Терновницы

И есть вопрос, но могут знать ответ лишь тени:

Я искажался постепенно или был таким с рождения?

Минуло около недели с того дня, когда под гробовое молчание учителей и вопли толпы студентов на улице Жихареву официально отчислили из института. В те дни она ждала направления в земщину, уже собрав наполовину походный чемодан и вовсе не заботясь об обстановке квартиры. Они с братом снимали комнату у вечно занятого своими хлопотами процентщика, и с тем удачно выгадали. Хозяин редко проверял квартиру, более всего волнуясь о вовремя уплаченных деньгах. Итак, подавленная и разбитая Жихарева ходила сутками в одной одежде, не сменяя на ночную сорочку, могла уснуть вовсе на полу посреди раскиданных в приступах злобы бумаг. Злилась она теперь часто. И с каждым разом все больше понимала, насколько ее злоба ничего не изменит. Хотелось отвлечься и почитать — но кругом были только медицинские книги, которые вызывали у нее тошноту. Напоминали о том, как любая копейка со стипендии откладывалась ради них, напоминали и о том, чем закончился совет по ее «проблеме». Лежа на полу, раскинув руки и ноги, запрокинув голову, она разглядывала трещины в потолке — и боролась с мучительной тревогой дни напролет. Ее брат, Савва Жихарев, старательно оканчивал театральное училище, и потому в комнате кроме жихаревских бумаг валялись и его театральные вещи. То малиновый в полосу пиджак, то шляпа с множеством перьев. Он уходил рано утром и не возвращался порой до ночи, и Жихарева была в курсе причин такого графика. Играя по вечерам в театре, днем он становился почтальоном и носил по квартирам газеты. А вместе с газетами — небольшой сюрприз от кружка, в котором брат с недавнего времени состоял основательно. Потихоньку Петербург заражался листовками разного цвета, стиля и содержания. Мелкий, сливающийся с желтоватой бумагой текст призывал к разделению богатств страны поровну, устранению самодержавия через введение нового органа власти. «Мы полили русскую землю своей горячей кровью, и теперь на ней зреет свобода» — гласила другая листовка, подкрепляя карикатурный рисунок мужика, крепко держащего царя за горло. «Помните… бросайте… требуйте!» — эти слова были выделены красным фоном. Жихарева на поступки брата качала головой — слишком велик был риск попасться жандармам. Пугали ее и мелькавшие разговоры о подрывах или поджогах. Но Савва неумолимо продолжать уходить поутру затемно и вечером так же затемно возвращаться. В тот раз он вернулся раньше обычного. Жихарева все еще предавалась мрачной философии, лежа на полу, когда в дверь резко застучали. Савва подорвался с места, ожидая людей по свою душу, Жихарева автоматическим жестом указала ему сесть за шкафом и пошла отпирать. Со стенаниями и причитаниями ворвалась та, кого они меньше всего хотели сейчас видеть, — их мать. Она неразборчиво что-то кляла, а споткнувшись о стопку книг, вся вздрогнула и будто теперь лишь увидела, где находится. Отец зашел чуть заметной тенью и замер у входа. Жихарева ощутила, как резко руки стиснулись в кулаки, а под ребрами сделалось одномоментно и тошно, и колко. Мать набросилась на нее: — На кой, прости господи, черт ты меня позоришь? Не жаль матери, да, не жаль тебе матери, что вырастила, выкормила, любила?.. Ох, Господи Боже, Иисус пречистый, как же не доглядели мы? Как же?! — Прекратите так кричать, маменька, — попыталась отрезать Жихарева, — и объяснитесь, что такое случилось. — Что случилось? — хрипло вздохнул отец. — А то, что наша фамилия в газетах, что все теперь разговоры в нашем обществе только о твоей статье!.. Ох, Кириллушка… — Я — Кира, — поморщилась Жихарева. Отец не обратил особого внимания: — В мужское дело для чего было лезть? — Мы вам с отцом верили, — вдруг зашлась в слезах мать, — каждому вашему поганому вранью верили. Что братец твой в институте, ты под его присмотром жениха подыскиваешь… А как же Александр, с которыми у вас свидания были? В письмах про него столько написано… Ах, прости, Господи, прости, святый крепкий… Даже про адрес солгали. А где мы находим вас? — Адрес-то откуда узнали? — хмуро спросила Жихарева. Она уже знала наперед, что ничем хорошим разговор этот не закончится. Они и впрямь лгали родителям постоянно — сначала о цели поездки из Москвы в Петербург, затем о месте проживания, дабы те не знали о съемной комнатушке на двоих… А с кадетом Александром ее связывали исключительно приятельские чувства. И приглашал он ее вовсе не на свидания, а в тот же самый кружок, в котором числился Савва. Одно за другим уходили письма, полные обмана и сочинений, поскольку оба они знали —: правды родителям знать не положено. Вскрывать правду было подобно сдиранию кровяной корки с еще не зажившей раны. — Доченька, — мать протянула вперед дрожащие руки, коснувшись едва скул Жихаревой, — такие волосы у тебя были, все струились по плечам… За что ты так с ними? Для чего все это уродство, зачем себя мучаешь? — Ничего я не мучаю, — Жихарева тряхнула головой, — и вовсе это не уродство, а для работы. Меня, маменька, врачом аттестовали, поеду лечить больных. Видя, что мать готовится зайтись слезами, отец велел им обоим — спрятавшегося притихшего Савву он, видимо, приметил сразу — выйти за ним в небольшой закуток комнаты. Встал, уперев руки в бока, нахмурился и негромко заговорил: — Вы чего натворили, бестолковые? Я разве для того вам сюда ехать позволил? Меня, вы понимаете, меня сюда вызвали, ректор института вашего, и я должен срываться с места, нестись бог знает куда… Чтобы услышать от достопочтенного ректора, что дочь моя пытается учиться в мужском институте, поступила туда обманом, да еще и статью издала… — Так ее сразу из публикации