Терновницы

И сразу на пять — скорбеть, на шесть — опять любить,

На семь — распять и гнить…

И я воздвигну крест нерукотворный

Так весна явилась, ознаменовавшись незабвенным пожаром в Каменке. Снег стал сходить с полей, обнажая кое-где сырую голую землю, в воздухе запахло талой водой, а от пения первых птиц стало ясно, насколько же до этого было тихо. Каменка отстраивалась медленно, возводились пока что низенькие полуземлянки, а уцелевшие избы чернели обугленными крышами. Было время обедни, Дмитрий Иванович присматривал за пациентами, а во флигеле велась оживленная беседа, Сашка травил незамысловатые байки. Тамара Павловна все вздыхала и охала, нарезая хлеб. С обеспокоенным сочувствием она посматривала на Жихареву с Анфисой, что опустошали тарелки щей за троих. — Сейчас оп-пять пойдем больных перев-вязывать, — сказала Жихарева и тотчас искривила рот в жуткой гримасе. Тамара Павловна снова вздохнула, что-то запричитав вполголоса, Анфиса же чуть сжала локоть доктора, словно бы всячески выражая поддержку. Ожог от балки оставил на лице Жихаревой значительный след. Кожа зажила на удивление неплохо, даже не пришлось кромсать ткани от омертвения. Но теперь резкую скулу пересекал неровный свежий шрам, одним из своих концов касавшийся губ. И потому от малейшей усмешки или иного другого растягивания мышц Жихарева ощущала нестерпимую судорогу. Что, впрочем, не мешало ей язвить как обычно, если не более. Подле стола находились и костыли — при падении она поломала стопу. Оперировала Жихарева сидя, и, если б не Анфиса, тотчас закрывшая приемы в своей избушке и перебравшаяся на подмогу в больницу, врачебное дело сильно бы застопорилось. Именно сейчас Жихаревой довелось увидеть Анфису в ее естественном состоянии — такого же доктора, пускай и с иными умениями. Она вовсе не боялась ни крови, ни перекошенных от ожогов лиц, взирая на них спокойно и прямо. Теперь уже ее фигура сновала по палатам, и уверенный негромкий голос успокаивал встревоженных погорельцев. На кожаном ремне знахарки гордо красовался утонченный футляр для серповидного скальпеля. В первые сутки пациентов приходилось обертывать мокрыми полотенцами на весь день и постоянно окунать в холодную ванну. Запершись в аптекарской кладовой, Анфиса беспрестанно толкла свои порошки, вываривала на маленьком огне мази, и выходила оттуда, объятая терпким запахом жженых трав, с полными снадобий горшочками. Бралась она и за утомительные перевязки, сопровождавшиеся криками. Если повязка прилипла к сильному ожогу, то отдирают ее с воплями, а если перед этим отмочили больное место водой — отдирают опять же с воплями. Обошлось без смертей, хотя одной девушке пришлось ампутировать палец на руке, дабы не допустить некроза. Палаты полнились шумом и вечными разговорами, народ говорил о случае с мельницей и обсуждал, как будет восстанавливаться деревня. А еще яростнее говорили о докторе со знахаркой, что кинулись спасать мельника и едва не расшиблись насмерть. Приходилось много оперировать, удалять обожженые ткани и обеззараживать раны. После очередной операции Жихарева откидывалась на спинку высокого стула, что ей наспех помогли соорудить товарищи. Мышцы лица стягивало болью. Ногу, на которую все же приходилось опираться, жгло с неменьшей силой. Анфиса протягивала ей одну из своих мудреных мазей для обезболивания, и Жихарева, растирая скулу, ворчала: — Вместо того, чтоб остальных лечить, вас заставляю со мной возиться. — Вы смогли тогда удержать меня, — всерьез ответила ей как-то Анфиса, — отчего огонь миновал меня, но знатно прошелся по вам. И я буду возиться с вами, сколько потребуется. Это честно, Кира Алексеевна. Время шло, и через недели полторы