Терновый венец эволюции

Расставшись на крыльце анфисовой избушки, они не встречались около недели. После удачно проведенного кесарева народ стал приходить в больницу чаще — в конце концов, врач с Анфисой над больным работала, разве не повод это для того, чтобы хоть немного довериться ей? Агафья оправилась в больнице, стерпелась с мыслью, что детей больше у нее не будет, и вскоре покинула палату вместе с сыном на руках. Жихарева наставляла ее по каждому случаю — что кормить малыша необходимо по возможности грудью, на руки чужим во избежание инфекций не отдавать, часто омывать и следить за чистотой в избе. Боязно было отпускать их в крестьянский быт. Туда, где детей кормят чем попало, и где относятся к ним, словно к народившимся по весне котятам — жалко, конечно, но если и помрет, то позабудется быстро. Об этом, да и о многих других препятствиях на пути врачевания крестьян Жихарева записывала в отчетные листы, которые становились похожими на дневники. В душе она лелеяла мечту, что такой материал мог бы попасть в печать. Чтобы не по съездам земских докторов в который раз перечислять беды народа — а чтобы крикнуть об этом во весь голос. На всю страну одним огромным набатом. Ведь, если смотреть по существу, сколько из ее пациентов с отравлением начнут придерживаться нужной диеты? Особенно, учитывая, что некоторые семьи жили впроголодь. Жихарева постукивала кончиком карандаша по столу. Первая попытка издать статью под своим именем, отметиться для читающего населения Петербурга исследователем, закончилась для нее плохо. Может быть, не рискни она тогда со статьей — не оказалась бы тут, в северной холодной глуши. Впрочем, теперь она уже не чувствовала себя каторжником, скорее, в собственных глазах она была вестником добрых перемен. Агафья перед уходом долго рассыпалась в благодарностях, и будто хотела что-то спросить, но никак не решалась. Напоследок пробормотала, что назовет мальчика Кириллом. Об этой чудаковатой заминке Жихарева рассказала Дмитрию Ивановичу. Тот, блеснув линзами, усмехнулся: — Так это дело известное, в крестные она вас позвать хотела. Поверьте на слово, как ей такого не захотеть, чтоб спасший доктор за ребенка в случае чего заступился? Чтоб благословенье божье ему через вас было. Только про вас уже байку выдумали, что вы не просто атеистка, а будто от церкви отлучены за богохульничество. — Чепуха! — Но так уж их мысли устроены… Видите, на крестины вас позвать не может, так хоть сына вашим именем нарекла. Благодарность, Кира Алексеевна, вот она самая настоящая благодарность… Значит, они вас принимать начали. Жихарева от такой логики ощутила неловкость и вместе с тем тихое удовлетворение. Тем же днем Сашка притащил ей записку, крикнул «сами разберетесь, от кого» и исчез. Дождавшись свободной минуты, Жихарева с приятным щекотливым любопытством развернула записку. Та вся была измята, и округлые большие буквы скакали по листку чехардой. «Зря вы в церковь не вхожи, К.А. Агафья хатела видеть вас кресной. Предлагала мне, но, я атказалась. Без вас операции бы не случилось. А чужие заслуги я себе, преписывать не намерена…» Далее несколько строк были старательно перечеркнуты так, что никоим образом не вышло бы прочесть изначальный текст. Заканчивалась записка неожиданной прибавкой: «Мне бы хателось взять взаймы у вас, десять пакетиков легкого слабительного. Много теперь приходят с отравлениями. Могу вернуть травами, сушеной мятой, или еще чем. Не считайте будто прашусь прийти это по срочному делу. А.