изъяли, — огрызнулась Жихарева, — едва слух пошел. — А тебе и этого позора мало, да? — продолжал ворчать отец. — Мои друзья меня на смех поднимают, что я дочь удержать в приличии неспособен! — А как же в твоих книгах написано было? — вдруг подал голос Савва. — «Теперь, когда женщина столь ярко проявляет талант свой, будет бесчестьем оградить ей путь в науки…» — Вот оно что! — Лицо отца покраснело, словно перезревший помидор. — Так вы еще и по отцовским тайникам шарились? И всё у меня под боком! — всплеснул он руками. — Дурьи ваши головы, если не понимаете, что не все можно делать из того, что прочел. Теперь и мы с матушкой опозорены… Из-за угла продолжали доноситься ее всхлипы. — …и с вами еще разгребать ситуацию. Ох, Савва, а что с твоими волосами-то?.. Отец взялся кончиками толстых мозолистых пальцев за отросшие русые пряди. И пристально взглянул в глаза сыну, надеясь различить там намерение стать духовником. Но ответ Саввы добил его и без того, должно быть, расколоченное сердце: — Я в театре играю, папенька. Удар кулаком по стене едва не пробил в ней дыру. — Дрянь в таком случае вы, а не дети! Растили, учили, копейки на вас и ваши прихоти не пожалели — и чем вы нас изволите радовать? Одна как мужи́чка ходит, другой в бабье дело пошел, косы растить решил. Тьфу, в Москве увидят — сразу скажут, что конец роду Жихаревых… Савва, — тон его сменился на более теплый, — а как же магазин, Саввушка? На кого я его оставлю-то? Как было бы хорошо, если вы с нами домой вернетесь. Ты будешь со мной торговлей заниматься, а то соседи говорят — почтальон, боже, стыд-то какой… Сын в почтальонах… И тебя замуж выдали бы, Ки… — Он замялся — не понимал, назвать дочь привычным именем или тем, коим она сама себя окрестила. Жихарева скрестила руки на груди: — За Савву решать я не могу, но за себя так скажу. Я хотела быть ученым, и я им буду, что бы вам ни наговорил ректор. Возвращаться домой, к этим встречам ради гулянья, в быт и скуку, в ожидания жениха, который мне вовсе не надобен… Ни за что. — И я не хочу возвращаться, — вспыхнул Савва. — Вам смешно, папенька, а для меня театр — мечта всей жизни. Что мне до магазина, когда я выступаю на сцене?.. Нет, папенька, я решительно не собираюсь ехать обратно в Москву. — Не хотите помочь отцу расхлебывать то, что сами натворили? Думаете, я вас должен по голове погладить? Знаете что, милые мои, тогда и катитесь-ка вы к черту! Лишу наследства обоих. Копейки от меня после смерти не получите. Нигде не упомяну про вас, вы для меня — никто и ничто. — За это не беспокойтесь, папенька. — Жихарева пыталась держать лицо ровным, даже с очертанием усмешки. — Я уезжаю на днях в земщину, далеко отсюда. Так что считайте, что и родства между нами не было. В земской больнице Жихарева, чай, не та, которая в Москве. Отец, ругая все на свете, вышел из комнатки. Мать задержалась, причитая и слезно умоляя их передумать. Особенно уповала она в этом на Савву, который из-за внешней мягкости казался слабовольнее сестры. Но все же и он несогласно качал головой, отступая от протянутых материнских объятий. Мать напоследок осмотрела дочь — и слезы потекли крупными ручьями: — Господи, так у тебя всю жизнь лицо мужским было… Только волосы, те прекрасные волосы это могли спрятать. Какой же ты себя перед людьми выставляешь, Кирушка, — ну мужик же, а не дочь… И так на тебя никто взглянуть не хотел, а теперь и вовсе без жениха останешься… — Насчет этого можете не волноваться, — усмехнулась Жихарева, — вокруг меня теперь всегда много мужчин и молодых студентов. Вот один аспирант даже предложение сделал... Мать встрепенулась. — …о совместной практике в одном любопытном проекте, — закончила Жихарева, и за такую шутку ее скулу тотчас обожгла затрещина. — Как тебе не стыдно так над матерью издеваться?! Расплакавшись, мать убежала по ступеням вниз. Туда, где их должен был ждать экипаж. Стоявший в коридоре у двери отец через порог проговорил: — Она беременная, а вы ей столько горя сегодня сделали. Пришлось перед ректором повиниться, потом найти вас по этому адресу, в ветхой убогой квартирке… с такими дурными мыслями в головах. Ну, раз Бог распорядился, то я вас с концами из семьи вычеркну. Родится у матушки мальчик — ему и отдам все, что для вас обоих копил. Изверги неблагодарные! — И хлопнул дверью. Жихарева нашла в себе сил не спрашивать у отца, что же будет, если родится девочка. Подумала в последний момент, что такая мысль отца в данное мгновение просто уничтожит. Когда за оконцем стих топот экипажных коней, Жихарева вновь распласталась на полу, думая о том, какие два резкие зигзага подготовила ей судьба за эти дни. «Нет судьбы, — тотчас одернула она себя, — есть лишь поступки мои и их последствия… И раз уж решилась на поступки, нечего о последствиях жалеть». Савва сидел на краю тахты. Он казался понурен, расстроен и даже будто несчастлив. — Ты ведь и правда скоро уедешь, — сказал он. — Письма хоть пиши. — Буду, — ответила она, продолжая рассматривать потолок. Потом подскочила на ноги, принявшись уже до конца упаковывать свой чемодан. Много тяжелых ситуаций случилось за годы учебы, много раз из нее словно до дна выпивали все жизненные соки. И теперь Жихаревой казалось, что сердце, беспокоясь за свою сохранность, принялось наращивать панцирь. Надежную броню от сентиментальностей и прочих ярких чувств — чтобы разочарования стали не так горьки. Это, разумеется, было совершенно ненаучно. Но даже если б оно было научно доказательно, Жихарева не поспешила бы писать об этом статью. Во-первых, потому что теперь ее статью никто не пустит в печать. Во-вторых, потому что не хотелось открывать новый, в честь нее названный синдром.