Жихарева начала не столько ползать на костылях, сколько в самом деле ходить. Стук, сопровождавший ее теперь во время обходов палат, сделался ее вечным спутником. Больную ногу еще приходилось подволакивать, опираться на нее получалось плохо. Но в один относительно спокойный день, когда первый поток погорельцев уже покидал больницу, у Жихаревой возникло намерение сходить по одному делу до соседнего села. Вечером ей хотелось закрыться от всего беспокойного сумасбродного мира в своем домике и, может статься, до самого утра слушать с Анфисой музыку. На этой мысли Жихарева ухмыльнулась, поморщившись от боли: уж на это свободного времени точно не будет, и вечер с Анфисой они проведут по палатам, лишь изредка пересекаясь в коридоре. — Пойду я, — без особых объяснений объявила она, — без меня не с-скучайте, постараюсь быть скоро. До ужина сов-в-вершенно точно буду здесь. — Так и не скажете, куда идете? — спросила Анфиса, на что Жихарева пожала плечами: — Да по мелочи од-дной наведаться надо, даже ин… интересного рассказать нечего. — Вы только осторожнее, — напутствовала Тамара Павловна, когда доктор уже запахивала пальто, — по той дороге, говорят, черт знает кто шляется. — В-велика п-преграда, — хмыкнула Жихарева, — если в-волков бояться, то и в лес не придется ходить, а м-м-мне, уж поверьте, очень в лес надобно. Счастливо оставаться!

***

Странствие Жихаревой по затопленным талой водой полям и пахнущим обновленной хвоей пролескам в своей сути имело нечто паломническое и почти одухотворенное. Своими ногами она ни за что не прошла бы всей дороги, потому попросила ямщика подбросить ее до разъезда. Телега несла их через бурелом по тропкам и мимо весело журчащих ручейков все далее от деревень. Легкий холодный воздух не то пьянил, не то, наоборот, отрезвлял дурную голову, и ехала Жихарева туда, где бы ни в жизнь не появилась с прежними своими мировоззрениями. Потому последнюю часть своего пути все же протащилась пешком, надолго останавливаясь и позволяя натруженной ноге передохнуть. А солнце, высоко поднявшееся теплое солнце, ласкало ноющий ожог, словно омывая его прохладной водой. Жихарева шла в монастырь. Он оказался на удивление приятным, даже словно зовущим к себе сквозь реденькую рощицу молодых берез. Черные купола его слабо поблескивали на свету, надежные крепкие дубовые стены и высокое широкое крыльцо дышали странною возвышенной красотой. С тяжелым стуком костылей поднявшись на первую ступень, Жихарева повертела по сторонам головой, разглядывая маленькие постройки и чистые окна. Ей сразу же повстречался совсем юный инок, после короткого объяснения поведший ее по коридорам в келью Тихона. Во взгляде юноши она не увидела ни малейшего осуждения за одежду или же общий подвижный, будто вызывающий на реакцию, дух. Должно быть, подумалось ей, к ним много кто из чудаков да грешников ходит, чему удивляться? Внутри монастыря было так же благоприятно. Жихарева не бывала в церквях уже очень давно, считая совершенно беспринципным ходить в «народную опиумную». Но здесь было так мирно и спокойно, что чьи-то негромкие чтения за стенкой казались разговором по душам двух друзей. Иконы по углам были так аккуратно прибраны, и от больших окон было так светло, и так мягко пахло свечным воском, что даже огоньки лампад порождали уютное чувство. Келья мудрого монаха, о котором рассказывал Сашка, находилась далее всего от входа. Доведя до нужной двери, инок постучался и оставил Жихареву дожидаться ответа. Ей открыли. — Вы ко мне пришли? — тихая, но отчетливая и хорошо поставленная речь. — К в-вам, отец Тихон, — кивнула она. — Разрешите в-войти или вам в ином месте удобнее со мной г-г-говорить? — Входите, — высокий, почти