого другого. У меня уже есть пара.       Злость остро кипит внутри. Энид хочется кричать, но ее хватает только на утробное рычание. Ей сложно даже в глаза матери смотреть. Потому что если она это сделает, то черт, Уэнсдей с горящими глазами будет расчехлять ножи.       — Ты хоть осознаешь, что только что сказала? — рычит Эстер и оглядывается на мужа в поисках поддержки. Тот лишь заметно хмурится, сжимая челюсть. — Ты лишишься стаи, своей семьи, и ради чего, — истерично вскрикивает она, — ради какой-то девки. Ты совсем сошла с ума.       — Да. Мама. — Энид смотрит с неожиданной злостью, отчего женщина отшатывается, хватаясь за грудь. Когти вылезают не осознано, с глухим скрежетом, вонзаясь в деревянную спинку скамейки. — Я сошла с ума. — опасно скалится она, демонстрируя клыки, отчего братья начинают шептаться, прячась за спинами родителей. — Думаешь, я побегу за первого встречного, лишь потому что ты так сказала? Или брошу школу ради твоих амбиций? Или брошу Уэнсдей, единственного человека, который любил меня, не оглядываясь ни на что? Если ты правда так думаешь, то единственный кто здесь сошел с ума, это — ты.       Эстер рычит, оскаливаясь в ответ, и широко замахиваясь, бьет Энид по щеке, оставляя неглубокие царапины. Голова начинает гудеть от удара, и Энид едва сдерживается, чтобы тут же не ответить. Потому, что ей хочется. За все прошедшие годы, за все что она сделала, оправдываясь праведностью, ей блять, хочется. Хоть раз увидеть испуганное лицо матери и перестать сдерживаться. В ней беснуется волк, жаждущий всего одного — защитить. Защитить себя. Защитить Уэнсдей. Защитить всю трижды-проклятую семью Аддамс, которая была раз в десять ближе собственной стаи.       — Жалкая, неблагодарная тварь. Ты еще пожалеешь, еще как пожалеешь. Теперь ты сама по себе. Поэтому когда твоя человеческая мразь бросит тебя, не смей даже появляться на пороге моего дома. У тебя больше нет стаи. — она не говорит. Верещит, отчаянно, исступленно, бессмысленно. Энид плевать. Энид сдерживается, чтобы не располосовать ей лицо, потому что никто не смеет называть Уэнсдей мразью.       — Как скажешь. — цедит девушка сквозь зубы и бросает последний хлесткий взгляд на мать.       Эстер разворачивается и спешно уходит со двора в сопровождении братьев Энид. Энид с хрустом выдирает когти из дерева и косится на отца, который по-прежнему стоял в нескольких шагах.       — Я устала, если ты собираешься прочитать мне лекцию, то сделай это быстро. — отрешенно обращается девушка и невольно вздрагивает, когда отец кладет ей на плечо ладонь.       — Ты уверена? — сердце неприятно колет, когда отец едва заметно улыбается. Он смотрит на нее с легкой тоской, и Энид тянет искренне извиниться перед ним за прошедшую сцену.       — Да. — но она только кивает, твердо глядя на отца.       — Береги себя, волчонок. — он улыбается, мягко сжимая плечо, и протягивает платок, прежде чем уйти. А Энид так и остается нелепо стоять посреди двора, сжимая в ладони платок, пока он не исчезает из вида, скрываясь в холле.       Она еще долго сидит во дворе, рассматривая платок и так не решаясь пойти хоть куда-то. Раны неприятно щиплет, и Энид кажется вот-вот расплачется, но в груди почему-то так звеняще пусто, что слезы отказываются течь. Кажется она все выплакала еще вчера. Кажется она вообще больше ничего не чувствует, еще чуть-чуть, и обратится в очередную дворовую статую. Интересно, все, кого изгоняли, это испытывали? Или они наоборот, были счастливы? А может им было грустно. Она до боли задирает шею, глядя в серое небо, и тяжело выдыхает, сейчас как никогда хочется почувствовать холодные ладони своей ещё даже не девушки, ради которой она вообще-то покинула стаю, так что Аддамс должна была ей как минимум свидание.       — Надо будет спросить, — задумчиво тянет Энид и вздрагивает от неожиданного тихого голоса сбоку.       — О чем? — Уэнсдей в своей обычной манере появляется из неоткуда, внимательно рассматривая девушку. Энид поворачивается к ней с усталой улыбкой.       — О том, какую фамилию теперь взять. Я уже как пару часов не Синклер. — но девушка кажется совершенно этого не замечает.       — Это она сделала, — совершенно не вопрос, опасное утверждение, за которым обычно следует месть. Уэнсдей хмурится и аккуратно берет лицо Энид в ладони, рассматривая царапины. —Le strapperò personalmente gli artigli e le farò divorare. — девушка практически рычит, оскаливаясь.       — Чем бы ты там ни угрожала, это того не стоит, — смеется Энид и улыбается Уэнсдей. Она на это только щурится, но кивает через несколько секунд раздумий.       — Пойдем, их нужно обработать.