***

Подступала весна, прогревался неспешно воздух, и снег еще много где белил полотно полей. Ранним воскресным утром Жихарева была беспокойнее обыкновенного, что значило только одно: для своих товарищей она превратилась в смерч и сущий кошмар. Ее облик мог вполне считаться парадным: хорошенько вычищенные ботинки, выстиранный костюм, непокорные вихры в кои-то веки были аккуратно зачесаны на ровный пробор. В кармашке жилета поблескивали дешевые, но старательно отмытые часы. Когда же она явилась во флигель, то Дмитрий Иванович встретил ее полным удивления взглядом: — Бываете ж вы баская, Кира Алексеевна! — Уж бываю, — кивнула Жихарева, довольно примечая, что свыкается с местной речью. И продолжила, с легким хвастовством выпятив грудь: — Видите, при галстуке. Раз такая возможность выдалась, то отчего бы не принарядиться? Кстати, вы точно в списке все нужное указали? Если что забуду, так сразу за ним не поеду, уж извините… — Все там в порядке, он перечел, — успокоила ее Тамара Павловна. — Только рано вы собрались, Василий говорил же, что только после полудня заедет. — Пускай, — с набитым ртом отвечала Жихарева, принявшись завтракать, — сегодня людей мало, я хоть в чистом костюме похожу. Так, сначала в аптеку, еще куплю сигареты, сахар, чай и… кофе… Потом заглянуть в библиотеку… Вам выписать книжек, Тамара Павловна? Я видела, вы по вечерам любите читать стихи, а у нас сборников всего ничего, может, новых привезти? — Ох, скажете тоже — читать, — со смехом ответила Тамара Павловна. — Это Дмитрий Иванович мне вслух стишки читает, я не разумею. Как на акушерку училась-то, нам все на деле показывали, если кто неграмотен. Дмитрий Иванович, кого ж вы мне в прошлый раз читали, а? Там еще картинка была — лицо этого сочинителя. Басконький такой юноша, глаза большие. Как бишь его… Бартов… — Баратынского мы вчера читали. — Старик поправил очки. — Ах, да, вот его, — закивала Тамара Павловна. — Уж такие ладные у него стишки: «Весна, весна, как воздух чист!» Слыхали, наверное, Кира Алексеевна? Да вы образованная, вам ли не знать. — Э, — усмехнулась Жихарева, — так вы у него самое известное и простое видели. Это все не то, вы лучше вот что послушайте… «Но все проходит. Остываю я и к гармонии стихов — и как дубров не окликаю, так не ищу созвучных слов». Каково, а?! В самую суть ведь попал: так передать человека, что остывает к искусству, — разве не прелесть? Не волнуйтесь, подыщу я вам и стихов, и пособий. Все это Жихарева говорила с насмешливым, но искренним задором, а Тамара Павловна вдохновленно слушала, все шире улыбаясь. Потом вдруг сказала, поправив белый платок на высоком бледном лбу: — Если вы в ту библиотеку пойдете, что в городе у станции, то проведайте мою сестру. — Ба, — встрепенулась Жихарева, — у вас там сестра работает? Замечательно. Однако же вы ничего про нее не рассказывали. И как так вышло, что она там, а вы здесь? Не списываетесь между собой? И оборвала себя — неловко было вспоминать неграмотность акушерки. Но Тамара Павловна промолчала, после заговорив о другом: — Лет пять уж, как у меня муж почил. И тогда у меня страшная тоска сделалась. Жить пусто, за какое дело ни берусь, так руки опускаются. Может, был бы ребенок — на него бы отвлекалась, а так… Одиноко, в доме тихо стало, что аж страшно утром проснуться. Вот сестра меня на спор-то и подбила. Грит, я поеду в город, библиотекарем сделаюсь, а ты, Тамара, иди во врачевании практику получать. Мне как-то не захотелось перед ней слабовольничать. Так я сюда и попала. А она в городе и осталась, жалованье, бает, неплохое. Знакомств завела много. Только давно не встречались с ней… Вот ведь случается же? — Случается, — согласилась Жихарева. — Как же много я про вас всех еще не знаю! Казалось бы, другой месяц пошел, а каждый раз что-то новое слышу. Даже у Анфисы пока ничего расспросить толком не могу, язык не поворачивается… — А вы с ней теперь друзья? — Ну, можно и так сказать, — ответила Жихарева, пожав плечами. — Заглядывает, как свободный час выдастся. Считается то за дружбу? Но мне с ней весело, можно о любой вещи во врачевании говорить, даже споры с ней штука презабавнейшая… Хотя иногда, конечно, мы чуть ли не с кулаками друг на друга кидаемся — помните прошлую среду? — Как не помнить, — неожиданно строго вмешался Дмитрий Иванович. — Да не рассорились бы вы с ней в край, у вас обеих нрав не из простых… Так не хочется, чтоб два наших главных врача врагами сделались. — Вот вы мне скажите, — вдруг серьезно спросила Жихарева, — с чего пошла слава о ее даре смерть предсказывать? Может, случай какой был или с детства у нее эти видения происходили? Не ребенком же она по больным ходила? — Так сразу и не ответить, — покачала головой Тамара Павловна. — Слухи-то о ней сызмальства были, и вот, знаете ли, какие. Мать у Анфисы померла ж при родах. И сама она родилась слабенькой, то ли вовсе недоноском. И отец на то осерчал сильно. Баяли, что не особо с дочкой возился-то, все одну оставлял, словно и не егошняя она. А там быстро помер, зимой насмерть замерз, сказывали. Тут она вздохнула, собираясь с мыслями. — Так еще сказывали, что дочь он быстро крестить понес, наутро, как мать в родах скончалась. Вот и выходит, что