одного роста с ней, Тихон пропустил ее внутрь кельи и закрыл за ними дверь, — и располагайтесь, где будет угодно, я весь в вашем теперь распоряжении. Он сел у письменного стола на украшенный незамысловатой, явно самодельной резьбой стул. Жихарева по своей извечной привычке не могла усидеть на месте и оперлась о дверной косяк. Взгляд ее привлекли редкие украшения — иконные рамы, часы с кукушкой и резной сундучок. Они, как и стул, явно были сделаны если и не лично рукой Тихона, то одного из здешних монахов. Словно повиснув на костылях, она некоторое время молчала, подбирая слова. Глядела на Тихона она прямо, без тени стеснения или неловкости, а он так же прямо, но с легкой беззлобной улыбкой смотрел в ответ. Он был средних лет, сух и худ, но совершенно точно не немощен. Темная борода обрамляла его лицо, а глаза со светлыми, слегка подрагивающими длинными ресницами были добры и спокойны. — Пожар над вами не сжалился. Костыли. Страшный ожог, — вдруг первым заговорил Тихон, чего Жихарева не ожидала. — Вам бы держать на коже перевязку, иначе останется глубокий шрам. — Он уже останется, — пожала она плечами, — видите, рубцуется? Да горе не б-беда, что такое есть шрам на теле, а, отец Тихон? Отпечаток, как говорят п-поэты, ш… ш-ш-штрих былой жизни, и коль не болит, то от него никакого вреда… А вот если у человека шрам в д… д-душе… Она запнулась, смутившись от своей несвойственной ей поэтичности. — Вы знаете Анфису? — Знаю, — кивнул тот, сложив руки перед собой на коленях. — Говорите, доктор, и ничего не бойтесь. Все вами сказанное не покинет стен этой кельи, и расположена она так далеко от других, что нас вряд ли кто расслышит. Тем более что начали петь службу. — Вы, получается, из-за меня службу п-пропустите? — Помощь страждущему никогда не станет для меня после службы, доктор. Это мой долг и крест — и он стоит выше любых других дел, даже если говорим о монастырских. Изъяснялся Тихон в какой-то возвышенной манере, должно быть, вычитанной из богословских книг с их хитроумными выражениями и торжественными фразами. — Х… х-хорошо. — Жихарева перебирала пальцами ткань рукава своего пиджака. — Мне сказали, что у вас следует просить совета о примирении… В-в-впрочем, конкретно в этой помощи я больше не нуждаюсь, но мне с-страсть как нужно услышать мнение другого человека. М-да, я ни с кем из своего окружения не могу о таком говорить, к-кроме Сашки — знаете в-ведь Сашку? — но я не хочу взваливать на м-м-мальца свои хлопоты. А с вами о таком толковать более чем уместно, особенно если вы людей знаете. — Истинно никто не знает человека, кроме него самого, — покачал головой Тихон, — и того, кто этого человека всем своим сердцем полюбит и примет. — Пускай, — махнула Жихарева рукой, локтем придерживая костыль. — Вы уж п-простите, что я заикаюсь. Должно быть, сложно разобрать, но мышцы тянет до б-боли. Если начистоту, без оговорок, то вот что: меня терзает Анфиса. Вы ведь видели, какой это человек? Видели, какой это даровитый и з-з-замечательный врач? — Несомненно даровитый. У нее, я бы сказал, отличная память, и она, сама того не осознавая, припоминает весь свой опыт. Оттого и врачует даже те хвори, которые ей случалось видеть всего однажды… Но мне приходилось слышать, что Анфиса еще и лекарства варит по совершенно чудесному наитию. Не буду утверждать, но у нее, вероятно, хорошая логика для подобной догадливости. — Да, да, я именно об этом, — оживилась Жихарева, — но вы, б-безусловно, знаете и о ее так называемых видениях? Я не могу не в-в-волноваться об этом, признаться честно, мне больно бывает глядеть ей в глаза. Это ведь ересь, б-бред и суеверие, близкое к помешательству, но мне никак