К» Жихарева ощутила в некотором смысле умиление от того, как раскинули свои брюшки округлые «а», и как жирно выделялись неверно расставленные запятые. Ошибок было много, видно, что писалось на слух, но часть сложных слов была написана правильно. Отчего складывалось ощущение, что Анфиса помнила наизусть вычитанные где-то медицинские термины, вроде «операции». Подловив удобный момент, Жихарева спросила Дмитрия Ивановича: — У Анфисы какая фамилия? — Ух, это прям так сразу и не… — он задумался, — Косцова… Ко… Козьмова. Верно я вам говорю, Козьмова она. Жихарева довольно кивнула головой — подпись инициал на записке аккурат подходила Анфисе. — Просит дать ей слабительных. Магнезия у нас имеется, только на кой черт она ей? — Дык, люди они непривыкшие, вкус дурной. Выпьют, да и протошнятся с непривычки, мало ли чем отравиться могут. Помогает. — А чего Анфиса магнезию «слабительным» зовет? — Так ведь не только ж протошнятся, — чуть растерянно объяснил он. Жихарева усмехнулась. Но пошла и перевязала стопку пакетиков с магнезией. Дмитрий Иванович следовал за ней, расспрашивая о разном. С тех пор, как Жихарева снабдила их медицинскими книгами, он многое стремился обсудить с ней, переспросить и уточнить. Они сделались не столько друзьями, сколько рабочими товарищами, и Жихарева не отмахивалась от компании старика. — Эх, — она снова рассматривала записку, держа в другой руке пачку пакетиков, — Анфиса-Анфиса… Козьмова, значит. Говорите, нет у нее совсем никакого образования? — Может, приходскую школу окончила, — предположил Дмитрий Иванович, — только все равно непонятно, откуда она столько трав знает и как больных угадывает. Вы все смеетесь, Кира Алексеевна, а я своими глазами видел. Войдет в комнату, на человека взглянет — и тотчас предскажет, ни разу не было ошибки. Чудеса это, все-таки, божьи чудеса. — Ну-ну, — перебила его Жихарева, — будет вам об этом. Давайте лучше вернемся к работе, идите в приемную, и я сейчас же там буду. — Так вы с ней, должно быть, общий язык нашли, — оживился вдруг Дмитрий Иванович, — раз она вам записку прислала. Как она вам, Кира Алексеевна? Нет, такого в городах теперь уж не сыщешь, для того нужно под чистым небом родиться, за травами каждый день ходить… Как Авиценна из ваших книжек, правда ведь? Жихарева отвечала немного рассеянно, поскольку бойкие расспросы старика сбили ее с толку. С особым довольствием она давала ему все новые книги для чтения и рассуждала о разных способах оперирования той или иной травмы, видя искреннее увлечение фельдшера. Ей нравился сам Дмитрий Иванович по характеру, нравилось его усердие в учебе, и их постепенно сложившееся товарищество — но не нравилось, когда любопытство его отвлекалось от науки и оборачивалось на саму Жихареву. Ей претило то, как старик, по наивности, лез в ее личную жизнь там, где не спрашивали. Ей уже довелось подбирать ответы на расспросы про институт, про желание выйти однажды замуж, о Петербурге, и как ей там жилось. И дотошное внимание к их с Анфисой отношениям раздражало не меньше, словно лишая их некой личности. Будто каждое слово и действие будет пропущено через оценку Дмитрия Ивановича, который решит, следует так вести себя двум врачам между собой или нет. Впрочем, старик наверняка ратовал за их доброе общение, чтобы не вышло, как в иных деревнях — где доктор борется со знахарством, пользуясь для того любыми средствами. И все же Жихарева быстро о том забывала в рутине, говоря себе, что злиться на старика — невеликая заслуга. Да и вряд ли он столь тщательно задумывался обо всем этом, как ей казалось порой. Скорее всего, он не делал никаких выводов и суждений, лишь любопытствовал и развлекал себя. Вернувшись в приемную с перевязанными стопкой пакетиками, Жихарева не увидела пациентов. Должно быть, сегодня никого уже не ожидалось, хотя вечер лишь начинался, и солнце только недавно село. Оставив Дмитрия Ивановича дальше дежурить, Жихарева оделась и направилась во флигель полдничать.