с рождения за Анфисой смерть по пятам ходит, будто она у нее самой-то и крещена. Жихарева ударила себя по лбу. И рассмеялась. — Вот же ересь! И что, от этого все началось? Разве о каждом, у кого мать при родах умерла, такие байки выдумывают? — Да Анфиса всегда у нас была, — Дмитрий Иванович поджал губы и негромко договорил: — чудненькой. — Это в каком таком смысле? — В нехорошем, — ответила Тамара Павловна. — Я молодой была, детей не случилось, а она маленькая еще по деревне бродила. Мы по соседству жили. И отец часто ее, значит, оставлял. Так она жалилась все, что ей какая-то тень чудится, как будто темная фигура. Я ее приободряла, как получалось. И когда она у больных начала в комнате смерть видеть, оно все вроде и ясно стало. Видать, с рождения она при ней. — Тамара Павловна, Дмитрий Иванович, — едва ли не взмолилась Жихарева, потирая переносицу, — ну вы же понимаете, что это все слухи? Что она может такого видеть? Я наблюдала за ее предсказанием, она просто даровитый человек, который по симптомам может точно определить состояние пациента. Неужели вы в сплетни поверите скорее, чем в такую простую истину? — Непонятно мне, как можно по признакам сразу так точно сказать. — Дмитрий Иванович был готов спорить. — А как смерть у постели стоит — это вам понятнее некуда? Коллеги, пощадите хоть вы меня. Анфиса — если не гений, то весьма способный врач, и как врача ее следует славить, а не как сущую ведьмовскую нелепость. И не как божье благословение, вы же все перечеркиваете, понимаете? Все ее знания, весь ее опыт — в ничто. В пыль. В божье благосло… Жихарева не успела договорить. В дверь постучали. — Кто бы это? — сказала Тамара Павловна таким безмятежным тоном, что стало понятно —: ничуть пылкие слова Жихаревой ее ни смутили, ни взволновали. Но та, уже позабыв о своей пламенной речи, поднялась из-за стола и поспешила открыть. Распахнув дверь флигеля, она словно бы вся озарилась радостью —: лучшие ожидания оправдались, и это впрямь была Анфиса. — Будешь завтракать? — с порога протянула она Анфисе руку. — Нет, спасибо, Кира Алексеевна, я сыта. — Загорелые руки тепло и крепко стиснули худую бледную ладонь. — Сашка грит, что вы сегодня в город едете, так я и поторопилась, чтоб вас застать. А то когда у вас еще потом время будет. — Для разговора с тобой — всегда, — ответила Жихарева и махнула рукой: — Благодарю за завтрак, Тамара Павловна! Мы сразу пойдем ко мне. Если что понадобится, Дмитрий Иванович, — не стесняйтесь и зовите. После чего они обе направились к жихаревскому домику, где обычно и проводили время в моменты недолгих встреч. Анфиса была на подъеме, в приятном расположении духа и явно намеревалась осыпать Жихареву историями о приходивших за последние дни больных. У той в ответ тоже было припасено немало любопытных курьезов, но в первую очередь она хотела спросить об ином: — Чего тебе купить в городе? — Ничего, — сразу помотала та головой. — У меня, к сожалению, теперь вовсе не водится лишних денег. — Брось — деньги, деньги — дрянь. — Жихарева даже притопнула каблуком ботинка. — Вы мне простите такой вопрос, — явно с трудом сдерживая любопытство, заговорила Анфиса, — а кем вы были в столице? Если вас в институт взяли, так, наверное, вы не из бедной семьи… Отчего же вы поехали сюда? Отчего у вас собой никаких денег? Я не в кошель ваш заглядываю, просто… слишком вы скромно себя для столичного человека ведете. Студент, когда до вас был, и тот по первому времени деньгами сорил. В город ездил, накупал всего без разбору. Старики наши на это особо жалились, что на лекарства меньше тратил, чем на чепуху всякую. Жихарева вздохнула. Ее подловили и ждали, должно быть, откровенного рассказа. Много нехороших и колких чувств вызывали внутри такие воспоминания. Забыть бы — и оставить далеко позади, средь горящих огней Петербурга. Но Анфиса так мягко глядела в ожидании ответа, что Жихарева махнула мысленно рукой — была не была! — и повела непростой рассказ о том, как сама себя вычеркнула из семейного гнезда. Дослушав до момента, где отец со взглядом темнее грозовой тучи выводит заплаканную мать из квартиры, Анфиса словно впала в ступор. Она стояла, по-птичьи склонив кучерявую голову набок, и пристально глядела на Жихареву. — Выходит, если б не жалованье, вы стали беднее мужика? У вас же ни дома своего, ни земли, ни семьи… — Вот тут ошибаешься, мой братец — человек сердечный и преданный, такого другого товарища еще поискать. Зачем мне родительское поместье и стоять день-деньской в магазине над пересчетом товаров, когда я могу быть той, кем всегда хотела? Зачем мне светское их общество, когда есть такой брат? Жаль, что вы незнакомы с ним, он бы тебе точно понравился… Тут Жихарева на секунду сделалась грустной, словно забыв о прежней задорности. — Не пишет он давно… Неужели ему адрес мой не сообщили? Я-то его точно не знаю: как с родителями поругались, то сразу и разъехались с ним в разные стороны… Впрочем, нет смысла сейчас об этом тревожиться. Как узнает адрес — сразу напишет. Вот увидишь. Словно стараясь побороть нежданно нагрянувшее волнение, Жихарева сменила тему: — Так разве я не могу в разумных пределах купить тебе в городе гостинец? Ну же, Анфиса, не стесняйся. Все, что