не удается переубедить ее! Эти разговоры о смерти, которая р… решает судьбу пациента… И эта сумасбродная вера в прив-вязанность к смерти… — Вы точно подметили, доктор, — Тихон посмотрел долгим взглядом в окно, — все это есть самая настоящая вера, и Анфиса — преданный богомолец своей веры. Пойдите к любому в монастыре и поговорите с ним, что Бога нет. Или давайте я вам начну твердить, что Бог есть. Как думаете, насколько быстро вы со мной подеретесь? — Сдались вам эти д-драки, — усмехнулась Жихарева, — всё меня в буйные записываете. Да, вера меняет мышление человека, но здесь есть н-н-нечто больше веры, понимаете? Она слышит голоса, ш-шумы и прочее, в чем сама по случайности мне призналась. Отец Тихон, вы ведь не будете с-спорить с тем, что звуки в голове — не что иное, как болезнь? Это с-с-страшная болезнь, и облик смерти страшен потому, что он существует лишь в голове Анфисы, и у меня есть т-теперь тому доказательство. — Что не отменяет вопроса веры, — вздохнул Тихон. — Я не слыхал о ее проблеме с голосами в голове… Признаться, это удручает, и мне о таком горько слышать. Но ведь это все — одна сплошная идея, доктор, вы понимаете, к чему я веду? Я не воспитывал Анфису с младенчества, но, зная слухи, что ходят в народе, берусь вас уверить: она слышала голоса не с рождения. — Думаете, это развившееся расстройство? — хмыкнула Жихарева. Они входили в пространство ее стихии. — Я пока не думала о т-таком, но я не хотела думать обо всем этом одна, д-дабы не сбиться со здравой мысли… Ах, как х… х-хорошо, что мы говорим на одном языке, отец Тихон, мне требовалась четкая структура с-суждений. Идея, идея… Значит, что-то извне подало ей мысль о связи со смертью, о некой избранности и такой несчастливой особенности? — Я не учился врачебной практике, — заметил Тихон и улыбнулся, — но здесь мы с вами мыслим едино. Вы ведь слышали байку, что отец крестил Анфису у смерти, я же видал, как холоден и далек он был от дочери до самого конца. Ведь до того эта самая смерть забрала его жену, которую он сильно любил. Вы не находите некой весьма примечательной связи? Жихарева вытаращилась на него в изумлении. И сильно вздрогнула, схватилась за лицо, мучимая судорогой от резкого движения мышц. — Вам плохо? — Нет, — она яростно замотала головой и затараторила, набавляя громкость: — Как же все было очевидно! Крестил у смерти, конечно… Ох уж этот народ, во всем ищет м-метафору и предание, что за вожд-деление у них до всего выдуманного и суеверного? К-крестил… Он ведь говорил то в самом прямом смысле, и в-в-вовсе не потому, что не подыскал никого в кумовья. Страшно теперь п-представить, что он вместил Анфисе в голову, будь он неладен! Жихарева все сильнее злилась. — Конечно! «Я с-смерти отдана с рождения», «взамен рождения мать жизнь отдала»… Все эти ее и… идеофренические высказывания совсем не Анфисины, нет, если бы все было так п-просто! «И я словно в избе уже не одна»… Как же жутко, отец, как же ж-жутко мне о таком говорить. Выходит, у Анфисы весь мир на смерти с-строится, словно бы дом на фундаменте. Отец то ли нарочно, то ли потому, что дурак, привил ей вину за смерть матери, и т-теперь все свои заслуги она приписывает сему аб… абстрактному существу… Она уронила костыль, вцепившись одной рукой в волосы. — И что мне делать? Я не лечу такие расстройства, я хирург, понимаете? Черт в-возьми, как же вырезать у человека из головы такую д-дурную идею?.. — Вам не обойтись без другого доктора, — отвечал до того надолго притихший и словно бы даже ушедший в забытье Тихон, — такие вещи не лечат молитвами и лишь разговорами. Ей нужен человек знающий, а вы, безусловно, такого сможете подобрать… Но даже врача мало, доктор, ох