***

— А вот эта грыжа где располагается? Сашка стоял на скамье на коленях, нависнув над Жихаревой и раскрытой перед ними книгой. Не прекращая жевать, он то и дело выспрашивал непонятые вещи, хорошенько так подчеркнутые темным карандашом прямо в учебнике. Жихарева на такое вольное распоряжение своими книгами вечно ворчала и всякий раз, когда Сашка прибегал за подсказкой, бралась за стирающую резинку. Порой, за плохо стираемые подчеркивания, ей хотелось от души влепить своему небережливому ученику подзатыльник, но рука так и не подымалась. Поэтому она вновь и вновь требовала у него внимания и аккуратности, уже заранее смирившись с тем, что учебник будет весь испещрен его заметками. Сейчас же Сашка с остервенением читал главу про лечение грыж, часто запинаясь на неизвестных ему тканях или частях органов. — Ну, читай же, — Жихарева отхлебнула чай, — hernia… А дальше что сказано? — Херния, — прыснул Сашка и еще сильнее расхохотался с недовольного взгляда Жихаревой, — ворота… fo…foramen… Не могу второе прочесть. — Foramen Vinsloe, и ниже сноска есть, видишь — грыжа сальниковой сумки. Это вид брюшной грыжи, если сказать попроще, то грыжа внутри живота, понял теперь? — А что такое сальниковая сумка? — насупил растерянно брови Сашка, — это где вообще находится? У желчного пузыря? — Доставай анатомикум, — вздохнула Жихарева, протерев уставшие глаза, — надо будет нам с тобой одним присестом все тело внутри рассмотреть, чтобы ты больше глупыми вопросами не маялся. И экзаменую тебя потом, а то опять лучевую кость с малой берцовой спутаешь. Взять бы тебя в анатомический театр, конечно, да до ближайшего такого нам с сотню верст добираться. Во флигеле было сумрачно, но очень тепло и уютно, запах горячей еды и печи успокаивал после рабочего дня. Акушерка и фельдшер пока оставались на дежурстве и, должно быть, играли между собой и идущими на поправку больными в карты. Жихарева в такие часы оставалась полностью одна с Сашкой, который по-своему тоже привязывался к ней. Он был гораздо любопытнее Дмитрия Ивановича, эмоции его проявлялись ярче, чем у флегматичной Тамары Павловны, и во всем с ним было гораздо веселее. Сашка хотел уметь читать по латыни и постоянно просил учить его новым словам, на что Жихарева посмеивалась и выписывала ему новый десяток терминов. При этом Сашка не терял своей насмешливости и зубоскальства, продолжал подтрунивать над Жихаревой за мужской костюм, порой даже весьма умело пародировал ее привычку всем командовать. В отместку она экзаменовала его по учебникам, постоянно посылала по делам и подтрунивала уже над его забавными ошибками в грамоте. И, однако ж, они не враждовали — на каждой операции Сашка был тут как тут, инструментарий всегда был им чисто вымыт и обеззаражен. Малец явно стремился стать настоящим доктором, и Жихарева в шутку порой называла его медбратом. Сашка не пугался крови, и из него действительно мог выйти отличный медбрат — такой, который не вздрагивает при виде серьезной раны, а всячески готов помочь хирургу. Поездка сквозь буран к роженице по-своему сдружила их между собой. — Сальниковая сумка, то есть, bursa omentalis, представляет собой пространство вот здесь, — кончик грифеля очертил нужную часть картинки, — вот желудок, а за ним как раз сумка, еще за малым сальником, как видишь. Это пространство как бы щелевидное, похоже на щель. Через сальниковое отверстие — читай, еще называют винсловым — она сообщается с печеночной сумкой. И вот если винслово отверстие сделается воротами, то будет грыжа. — Понял, — завороженно прошептал Сашка, — и все-то вы знаете, Кира Алексеевна… Сумасшедшая женщина. — Длинный у тебя язык, вот, что я скажу, — с усмешкой она захлопнула