захочешь, привезу. Чай, не каждый день по городам разъезжаю! От такого заявления Анфиса сердитым рывком скрестила руки на груди и прошлась до оконца. Посмотрела на край улицы и наконец с бравадой крикнула: — А скальпель мне купите?! Чтобы у меня свой, личный был, как у всамделишного врача? Купите? — Куплю, — не снижая тона, с той же бравадой отвечала Жихарева. — А ну, говори, какой хочешь? Брюшной? С прямым концом или с острым? — Серповидный! — Будет, — с некоторым неясным разгорающимся восторгом воскликнула Жихарева, — будет, слышишь!? И ты всегда при себе будешь носить мой скальпель; спросит кто, откуда взяла, а ты и говори — доктор Жихарева подарила, ясно? — И скажу. Всем скажу, кто спросит! И тем, кто не спросит, — пусть знают, что вы мне подарок сделали, если так желаете. Отчего-то им обеим стало так хорошо и радостно, будто этот жест и этот разговор скреплял всю ту дружбу, что уже зародилась и зрела между ними. Анфиса светилась восхищением, ей и правда со страшной силой захотелось носить при себе подарок доктора. В голове тотчас возникло мгновение, когда после смерти Трофимова брата Жихарева довела ее прямо до избы и еще черт знает сколько стояла рядом, ожидая, пока Анфиса придет в себя. А сама Жихарева была полна удовлетворения, ей действительно захотелось сделать для Анфисы нечто приятное и памятное. — Как бы сейчас музыку послушать, — поддавшись всплеску эмоций, вновь воскликнула Анфиса, — знаете, как на Рождество… или на Купалу. Музыки бы сейчас, доктор! — Так за мной дело и не стоит, — Жихарева подошла к высокой тумбочке возле шкафа, сняла ажурную тряпицу с граммофона, — хочешь музыки — будет музыка. Глаза Анфисы вспыхнули двумя звездами при виде столь необыкновенной для нее вещи. Жихарева и сама приятно была удивлена, отыскав его при заселении в домик, — чутье теперь подсказывало, что студентик среди прочей чепухи и привез сюда граммофон. Заметно было, как Анфиса жаждала потянуться к нему рукой и боялась. Она вытянула шею вперед в ожидании и как будто немного в опасении. Жихарева не имела ни малейшего повода отказать подруге, поэтому спустя всего каких-то полминуты ее маленький домик наполнился резкими торжественными звуками Второй симфонии Бородина.

***

Пока что не было слышно скрипа саней и ржания тройки Василия — того самого ямщика, который должен был везти Жихареву в город и забирал ее со станции. А значит, торопиться им было совершенно некуда. Хорошо переливалась в пьянящей душу мелодии скрипка. Анфиса стояла у окна — это в любом помещении было ее излюбленное место, а Жихарева оперлась спиной на книжный шкаф. Они обе имели привычку скрещивать руки на груди, отчего, стоя рядом, словно бы отзеркаливали друг друга. Время исчезло, они бессловесно наслаждались музыкой и только тихонько улыбались друг другу. Прервав спокойное молчание, Анфиса немного вдохновенно призналась: — Очень приятно слушать, Кира Алексеевна. В голове тотчас все затихает. Жихарева непонимающе приподняла брови: — Что затихает? — Известно что, — хмыкнула та, нисколько не смущаясь, — шумы всяческие. У меня в голове всегда ведь что-то буйствует. То словно молоточек маленький постукивает, то будто дождь идет, а иногда тихонечко разговаривает кто-то. Оно бы и ничего, но голова устает, к вечеру обычно мысли от этого путаться начинают. Она прямодушно и наивно глядела Жихаревой в глаза, пока та изо всех сил старалась не выдать своей нешуточной тревоги. — А музыка шум заглушает. В висках тишина наступает — ох, какая это славная тишина, Кира Алексеевна! — Давно у тебя шумы эти? — спросила Жихарева. — Хм, — задумалась Анфиса, — всегда, кажется, были… Не знаю, но в детстве мне с них весело становилось: как птичка невидимая в голове запоет или копыта зацокают, так я и не одна будто в избе сижу. Еще мне нравилось вьюгу в ушах слышать, а теперь я этим сыта по горло. — Они у тебя постоянные или периодами возникают? — Черт его разберет, да для чего вам спрашивать? Неужто у вас, Кира Алексеевна, такого не бывает? — Не в этом дело. — Жихарева прошлась, заложив руки за спину. — К вечеру шум усиливается? Когда засыпаешь, оно пропадает или остается? Головные боли случаются? — Откуда мне знать наверняка? Я что же, по-вашему, слежу за этим? Чего вы так разволновались, обыкновенное ведь дело. Чудная вы, Кира Алексеевна, за блазны надо мной подшучиваете, а звуками какими-то обеспокоились. Я с ними всю жизнь живу — и ничего, не смертельно же. Тут Анфиса ненадолго замолкла и добавила уже гораздо более вдумчивым, серьезным тоном: — И разве слышать шумы — это не низкая плата за то, чтобы видеть смерть? Если б Господь хотел, то могло бы гораздо хуже быть. И болями я бы мучилась, и еще неизвестно что. А тут, гляньте, шумы — велика досада! Плохо мне только от того, что при виде смерти шум усиливается, будто не в висках, а прямо посередине головы находится. Тогда порой так невыносимо станет, что хоть из избы вон беги. — Анфиса, чтоб тебя черти побрали! — подбежала к ней Жихарева, крепко схватив за руку. — Почему при всем своем уме ты такая глупая, ну почему? Зачем ты молчишь про это, для чего поддерживаешь пустой треп о видениях, когда главное всегда было в беспрестанном шуме?! — Да о чем