мало. Вся эта caritas… de cultu mortis… На смену одной идее непременно должна идти другая, человеку нельзя без идеи и смысла. Вы на смену вере приняли атеизм, но без него вам было бы пусто и нехорошо. — Да, вы, наверное, правы, — согласилась Жихарева, — но как ее убедить, как д-д-доказать, что все лечение — ее рук и мозга дело? Как мне хотя бы поселить эту мысль вместо того, что н-наговорил ее п-покойный и сотню раз дражайший папаша? Жихарева сама удивлялась своей искренности перед малознакомым человеком. — Любовь, я бы даже сказал — привязанность, поклонение смерти должны смениться. — Тихон говорил неспешно, подбирая слова. — Вы решительно вознамерились выбить почву у нее из-под ног. Так дайте же новую опору! Вы хотите разрушить фундамент дома — так стройте новый, доктор! Не дайте Анфисе пасть в пропасть, ибо культ смерти — то, что в теперешнее время удерживает ее от того страха и непонимания мира. От одиночества, в конце концов. В келье воцарилась глубокая, полная размышления тишина. Жихарева беспокойными глазами осматривала комнатку, и по дерганым движениям головы можно было понять, что ей вновь нестерпимо захотелось курить, и курить долго, пока не отпустит волнение. Тихон не беспокоил ее, лишь поднял уроненный костыль. Наконец цепкий взгляд черных глаз замер на иконе, Жихарева подернула плечом, будто отбросив желание перекреститься, и твердо обернулась к Тихону: — Я смогу. Если мне р-рубить веревку — то и ловить Анфису тоже мне, и не с… с-сомневайтесь — поймаю. Он смотрел на нее, взъерошенную и взволнованную. После чего улыбнулся — не так, как прежде, а очень светло, с теплом и почти блаженно: — Вы так радеете о ней, всей душой и каждым помыслом, но вы ничуть не каетесь и не стыдитесь себя. Поразительно, сколь вас полнит вера в саму себя, вера в силы свои и в то, что даже ошибку вы сумеете исправить. Вы удивительно крепкая и здоровая личность, доктор, и атеизм ваш стоит на ближайшей ступени к полной искренней духовности. Он поднялся, направляясь к двери и намереваясь отпустить Жихареву домой. Пройдя мимо иконы, он перекрестился, после чего добавил: — Только когда будете ловить — молю и уповаю, Боже милостивый, — не разбейтесь обе. Жихарева улыбнулась, потерев занывший ожог.

***

«Это поразительно странный монах». Ее не покидали смутные мысли о Тихоне. Он как-то особенно яро волновался за судьбу Анфисы. Но от размышлений Жихареву отвлекла встреча на том самом разъезде с ямщиком Василием, который ехал откуда-то с дворянских поместий. Он подобрал Жихареву и тотчас завел разговор: — А я ведь за вами и послан, доктор! Черт знает, что делается, а вас все время везде требуют. Эдак мне можно будет вовсе не служить и только вас возить — может, мне вам в кучера наняться? — Не болтай з-зря, — ответила она. — Так чего случилось? — Знаю, что у вас своих хлопот полон рот, а только вас в поместье сегодня быть просят. Слыхали, небось, — господа тут в усадьбе недалече проживают? Сказали, значит, им очень сейчас хороший доктор надобен. И чем скорее — тем лучше. — Нельзя нам м-медлить, — вздохнула Жихарева, предчувствуя новую работу, —любая болезнь при запущенности может привести к беде. И раз у них рядом нет врача, так я сразу от больницы поеду. Только инструментарий возьму — и сразу в дорогу. Уж довезете меня? — Довезу, — с важной горделивостью кивнул тот, — мне за ваше предоставление вперед уплочено. Одна поедете или еще кого с собой прихватим? — Анфису, — кивнула Жихарева. — Вдруг что п-пойдет не по плану, так мне подмога лишней не будет. Выехать немедленно не получилось. Полным ходом шел осмотр больных, и оставлять Тамару Павловну с Дмитрием Ивановичем было бы сродни предательству. А