анатомикум, — другой бы давно тебя за ухо оттаскал. Да ладно, не боись, я детей не бью. — А студентов? — Кого? — Студентов не били? А то мне кажется, что в институте вы всякое могли вытворить, даже подраться… Бывало такое? Или я опять глупости говорю? — Будешь много знать, совсем в людях разочаруешься, — ответила Жихарева, — давай лучше посмотрим, чего ты еще не понял. Тебе учиться надо, а сплетни собирать и выдумывать всякое — это без надобности, никакой пользы в том нет. Ну, чего еще тебе рассказать? — Где сигмовидная кишка? — тотчас загорелся новым вопросом Сашка, но в дверь флигеля постучали. — Кто там? — крикнула Жихарева. — Кира Алексеевна, мне сказали, что вы здесь, — раздался знакомый добрый голос. В то же мгновение ехидное выражение лица Жихаревой преобразилось. С мягким, словно бы и несвойственным ей, радушием, пошла она отпирать дверь. На пороге стояла Анфиса, все в той же драной шубейке, скинув которую она оказалась в давешнем дрянном сюртучке. Махнув приветственно Сашке, Анфиса серьезно поглядела на Жихареву. — Я к вам за слабительным, если вы все же изволите… Только не думайте, будто я… — Изволю, — та протянула стопочку белых подписанных пакетиков, — можешь не возвращать, уж этого добра у нас всегда навалом. Но если так желаешь возместить долг, то принеси что-нибудь из своих гербариев, той же мяты, как предлагала. Рябину можно, еще какой ягоды, мы часто для горла горячее питье на ягодах кипятим. — А на какой ягоде, — вдруг с явным интересом спросила Анфиса, присаживаясь на край скамьи, — мягче всего питье получается? Вот по вашему опыту, Кира Алексеевна, если у человека все горло режет, на чем варить? — Когда рези?.. — задумалась Жихарева, скрестив руки на груди и отходя от дверей, — я обычно не советую при совсем сильных болях пить с ягодами. Понимаешь, в них ведь кислота, и пускай кипяток из них ее почти всю вываривает, больному все равно может разъесть нёбо. Поэтому с сильной резью мы в городе давали пить шоколад, а здесь скорее следует давать хлеб с маслом. Сливочным. Или же горячее молоко, но не огненное, чтобы еще сильнее не повредить глотку. — Вот ведь странно, — развела руками Анфиса, — никогда не слышала, чтобы горло шоколадом лечили. Вы ведь про напиток же, да? Я думала, его богатые для настроения пьют, а тут вон как… А отчего он помогает? — Ну, — Жихарева потерла переносицу двумя пальцами, — дело в том, что изначальный какао-порошок содержит в себе алкалоид теобромин, а это вещество снимает симптомы, потому при кашле… Во флигеле стало заметно живее и приятнее. Сашка, с совершенной наглостью пользуясь отвлечением своего учителя, вернулся к учебнику и принялся опять подчеркивать непонятные ему слова. Жихарева с Анфисой говорили долго, очевидно не собираясь прекращать общения. И общение у них складывалось неожиданно теплым для того, как они разошлись в прошлый раз, даже споры выходили скорее увеселительными. Анфиса с жадностью спрашивала, Жихарева отвечала, а потом уже сама Жихарева расспрашивала о целебных травах сей местности, на что с готовностью давала объяснения Анфиса. — Ты мне объясни, зачем тебе вдруг слабительные понадобились, — этот вопрос уже некоторое время занимал мысли Жихаревой, — полно ведь трав, которые с этим справляются, да? — Конечно, — закивала Анфиса, — можно отваром из коры отпаивать, но мне больно любопытно сделалось, насколько ваши порошки против моих выиграют? Или наоборот? — Экспериментируешь, значит, — вынесла Жихарева вердикт. — Наверное, — вздохнула Анфиса, — знать бы еще, что за слово это такое… Жихарева пустилась в объяснения. Ей сделалось весело от мысли, что и в прошлый раз Анфиса, выходит, не поняла слова «эксперимент», а спросить не решилась. Когда