вы говорите? — теряя спокойствие, спросила Анфиса. — У вас ведь бывает такое? — Не бывает, Анфиса! И ни у кого просто так шумов в голове не бывает, пойми же ты! Ведь это все тесно связано — и смерть у постели, и ветер в ушах — неужели не видишь связи? Посмотри на меня, посмотри хорошенько и скажи, на что это все похоже? — Н-не знаю, — голос Анфисы дрогнул, а лицо помрачнело. — Вы неясные вещи говорите и тем меня не на шутку сердите, Кира Алексеевна. — Да как же!.. — осеклась Жихарева и, отпустив руку Анфисы, в следующее мгновение схватила ее еще крепче. — Звуки эти слышишь только ты одна, и никто, понимаешь, никто больше, кроме тебя, не видит смерть у постели пациента! Чуешь ли, к чему я клоню, горе ты от ума? Нет смерти, Анфиса, нет ее! Потому что шума нет, он в голове твоей, понятно? — Непонятно! — Анфиса выдернула руку и огрызнулась. — Что ж я, по-вашему, блажная?! Мгновение тишины повисло между ними. И следующий вскрик Анфисы располосовал воздух — она на шаг отступила от Жихаревой: — Немедля прекратите на меня так глядеть! Отец крестил меня у нее, и смерти я с рождения отдана. Кабы могла я списать это все на мороки! Да не могу! Она идет со мною по жизни, и если бы не подсказка от нее, то не сумела бы я никого вылечить! — Что ты говоришь такое? — возмутилась Жихарева. — Это ведь твое знание, Анфиса, ты ведь по наитию такие лекарства смешиваешь… — Да не я это! — уже совсем громко вскрикнула Анфиса, краснея и всем телом напрягшись от нервов. — Она мне указывает, понимаете? Если смерть у изголовья, то мне позволено лечить человека, и по ее подсказке я варю отвары и мази смешиваю. Но вы же не верите! Вы никогда ничему не верите, безбожница! — Ну что за ересь! Терновый ты венец, — Жихарева на секунду остановилась, отдышавшись, — на челе эволюции. Весь свой талант на суеверие списываешь, в руки какой-то смерти свои достижения сама отдаешь. Ох, Анфиса, если бы не эти твои идеофренические идеи… — Замолчите. Жихарева хотела продолжить — и не смогла. Анфиса смотрела на нее чуть ли не с кипящей в огромных синих глазах ненавистью. Она сжала руки в кулаки и рывком сдернула со спинки стула тулуп. После чего немедленно направилась к дверям со словами: — Вы жестокий человек, доктор. — Тяжело сглотнула комок в горле. — Не знаю, какие там у меня, по-вашему, идеи… но я не позволю вам меня обижать. И если бы не мое глубокое уважение, будьте покойны, я бы давно набила вашу бесчувственную… физиономию. Потому что я невыносимо мучаюсь от блазнов своих. Вы знать не знаете, каково это — наперед увидеть судьбу больного. Мне так жутко входить в комнаты к больным… А вы насмехаетесь! Постоянно. Но теперь прощайте, я не хочу ни дружить, ни говорить более с вами. Она уже потянула дверь на себя, как Жихарева одним шагом настигла ее: — Анфиса, что же ты городишь? Я подсказать тебе хочу, чтобы ты силы свои признала и прекратила страдать ерундой. Коль грубо звучало — так я не определяла тебя в больные, но если тебе и правда нужна помощь? Помиримся же, Анфиса! — Не хочу, — ответила та, выйдя за дверь, — и не буду. Дверь резко захлопнулась за ней, оставляя Жихареву в полном одиночестве. Скрипка выдала надрывное окончание скерцо.

***

Тотьма бурлила своей особой жизнью и обыкновенно радовала тем, что ход времени здесь ощущался куда резвее, нежели в больнице. Но Жихаревой из-за дурного настроения сегодня она казалась раздражающей и громкой. По сугробам скакали воробьи, выпрашивая у прохожих хлеб, бегали всюду собаки и дети, трезвонили колокола и скрипели сани. Дома здесь стояли красивые, в несколько этажей, и видно было, как мастерски руки зодчих украшали фасады мещанских и купеческих особняков. Резные наличники окошек и узорчатые картуши церквей в иной день веселили бы глаз. Но теперь Жихарева не знала, куда деться от слепящего солнца и надоедающих разговоров кругом. Воскресный рынок шумел. Толпа постоянно куда-то текла и торопилась, у нее же не оставалось сил продираться через людей. При покупках мысли путались в неразвязываемый клубок, отчего приходилось извиняться — и ей становилось еще более паршиво. На уставшую голову давил и стук колес первых телег, что проезжали по подтаявшим мощеным улочкам. Жихаревой чудилось, что люди кругом смотрят на нее не с восхищением или вызовом, а скорее жалостливо, с сочувствием. С жалостью к поношенному костюму, к нескладному ее телосложению и невесть откуда взявшейся забывчивости. Толком поговорить с сестрой Тамары Павловны тоже не удалось — она ляпала что-то вовсе невразумительное. Наконец, купленные сигареты оказались самой дешевой дрянью, что ей приходилось курить. Получше отыскать не вышло. Изнутри скреблось чувство, что теперь-то все кончено. Анфиса более не пожелает мириться, и они больше даже не свидятся. «Отчего я так упряма, когда говорю с ней, — невесело размышляла она, — и отчего потом за упрямство мне перед ней так стыдно?» — Вы совсем мрачная. Она слегка вздрогнула. В своем странном, несвойственном ей несчастии Жихарева позабыла про плетущегося рядом Сашку. И оттого ей стало еще совестнее. Она хотела взять его с собой, чтобы показать красоты города и провести по самым любопытным местам, но вместо этого полностью ушла в свои мысли. Жихарева