***

      Когда царапины оказываются под пластырями, Уэнсдей мягко касается ее рук, привлекая внимание. — Ты в порядке?       — Наверно, — пожимает плечами Энид, немного неловко улыбаясь, — Странное ощущение. Быть без стаи. Но не самое плохое.       Уэнсдей кивает, и ее взгляд замирает, она явно что-то обдумывает, поэтому Энид решает ей не мешать, предпочитая разглядывать острые черты лица девушки. Она вся состоит из этих острых, тонких линий, словно кто-то нарисовал портрет, забыв добавить красок. И это ужасающе красиво, настолько, что еще с самой первой встречи она поняла, что не может отвести взгляда. Это что-то из Лавкрафта, что-то вне понимания обычных людей, что-то неизвестное, страшное, что-то опасное, настолько, что и подходить не стоит, и вообще-то должно сводить с ума, но Энид только жаждет прикоснуться. Провести самыми кончиками пальцев, едва прикасаясь к могильному холоду, ее все-таки явно безумия. Теперь между ними нет стен, и что-то вне, становится так прекрасно рядом, что ее буквально тошнит от счастья. И самое главное она смогла это защитить.       Энид бережно прикасается к лицу Уэнсдей, мягко проводя пальцами по скуле и ниже по туго натянутой мышце, грудично — ключично — какая-то там, как ей когда-то объясняла Уэнсдей, демонстрируя анатомический атлас, после чего ее опять приводили в чувство нюхательной солью. Правда сейчас Энид так глубоко на это плевать, потому что Уэнсдей наконец-то обращает на нее внимание. Потому, что Уэнсдей смотрит на неё настолько почерневшими глазами, словно девушка заглянула в бездну. Под пальцами бьется артерия, выдавая Аддамс с потрохами. И Энид тянется к черным губам, чтобы снова попробовать горький кофе и тяжелый металлический привкус крови. Уэнсдей отвечает ей тихим выдохом в губы и самым нежным поцелуем, который только знала Энид. Это так остро, так прекрасно, так необходимо, что кажется если сейчас она отодвинется, она точно умрет.       Или убьет Уэнсдей, которая первая отодвигается, на что Энид недовольно рычит.       — Я тебя точно прикончу.       — У нас есть еще одно дело, — отзывается девушка и встает, направляясь к своему столу. Еще несколько секунд она тратит на то, чтобы найти что-то в ящике, и, загадочно спрятав это за спиной, вернуться к Энид. Девушка удивленно смотрит на это, немного нервно покачивая ногой, потому что такая загадочность пугала. Как минимум. Как максимум, сердце внезапно сбилось с привычного ритма, внезапно начиная практически грохотать в груди от внезапного осознания. Уэнсдей остановилась в шаге от девушки и с обычной серьезностью посмотрела на Энид.       — Я обещала, что подарю тебе новую фамилию. Надеюсь, ты все еще не против стать Аддамс. — Уэнсдей запинается, выдыхая, и протягивает Энид маленькую шкатулку. Она дрожащими пальцами принимает шкатулку из черного дерева, бережно проводит пальцами по шероховатой поверхности, прежде чем поддеть крышку. Черный камень с тонкой прожилкой, отливающей радужным, в переплетении серебряного кольца.       — Это…       — Черный опал и белое золото. — и задумчиво кивает, — Или тебе больше нравится красное?       — Ты… — Энид хочется треснуть девушку чем-то тяжелым. — Откуда? Когда ты вообще успела? Ты хоть… хоть, понимаешь… понимаешь что ты сделала? — на смену секундной злости приходит волнение.       — Предложение. Но если уточнять, я сделала его еще вчера, и ты, насколько я помню, согласилась, — Энид кивает и снова смотрит на кольцо, так и не решаясь прикоснуться. Внутри слишком много для одного дня. Эмоции бушуют, едва давая осознать происходящее. Все кажется странным нереальным сном, и Энид начинает ощущать подступающую панику. У нее нет сил поднять взгляд на девушку. И уж точно нет сил ответить хоть что-то внятное.       — Послушай, — выдыхает Уэнсдей, садясь на корточки перед девушкой. — Я… я. То, что я вчера сказала было абсолютно серьезно. Я знаю, что я не подарок, и знаю, что могу обижать даже не понимая, но я никогда не прощу себе если потеряю тебя. Amore mio, — чересчур мягко обращается к ней Уэнсдей, и Энид наконец решается поднять на нее взгляд. Там черный океан, там всеобъемлющая любовь, там боготворение. Энид задыхается от подступающих чувств, наконец в полной мере осознавая все произошедшее.       — Я умру ради тебя. Я убью ради тебя. — шепчет Уэнсдей, и кажется Энид плачет, потому что девушка внезапно пугается. Касается ладонями щек и смотрит с таким страхом, будто Энид умирает. — Ты чего? Я тебя обидела, только скажи, и я…       Энид не дает ей закончить, хватает за ворот кофты, притягивая к себе. Поцелуй выходит смазанным, соленым от слез, но девушка ставит его на первое место среди всех. Потому что это, чёрт возьми, её ебучая помолвка с самой прекрасной девушкой на свете.       — Да, чёрт возьми тебя, Аддамс. Я очень хочу твою фамилию.

***

      Звенящая тишина остро режет по нервам, и первым отзывается отец. Он внезапно улыбается.       — Я так рад за тебя, волчонок. — с интересом наклоняется вперед, беря Энид за руку. — Уверен, она чудная девочка.       — Она убийственно прекрасный ребенок. — довольно скалится Уэнсдей, — La nostra piccola follia.       — Oui, papa, она совершенно очаровательный ребенок. Совсем как я в детстве. — Энид нежно улыбается, на что Мюррей только кивает, и его глаза заметно теплеют.       — Ты была совершенно неугомонной. С самого утра носилась вместе с братьями, и только заходило солнце, тут же засыпала, иногда даже не доходя до кровати, — Энид очаровательно краснеет, и Уэнсдей только улыбается. Потом она обязательно расспросит мужчину на предмет другого возможного компромата.       — Тебе тогда было кажется десять. — задумчиво кивает мужчина, — А малышке Аддамс?       — Восемь, — коротко бросает Уэнсдей, немного взволнованно глядя на внезапно замолчавшую Энид. Она только смотрит на отца, приоткрыв рот.       — E ' successo qualcosa, tesoro? — Уэнсдей мягко касается ее плеча, привлекая внимание жены, которая кажется поражена до глубины души.       — Je n'ai pas entendu, non? Il a appelé Lissa, la petite Addams. — взволнованно дергается Энид, немного удивленно глядя то на отца, то на ужасающе спокойную Уэнсдей.       — No, Il mio sole. Sembra che faremo amicizia con lui. — довольно отзывается она, и вежливо улыбается мужчине. — Её зовут Лиссандра. Она немного нелюдима к чужакам поначалу, но, учитывая влияние Энид, довольно быстро принимает людей, — и бросает короткий взгляд на притихшую Эстер. — Если не чувствует от них враждебности.       — Очаровательно, — натянуто улыбается та, замечая, что теперь все внимание приковано к ней. — Не терпится познакомиться.       Они с Энид на это только кивают. Энид снова начинает болтать с отцом, полностью убивая появившееся напряжение. Уэнсдей на это только улыбается, находя ладонь жены, и с удовольствием переплетает их пальцы под убийственным взглядом Эстер.       Когда они добираются до дома, время уже переваливает за полдень, и Уэнсдей недовольно морщится, выбираясь из машины. Она подает руку Энид и получает благодарную улыбку, которая определенно ярче этой отвратительной звезды в небе. Отдав короткие указания насчет багажа Демьяну, Уэнсдей снова обращает внимание на оборотней, которые остановились около машины, с интересом рассматривая дом.       — Я полагал, что это будет несколько… — задумчиво тянет Мюрей, неуверенно поводя плечами.       — Мрачнее? — улыбается Энид и смеется на смущенный кивок. — Lune доверила выбор дома мне, мы с Мортишей довольно долго искали подходящий вариант. — Мюрей вопросительно выгибает бровь, и Энид спешно поясняет. — Это мама Уэнсдей.       — Ох, надеюсь, однажды нам удастся познакомиться.       — Это будет вашей самой фатальной ошибкой, — пожимает плечами Уэнсдей с легкой садисткой усмешкой, на что ловит недовольный взгляд Энид, добавляет. — Она задушит вас радушием, — и указывает на дорожку, ведущую к дому, с вежливой улыбкой. — Прошу.       Энид как обычно первой спешит к двери, и открывая с порога, громко извещает о их прибытии. — Nous sommes à la maison, mon mois. — на это все также громко раздается топот, и на площадку перед лестницей со второго этажа выскакивает Лисса. Замечая Синклеров, она тормозит и настороженно останавливается, щурясь. Челка падает на глаза, пряча ее взгляд, и Уэнсдей одобряюще кивает. Никто не должен догадываться, откуда ты нанесешь удар.       — Angel, c'est impoli. — укоряюще смотрит на них Энид, на что Лисса только вежливо улыбается, но остается на месте, разглядывая оборотней. Она не спешит вниз, поэтому Уэнсдей кивает, указывая перед собой.       — Der Mann ist nicht schlecht, aber halte dich von der Frau fern. Ich bin mir nicht sicher über sie.       Лиссандра кивает, медленно спускаясь к матерям, по-прежнему настороженно держась рядом. Энид касается ее плеча, представляя ей родителей.       — Мой pape — Мюрей, и mère — Эстер.       — Лиссандра, — вежливо улыбается девочка, протягивая им ладонь. Мюрей мягко улыбается, пожимая ей руку в ответ.       — Приятно познакомиться, Лиссандра. — она на это улыбается и кивает, словно высказывая одобрение. Эстер натянуто улыбается, но руку не принимает, только бросает вежливое. — Мне тоже.       Лисса прячет руки за спину и оглядывается на матерей. Энид только обреченно выдыхает, и кивает, позволяя уйти, после чего девочка тут же ретируется обратно наверх. Ей всё равно нужно время чтобы привыкнуть, да и самой Энид хочется уже отдохнуть, потому что нервы потихоньку расслаблялись, напоминая, что ранние подъемы и стресс, отнюдь, не придают сил. Уэнсдей, замечая резкую перемену настроения тут же улыбается, подзывая горничную, до этого тенью стоявшую рядом с проходом в гостиную.       — Миранда покажет вам гостевую комнату, обед будет через пару часов, так что пока вам следует отдохнуть. Сумки Демьян уже отнес.       — Спасибо — улыбается мужчина, и они с Эстер уходят вслед за девушкой.       Энид устало выдыхает, практически падая на ступеньки, и едва улыбается Уэнсдей. — Ты неплохо держалась, даже не прокляла их ни разу.       — У твоего отца удивительная способность сглаживать углы. — Уэнсдей опускается рядом, нежно обнимая жену. — Я уже говорила, что мы с ним можем подружиться.       — Oui, chérie. — Энид утыкается лбом ей в плечо, прикрывая глаза.       — Мне он тоже понравился. — Лисса выглядывает из-за перил второго этажа, — У него приятный взгляд.       — Да, есть такое. — глухо доносится от Энид, все еще уткнувшейся в плечо Уэнсдей. — Кстати, откуда ты знаешь немецкий?       — Дядя Фестер научил. Когда приезжал в последний раз.       — А ты? — женщина поднимает голову и смотрит на ухмыляющуюся Уэнсдей.       — Дядя Фестер научил. Когда мне было десять. — и смеется, когда Энид обвиняюще смотрит на них обеих.       — Секретничать прямо передо мной, как низко.       — А вот и нет, — хихикает Лисса, — Wir tauschen nur wichtige Informationen aus.       — Rein für die Interessen der Familie. — они преглядываются, весело ухмылясь. На что Энид только недовольно ворчит.       — Кошмар, моя семья точно сговорилась против меня.