речь не шла о вере и прочих высших материях, когда разговор велся исключительно об их повседневной работе, общий язык возникал как бы сам собой. Жихарева много и язвительно шутила про самые черные подробности врачевания, впервые получая в ответ не менее скабрезные и желчные шутки. Анфиса ничуть не чуралась ни мерзостей, ни ужасов хирургии, заливаясь смехом от особенно удачных жихаревских каламбуров. Сашка порой встревал ради своих пяти копеек и нового вопроса, после чего опять зависал над книгой и большими кусками отламывал себе хлеб. Их расслабленное и непринужденное уединение прервал совсем внезапный и резкий стук в дверь. Открывать не пришлось. Дверь едва ли не вылетела с петель. На пороге оказался перепуганный Дмитрий Иванович, взволнованная Тамара Павловна и присутствие их обоих разом уже напрягло Жихареву. Из вечернего мрака возник еще и Трофим, вспотевший и нервный донельзя: — Быстрее! — дыхнул он горячим паром в лица, — у меня брат помирает, скорее, Кира Алексеевна! Мы тут, в Сосновке, успеем еще! — Сию секунду, — кивнула Жихарева, тотчас надевая пальто, — спасибо, что сразу принесли саквояж, Дмитрий Иванович. — Только вы позвольте и Анфису с нами взять, — поспешно заговорил Трофим, боясь отказа, — брат никого, кроме нее, видеть не хочет, и я за вами обеими ехал… Не откажите, пожалуйста, а то дурак этот и вовсе лечиться не будет. — Хорошо, — кивнула Жихарева и повернулась к Анфисе, — готова сейчас ехать? — А когда нет? — покачала та головой, запахивая шубейку, — всегда необходимо. На чем поедем, ваши сани будем запрягать? — Я на своих, — сказал Трофим, — ну же, зачем мешкать, давайте скорее в сани да поспешим! Брата совсем колошматит, как бы он до нас не погиб. Страшное дело с ним делается, я вам признаюсь. — Сами со всем разберетесь, — гаркнула Жихарева своим товарищам и схватила Анфису за руку, — едем! Прыгай в сани!

***

— Что с ним случилось, с братом вашим? — А черт его разберет, Кира Алексеевна! Он у меня всегда болезный был, чуть что встревожит, так у него припадок был. В руках трясучка, на голову вечно жаловался, от сильного испугу и упасть мог. С малолетства так маялся, только с возрастом полегчало. Да отходил от всего быстро, полежит с минуту и уже в полном порядке. — Отчего же вы не лечили, Трофим? Чего дожидались-то, а? Теперь вот, видимо, совсем ему нервную систему расшатали, если всего колошматит. — Справлялся ж ведь, Кира Алексеевна! А потом работать в город уехал, на фабрику, неделю назад только воротился. Все какой-то неспокойный был, потряхивало, я думал, с дороги отходит. И сегодня вот с утра он болями мается, ночь не спал. А как затрясло его, аж над постелью подыматься начал, так я сразу за вами поехал. — Его в больницу забрать нужно, — решила Жихарева, — если эпилепсия, то ему необходимо бромиды пить и абсолютный покой соблюдать, пока ситуация лучше не станет. Так что не будем терять времени, Трофим, как он с Анфисой переговорит — берем под руки и несем в сани, понял? — Но пускай сначала Анфиса зайдет, — сказал Трофим таким тоном, словно никак не мог терпеть возражений, — ты уж погляди, Анфис, и скажи — будет ли мой брат жить. Тревожно мне, никак не могу сердце успокоить, сразу скажи, хорошо? — Будет, будет, — уверенно отчеканила Жихарева. — Мне это Анфиса скажет, — сердито буркнул Трофим, сворачивая по улице, — а потом уже вы лечите. Спорить с ним Жихаревой совсем не хотелось, она думала об обозначенных симптомах, гадая, что могло приключиться с парнем. Все мысли вились вокруг эпилептических припадков, боль и тряска, начавшиеся еще в детстве — звучало проще пареной репы. Отвезти в палату да привести в чувство, потом уже продумать длительное лечение, чтобы