после уже Анфиса настояла на том, чтобы Жихарева обработала ожог и не торопилась, пока боль временно не уймется. После проделанной процедуры мышцы действительно отпустило, и теперь Жихарева могла не мучиться судорогами. Она вновь заговорила четко и быстро, не спотыкаясь языком о зубы и не подергивая плечом. Весть о том, что доктора пригласили в поместье, взбудоражила умы медиков. Улучив свободную минуту, Тамара Павловна шепнула: — Кира Алексеевна, вы не обижайтесь на меня, а только подыскать бы вам какое-нибудь платьишко. — Вот еще, — сердито фыркнула Жихарева. Но ушла в свой домик, смятенная неприятным чувством. Там она раскрыла чемодан, на дне которого лежало платье — тот самый инструмент на последний случай. Теперь Жихаревой казалось предательством перед собой одно то, что это платье с собой привезла. А надеть его лишь ради одобрения господ из поместья… Чушь и ересь. Так она и стояла напротив зеркала, одной рукой опираясь на костыль, в другой стискивая платье. Раздался стук, дверь слегка скрипнула, и вслед за скрипом появился чуть встревоженный голос: — С вами все в порядке, Кира Алексеевна? Так резко ушли из больницы… Вы готовы ехать? Жихареву появление Анфисы ужалило в самое слабое место. Анфиса молча подошла, рассматривая платье, и спросила вновь: — Зачем оно вам? — Да вот, — попыталась усмехнуться Жихарева, — советуют к господам в платье ехать. — А вы платьев не любите, верно? — Вдруг взгляд Анфисы заискрил любопытством. — Как так получилось, что вы всегда в костюме? Такой, казалось бы, прямой и простенький вопрос взволновал Жихареву. Она стояла, комкала оборки платья, кусала губы. Снова и снова мысли отсылали ее к институтской поре и ко всему тому, с чем пришлось ей столкнуться. — Я не рассказывала тебе, как в институт поступила? — Нет. — Искорки любопытства в синих глаза норовили сделаться пламенем. — А верно, как вы поступили? Говорят, в Петербурге теперь есть институт, где учат женщин… — Это все ерунда, — нахмурилась Жихарева, — там только акушеркой или земским врачом можно стать. Мне хотелось наукой заниматься, вон, видишь, весь стол в набросках статей… Вот за одну мою статью, которую в печать пустили, меня перевели как раз в женский… Не понравилось профессорам. Задело их, видишь ли, что научная статья под женским именем выходит. А в сам институт мне братец помог устроиться. — Как же так? — Мы с ним очень похожи лицом. — Жихарева примяла волосы. — Вот так мы пряди отрезали, очень коротко, и по его паспорту я смогла вступительные экзамены сдать. — Выходит, вы и до института умная были, — с толикой восхищения заметила Анфиса. — Ну… не без этого. — Жихарева горделиво приподняла голову. — Обман мой, впрочем, раскрылся скоро, когда зачислять на учебу стали. Там брат пришел со мной к ректору, рассказал, мол, так и так, возьмите ее заместо меня, это она экзамены и сдавала. Ректор возмутился, а все же послал за документами с экзаменов, взял те вопросы, на которые я отвечала, и вновь расспросил. Так и понял, что это я сдала вступительные — не хуже парней, а в сравнении с некоторыми и получше. — Вот так история! — с азартом в голосе воскликнула Анфиса. — И так вы стали учиться? — Сам ректор меня зачислять не хотел, — остудила ее радость Жихарева, — но по ходатайству одного из профессоров, что там лекции читал, было решено меня принять. Все говорили, что я разврат и порок между студентов посею. Знаешь, первые недели меня профессора от одной аудитории к другой водили. Это, так сказать, чтоб юношей не соблазнять. Ну и идиоты они: мы с парнями легко общий язык нашли. Когда из-за скандала со статьей меня в женский институт переводили, так они целый день забастовку держали… Тут