слабо улыбнулась Сашке, словно извиняясь за дурное настроение. Тот стрельнул взглядом по сторонам и потянул ее за рукав: — Пошлите-ка вон туда, на скамью, где никто не сидит. Они быстро остались в тишине и относительно поодаль от гулявшего по парку народа. Сашка кивнул Жихаревой, чтобы она села, взгромоздился рядом на скамью с ногами и вновь осмотрелся. Потом чуть наклонился к ее уху и заговорщицки шепнул: — Видал я Анфису. Она шибко о вашей ссоре жалится, помяните мое слово. — Чего ты об этом? — нахмурилась Жихарева. — Не надо тебе в мои дела лезть. — На вас лица нет, ходите словно невесть что случилось. А я вас и уверяю, что ничего как раз не стряслось. Вернется к вам Анфиса, у нее нрав такой. Подумает сам на сам, да и вернется. Коли вы ее, вестимо, насмерть не обидели. — Ха, — коротко усмехнулась она, глядя перед собой на подтаявший снег, — я уже и не знаю, что думать. Не хотелось ее обижать, само все как-то вырвалось, а она и извинений слушать моих не будет. Не представляю, как бы мне к ней подойти да заговорить, чтобы она тотчас не отвернулась, а ты говоришь — вернется. — Я видел ее, — упрямо твердил Сашка, — видел, как она на домик ваш обернулась. Словно сердце у нее по вам болело. Поверьте, Кира Алексеевна, она теперь не меньше вас грустит. Пойдете к ней с добром, она и поймет все. Так что как воротимся, вы с ней-то и потолкуйте. А то на вас смотреть тошно, — язвительно окончил он и ухмыльнулся. — Ах ты, — хохотнула Жихарева, немного развеселившись, — мелкий паршивец! Откуда ж ты столько видишь и знаешь, а? — Смотрю много, — отвечал Сашка, с хитринкой поглядывая в ответ. Они некоторое время посидели молча. Жихарева пыталась придумать слова, с каких можно было бы начать объяснения, и вдруг Сашка заговорил, будто нарочно попав прямо в точку: — Вам бы с кем перемолвиться… Да хоть бы и с Тихоном. Ей-богу, Кира Алексеевна, спроситесь у Тихона, как случай выдастся. — С кем? — не поняла та. — Отец наш, Тихон. — И, увидев привычную насмешку в глазах Жихаревой, Сашка поднял палец: — Не торопитесь бухтеть. Он ничего такой, молится, конечно, целыми днями, а все-таки неплох. Про всех в наших деревнях знает. Я попов страсть не люблю, но сколько к нему при мне разругавшихся людей ходило — всех мирил. — Тьфу, — сплюнула Жихарева, — что у вас за народ? Одна смерти безошибочно гадает, другой мирит всех, кого ни попадя… — А вы всех вылечиваете, — хихикнул Сашка, болтая длинными тонкими ногами, — значит, стало быть, вы тоже у нас теперь деревенская? Хе-хе, нашенская вы стали, Кира Алексеевна! Можно я вас дохтуром звать буду, как все? — Не можно! — отрезала она, но затем махнула рукой: — Ладно… Тихон, говоришь? Поглядим, как дело пойдет, хотя чего это я — все равно не пойду. — Ваше право, — развел Сашка руками. — А пойдемте скальпель покупать? — Чего? — удивленно спросила Жихарева, — а это ты откуда узнал? — Я не подслушивал! — тотчас взъерепенился он, — случайно вышло! Мимо меня Анфиса шла да все вас ругала. Идет и бормочет: «И скальпель проклятый не хочу». Только это она с обиды сказала. Как потолкуете, так он ей опять понравится. Так что вы лучше купите, коли мы тут. — Вставай, — вздохнула Жихарева, поднявшись на ноги, — нашелся мне тут умник. Пойдем, поможешь самый красивый и заточенный выбрать.

***

— Пожар! — Горим, господи помилуй, горим! — Забрасывай, заб… Ох, черт, уже перекинулось! Бегите, братцы! — Спасайся кто может! Да отойди же ты, дурак, балка свалится! Каменку, деревню на восток от больницы, охватил ярый пожар. Едва воротившись, Жихарева с Сашкою из ямщиковских саней перескочили в больничные и погнали на крики. Над избами, поверх закатных розовых полос, алели языки растущего пламени. Черный дым огромными клубами вился над пожираемыми избами. Добравшись туда за считаные минуты, они бросились в самую толчею, тотчас принимаясь за работу. Народ успел повыскакивать из изб, кроме тех особо невезучих, у которых первой зашлась крыша. Оттуда еще вытаскивали людей, а мужики тем временем забрасывали уже опустевшие дома снегом. Весна выдалась сухая, и там, где уже сошел снег, дерево быстро заходилось новыми всполохами. Покалеченных крестьян с обожженными кистями, ногами и лицами сразу сажали в сани и отправляли в больницу. Жихарева, пугающе собранная и спокойная посреди криков и огня, старалась не думать о своих товарищах. Просто хотела твердо надеяться, что и Дмитрий Иванович, и Тамара Павловна смогут принять поток пациентов, уместить всех в палатах и оказать первую помощь до ее приезда. Где-то рядом все время вертелся Сашка. Он, несмотря на внешнюю хилость, хватал на руки детей и вытаскивал на воздух. Жихарева была всюду. Она приводила пострадавших в чувство, то и дело открывая флакон с нашатырем. Помогала взваливать людей в седла и на сани, наскоро бинтовала кровотечения всем, что попадало под руку, и прикладывала снег к обожженной коже. Огонь не желал смилостивиться, он, потушенный в одном месте, тотчас вспыхивал в другом и продолжал стирать Каменку с лица земли. Крики и плач жуткой симфонией стояли в воздухе, небо стремительно гасло, то ли от сумерек, то ли от черного дыма. — Как так вышло? — спросила Жихарева у кого-то. — Разом загорелось, Кира