свести припадки к редчайшим появлениям. Но волновало ее отнюдь не это — Анфиса за всю поездку не проронила ни слова. Она молчала, сгорбившись и как-то нервно сцепив крепкие пальцы в прочный замок. Не подымала взгляда, и со стороны казалось, будто ее везут не на вызов, а на страшную казнь. — Не пугайся, мы с этим делом легко разберемся, — она попробовала подбодрить, похлопав Анфису по плечу, — зайдешь, скажешь ему про свои видения, как у вас водится, а там с тобой приступим к работе. Чего ты сжалась, чай, не впервой такое? — Предчувствие у меня, — прохрипела та севшим, охриплым голосом, — беда будет, доктор. И мне всегда страшно на больного смотреть, очень страшно. Зайду и сначала глаз открыть не могу, чтобы не видеть… — Чего не видеть? — Смерть. Это Анфиса шепнула так тихо, что Жихарева присела рядом, вслушиваясь в едва различимые слова. Лицо Анфисы было бледно, как расстилавшиеся вокруг них сугробы, и взгляд потупленных глаз не выражал ничего, кроме сильного испуга. Она теперь уже не держала руки в замке, а впивалась пальцами в сидение, слегка покачивая кудрявой головой. — Какую еще смерть? — впервые заговорила Жихарева о таком без иронии в тоне, — да чего ты головой качаешь, как неврастеник, ответь мне уже. — Вы мне все равно не поверите, — дернула плечом Анфиса, но тут же со вздохом проговорила, — смерть у постели стоять будет. Всегда стоит. Либо у изголовья, либо в ногах. И если в ногах — значит, человек уже смерти отдан, и ничто его не излечит. Жихарева не успела проявить ни малейшей эмоции — сани остановились, и Трофим выскочил в снег: — Заходите! Быстрее, Анфиса, ну не медли же! Дальше все происходящее Жихарева наблюдала, будто сквозь толстое стекло аквариума. Изба у братьев была обширной, и потолок достаточно высокий, но ужасно плохо освещенной, и тени дико плясали по углам. Анфиса шла своим обычным шагом, но до того тело ее сделалось деревянным и малоподвижным, будто она сама готовилась упасть в обморок. Возможно, в этом присутствовала доля артистизма, подобающего загадочной знахарке. Так в тот момент подумалось Жихаревой, потому она встала у стены, скрестив на груди руки. Больной не должен был им противиться при осмотре, поэтому она и позволила Анфисе разыграть этот нелепый спектакль. Остановившись напротив двери, Анфиса крепко зажмурила глаза. Несмотря на слабый свет, Жихарева заметила дрожание светлых ресниц. Трофим обливался потом и протирал лоб шапкой в ожидании. Наконец, очень шумно и тяжело вздохнув, Анфиса с силой толкнула дверь обеими руками. Решительно вошла и спустя мгновение задержки замогильным голосом объявила: — Умрет. — Да быть такого не может! — тотчас сорвалась с места Жихарева, влетев в комнату. Она мельком взглянула на замершего в тихом ужасе пациента и практически прошипела сквозь стиснутые зубы на Анфису: — Ты что, совсем рехнулась? Пугать пациента почитаешь благородством? Заранее его судьбу решаешь? А ну, быстро открой окно проветрить, и начнем осмотр. — З-зачем осмотр? — с трудом выговорил больной, дергаясь всем ослабшим телом, — в-вы к-кто?.. — Анфиса ведь сказала все… — начал было Трофим. — Не мелите чепухи, — огрызнулась Жихарева, уже отточенным движением измерила пульс и вдруг сильно помрачнела. Ей при первом взгляде не понравился вид больного, но вблизи все выглядело гораздо хуже. Он словно таял, настолько худы были его руки, и каждый жест давался ему огромным трудом. На вороте рубахи отчетливо виднелись следы рвоты, выражение лица парня было столь потерянным и неосознанным, что произнесенные им фразы казались чудом. Он будто едва проснулся от долгого опьянения или неприятного сна, а пальцы заметно подрагивали. Анфиса была где-то неподалеку, но явно боялась