она развернулась лицом к зеркалу, приложила поверх костюма платье и едко хохотнула: — Поэтому, Анфисушка, этот костюм для меня много что значит. То, что мне должны были назначить исследовательскую работу. То, что у меня должно быть право носить его везде, где хочется. И как будто переодеваться впервые за столько времени ради черт знает каких господ… Это трусость словно получается, тебе не кажется? — Вам костюм очень к лицу, — ответила Анфиса, — и я думаю, что вы правы. Переодеваться ради господ — это большая глупость. Если не хотите в платье ехать — не езжайте. А хотели бы… Тогда вы б и не раздумывали, так ведь? Жихарева улыбнулась и сложила платье на дно чемодана. Анфиса же развернулась на каблуках заношенных сапог: — Я вот с отрочества в мужской одежде хожу… Пускай и пишут в Библии, что будет проклята женщина в мужском одеянии, только мне новые проклятья не страшны уже. Да и в прочем я заповеди слушаю. Разве Бог обиделся бы на такое? Так что вы не бойтесь ничего, Кира Алексеевна, я тоже в своем привычном поеду. Хоть оно и перештопано десяток раз. — Как появятся средства, — вдруг с привычной бойкостью заговорила Жихарева, — надо тебе новый костюм справить. — Ох, задариваете вы меня, доктор, — улыбнулась Анфиса. — Разве есть в этом что плохое? — пожала Жихарева плечами. Наспех проглотив полдник и собрав все необходимое, они отправились в дорогу. Ехали они скоро, но повозку потряхивало, поскольку песчаная дорога сменялась порой ухабами и выбоинами. Опускался вечер. По словам Василия, господа так ждали доктора, что не собирались ложиться. Анфиса неловко перебрасывала из руки в руку футляр со скальпелем. Она явно не знала, как следует ощущать себя при одной той мысли, что скоро окажется в поместье. Ходу ей никогда прежде в подобные места не было. А теперь она ехала помощником известного врача. Располагалось поместье еще дальше от деревень, нежели монастырь. Дорога становилась все хуже, отчего приходилось вертеть замысловатые круги в объезд. Вечерело, небо сделалось пасмурным. Лошади без устали неслись вперед, Василий уже и не понукал их, лишь удерживал вожжи и рассказывал о господах из поместья. Семейство дворян, что жили на этой земле уже много поколений подряд. Хозяин человек строгий и даже внушительный, хозяйка дама весьма приятная, хоть и не без причуд. Обмолвился Василий и о том, что господа щедро платят ямщикам, и это делало их в его глазах чуть ли не святыми. Жихарева большую часть его слов прослушала. Она думала о другом. Думала, что теперь будет делать с Анфисой. В мыслях крутился образ Тихона и последние его слова. Жихарева подтянула костыль ближе и оперлась подбородком о деревянную перемычку. Взглядом встретилась с печальными глазами Анфисы. В них читалось плохо скрываемое желание повернуть домой, пока еще они не выехали к особняку с его желтыми огнями. Явятся на прием разношерстой компанией — хромой доктор с покривленной рожей да знахарка из крестьянства. Жихарева тяжело вздохнула. Она не стыдилась Анфисы, но, предугадывая общую неловкость при встрече с господами, жалела ее. После думала и о том, что помимо производства соли Тотьма была на слуху в Петербурге еще и потому, что сюда ссылали людей неугодных взглядов. И ни разу еще за время жизни здесь ей не приходилось вспоминать о данном обстоятельстве. Только кого они встретят в поместье? Коли тут селятся политические ссыльные, то наверняка стянулись к помещикам за обедами и компанией. Она надеялась оставить все эти пересуды и споры там, в столице, но чем ближе подбирались они к поместью, тем крепче становилось ее предчувствие. — Тревожитесь? — вдруг тихо спросила Анфиса. — Нет, — хрипло ответила она, — будь что будет.