Алексеевна, — отвечали ей, — в городе такое вроде самовозгоранием называют… этим, как его…. — Спонтанным, — охрипшим голосом договорила она, тотчас теряя случайного собеседника в беснующейся толпе. Она уложила мать с истерившими двойняшками в сани, приказала никуда не двигаться с места и следом велела мужику отправляться в больницу. Тот хлестнул кнутом, и скоро новая партия погорельцев исчезла за поворотом. Работали крестьяне на удивление слаженно и серьезно, освободившиеся сани тотчас ворочались к пожарищу. Никто не лез под руку, когда Жихарева приводила пострадавших в чувство, все почти с первого раза внимали ее командам и без ругани исполняли. Спасти большую часть домов уже не представлялось возможным. Пожар и впрямь начался спонтанно, совершенно неожиданно, и застал всех врасплох. Пот лился со лба градом, легкие больно сжимались от дыма повсюду, но Жихарева ни на мгновение не отходила от изб. Наконец она вздохнула с небольшим облегчением: погорельцы столпились снаружи, дома были пусты, и оставалось лишь довезти их до больницы. — Мельница горит! — крикнул кто-то, и она с ужасом обернулась. Высокая, словно три поставленные друг на друга избы, мельница возвышалась неподалеку. Она выглядела страшнее всего: длинные и широкие лопасти ее уже поддались пламени, и теперь она походила на огненное колесо. Словно солнце, пугающе горячее и беспощадное солнце насадили на шест, и оно рвалось во все стороны, пытаясь освободиться. В любое мгновение она могла обрушиться, и народ уже отходил подальше, подталкивая друг друга, чтобы не попасть под удар. Но самое страшное было в ином. На верхнем этаже ее оставался человек. Мельник Семен оказался заперт в своей мельнице, и, пускай вниз с оконца была спущена веревочная лестница, он, видимо, успел повредить что-то или потерять сознание. В толпе его точно не было. Кто-то уже начал читать едва ли не заупокойную молитву, когда Жихарева подорвалась: — Продолжайте отвозить до больницы! — и бросилась вперед. Ее тотчас попытались схватить, но она вывернулась из пальто, ни на миг не сомневаясь в своем решении. Она оглохла, потому что не слышала ни единого вопля, звавшего ее назад. Если бы она обернулась, то увидала бы, как ринулся следом не на шутку перепуганный Сашка и как несколько мужиков поспешили за ней. Но вырывавшиеся из нутра мельницы языки пламени мешали подняться. Жихарева подскочила, на бегу вцепившись в висевшую лестницу, поспешно поднимаясь. И только теперь увидала, что по левую руку от нее, где прогорали сбитые «в лапу» бревна, забирался наверх донельзя знакомый человек. — Анфиса! — крикнула она. — А ну, быстро вниз! Куда тебя понесло? — А вас, доктор? — отозвалась та. И продолжила с удивительной ловкостью взбираться по перекрестью бревен двух соседствующих стен мельницы. Больше не обмолвившись ни словом, они забрались в окно. Толпа снаружи бушевала и продолжала взирать на ужасное зрелище, но все люди были там, а Жихарева с Анфисой — здесь. Внутри, в удушающем дыму и практически посреди пламени. Семен действительно лежал без сознания, надышавшись дымом. Жихарева привела его в чувство нашатырем, пока Анфиса выпутала его окровавленную ногу. Мельник запутался в цепи, которой запускался внутренний подъемник, и не сумел выбраться. Придя в себя, он, едва узнавая людей перед собой, замотал головой. Им удалось вдвоем подхватить мельника и подтолкнуть к окну, крикнув мужикам внизу ловить его. И, судя по глухому звуку, его-таки смогли поймать. Огонь прорвался из-под шатких половиц прямо перед их лицами. Пламя наполняло комнату, целых досок уже почти не осталось, и нужно было немедленно спускаться. Выглянув в окно, Жихарева крепко выбранилась. — О, ч-черт… — едва выговорила Анфиса. Стена мельницы прогорела насквозь, грозя вот-вот обрушиться. А главное — лестница уже была объята огнем. Сам огонь, жадные языки его, плясали вокруг них и пытались облизнуть вмиг онемевшие руки. Над головой рухнула балка, Жихарева дернулась в сторону, но пламенеющее дерево с силой мазнуло по ее лицу, и от боли у нее перекривило рот. Зажав ожог ладонью, она смогла задавить крик. Раздался грохот: обвалился сгоревший подъемник. Вот теперь они действительно оказались взаперти. Жихарева глянула вниз — народ махал руками, что-то кричал, но не это заметила она. Она увидела лишь вытаращенные, полные сакрального первородного ужаса и чистых слез глаза Сашки. Тряхнув головой и убрав ладонь от ожога, она крепко обхватила Анфису за плечи и потянула за собой на крохотный, еще не занявшийся огнем оконный выступ: — Держись за меня. Они обе глянули вниз — до земли было высоко. Анфиса пристально посмотрела на Жихареву и вдруг так же цепко схватила ее за плечи в ответ: — У вас лицо обожженное! Помиримся, доктор. Сгорим ведь — так хоть не в разладе. — Спасибо, — прошептала Жихарева и что-то вложила знахарке в ладонь: — Не забудь на виду его при всех носить. — Что? — не поняла Анфиса, стиснув вещицу пальцами. — То, Анфисушка, то. И Жихарева прижала ее к себе — сильно, крепко, к отчаянно заколотившемуся сердцу. И, ощутив столь же надежную хватку Анфисиных рук, сделала шаг назад с окна. Они рухнули в снег за мгновение до того, как горящая ярче тысячи солнц мельница обвалилась.