хоть на шаг приблизиться к постели. Жихарева, заметно потеряв боевой настрой, осмотрела голову больного, прикоснулась к сонной артерии и спокойно, без каких-либо эмоций спросила замершего в углу Трофима: — Его рвет после еды? — Да бог его знает, — отвечал тот, — и после, и до, и просто так… Это он, стало быть, на фабрике траванулся, дурак. — Чем? — сильно огрубевшим тоном уточнила Жихарева, — на какой фабрике он работал? — Резиновая фабрика, они там резину делают, — Трофим совсем ничего не понимал, — а для чего вы спрашиваете? У него нервные расстройства, причем тут фабрика, Кира Алексеевна? Думаете, он там с кем-то поругался, и теперь от расстройства припадок? — Да пошли бы вы к черту с вашим расстройством! — не сдержавшись, Жихарева подскочила с края постели, — сколько он уже так мучается? Он ведь с самого приезда припадками страдал, да ведь? Ну? Говорите! — Д-да… — закивал Трофим, — так ведь это же обыкновение… — Чтобы вас дьявол задрал с этими обыкновениями! Он на фабрике получил передозировку бензола, вот, что с вашим братом! И ты, Анфиса, совершенно оказываешься права, и я теперь прямо говорю — мы опоздали. По всем симптомам это крайняя степень опухоли в мозгу, и больной настолько ослаб, что операцией мы только убьем его. У него нет никаких сил. Жихарева приподняла бледную руку парня. Тот лежал, отвернув от них лицо, и находился в глубоком забытьи. Он уже не узнал бы ни брата, ни Анфису, грудь его едва подымалась при вдохах, и весь он был словно почти истаявший утренний туман над рекой. Так же, как этот туман, он скоро мог бы воспарить над постелью и окончательно исчезнуть. Рак поспешно сжирал его все эти недели после приезда, пока никто не догадался отвезти его в больницу — и оперировать сейчас было бессмысленно. Только кромсание уже остывающей плоти. — Вы и сгубили его, — в глотке словно застрял комок. Не просто комок — камень. — Кира Алексеевна, — с дрожью в голосе заговорил Трофим, — но я не хотел ведь… Он всю жизнь таким был! Как я мог знать, что это совсем другая болезнь?! Он и сам не хотел идти, даже к Анфисе, твердил, что скоро встанет на ноги и будет в здравии. Неужто… Неужто с ним все?.. У Трофима не нашлось ни криков, ни брани. Он просто стоял и смотрел своими печальными беззлобными глазами на засыпающего в тихой агонии брата, пока Жихарева по неясному мотиву продолжала держать его белую руку в своей ладони. Последний припадок вытряхнул из парня остатки сил, и мозг его, изъеденный изнутри онкологическим червем, погрузился во мрак. Жихарева пристальным взглядом смотрела на замершую у окна, будто тень, Анфису. Ее тоже словно все силы разом оставили, исчерпанные в ту самую секунду, когда знахарка по первому взгляду предсказала смерть. С одной стороны, больной и впрямь сразу выглядел умирающим, угадать здесь — невеликая мудрость. С другой, Жихареву не покидало странное ощущение, будто здесь было что-то посерьезнее простой догадки. Дело ведь не в суеверном бреду — Агафья при родах тоже казалась совсем истощенной и слабой, но Анфиса не предвещала ей смерти. Было ли все это, как и байки средь народа, чередой удачных совпадений? Или же Анфиса и впрямь на ходу считывала все симптомы, некой внутренней чуйкой определяя диагноз? Теперь совершенно ничего не было ясно, все только сильнее путалось и оттого лишь злило Жихареву. Она раскрыла саквояж, достала шприц и флаконы с опиатами. Облегчить уход мучающегося от боли пациента — последний долг врача в подобной ситуации. — Пойдем, — вскоре она поднялась с постели и взяла Анфису за локоть, — Трофим… Прости ради всего тебе святого, не поминай нас лихом. Они оставили затихшую и будто еще более потемневшую избу.

Я боюсь тишины — в ней могилы цветут