Терновницы

Среди берез, болот и звезд, цыганских свадеб, волчьих слез

Мне нет места.

Но, разгребая пену дней, во тьме живых госпиталей,

Я был лучше всех

Едва усадьба распахнула перед ними узорчатые чугунные ворота — тотчас вместе с тем распахнулись глаза Анфисы, прежде никогда не имевшей ходу в такие места. Все кругом казалось ей удивительным и прекрасным, взглядом жадно внимала она всякой новой вещи, встреченной ими. Повозка въехала на вычищенную дорожку, что вела через парк к парадному крыльцу усадьбы. По обеим сторонам от нее горели фонари с вензелями и железными птицами, пустовали еще клумбы с едва проклюнувшимися ростками и подымался невысокий кустарник. Там, подле озаренного ярким светом крыльца, все место уже было занято господскими экипажами, и Василий направил лошадей к служебному входу. Жихарева, вовсе не разделявшая немого восхищения Анфисы, посматривала на нее с улыбкой и раздумывала. Экипажи. Как будто праздник. Только уж больно спокойно, тихо, никто не гуляет на улице, и далеко не все окна горели. Тем временем Анфиса продолжала вертеть головой, разглядывая и колонны, и балкончики, и тычущиеся в небо макушки голых кленов, и заметную пока в вечернем сумраке церковь поодаль. — Нравится? — весело спросила Жихарева. — Вижу, что нравится. Знатную господа себе усадьбу возвели. Да только не они сами, а еще дед их, здесь живший, или прадед. — И вы, стало быть, в такой жили? — негромко отозвалась Анфиса. — Вам ведь не в больнице обитать полагалось… — Да куда уж нам, у нас в Москве дом разве что был и дача за городом, но сильно скромнее, поверь мне. — Пытаюсь увидеть, как бы вы вон на те подмосточки вышли на гостей посмотреть… — С балкончика-то? — …только никак не могу, Кира Алексеевна, вас в платье и с кучерявыми волосами увидать. Как обыкновенно господские жены выглядят. Не идет картинка. Кажется, будто и не могли вы такой сделаться, ни теперь, ни прежде. Анфиса хотела сказать что-то еще, но вдруг осеклась, и синие глаза снова вытаращились — теперь уже без всякого детского восторга — на одно из окон второго этажа. — Я вижу ее, — чуть слышно проговорила она, схватившись за жихаревский локоть, — смерть вижу, Кира Алексеевна. — Значит, неспроста мы сегодня господам понадобились, — спокойно ответила та и с привычной уверенностью своей добавила: — Не бойся, управимся. Возле служебного входа, где Василий смог оставить повозку, их уже поджидали слуги — завидев с крыльца, что ямщик едет к другим дверям, они тотчас поспешили к ним, помогли Жихаревой спуститься и проводили до парадного. Обращались они с большим уважением, но, как и сами каменные розовые стены усадьбы, были какими-то притихшими. На вопрос о том, кому же вызывали доктора, все они промолчали, а после обращались к «милостивой сударыне» по совсем другим причинам. Было что-то неладно, и, обменявшись короткими взглядами, Жихарева с Анфисой убедились, что им все-таки не показалось. Их пустили внутрь. Вскоре они уже стояли перед винтовой деревянной лестницей, уводившей на второй этаж и устланной ковром. Здесь же собрались те, кому принадлежали оставленные у крыльца экипажи, — общество поистине своеобразное, свитое из самых разных чинов и рангов. Они учтивыми поклонами поприветствовали Жихареву, пропуская мимо глаз и ушей Анфису, но та не противилась быть незамеченной: увиденная в окне смерть теперь занимала все ее мысли. Говорили между собой господа негромко, сдержанно, будто не позволяя ни одному лишнему слову дойти до незнакомых людей. Но Жихарева уловила одну общую мысль: болел сам хозяин дома. И, судя по настроению собравшихся, болел тяжело. По дому словно бродил пронизывающий сквозняк. К ним по лестнице спустилась женщина. Уже в летах, некогда несшая миру свою необыкновенную красоту и теперь сохранявшая отблеск ее в каждой черте лица. Темные карие глаза умели прятать страдания и тревоги, но сейчас ее волнение проявлялось даже в стиснутом хрупкими пальцами платке. Склонив перед доктором голову, она улыбнулась и обратилась мягким, почти не дрожавшим голосом: — Добрый вечер, Кира Алексеевна, я безмерно благодарна вам за то, что откликнулись на мою просьбу о приезде. Позвольте представиться вам. Я Ольга Васильевна и хозяйкой сего поместья являюсь. О вас отзывались как о человеке знающем, и если вы простите мне торопливость, то я хотела бы сразу говорить о сути дела, из-за которого и послала за вами. — Приятно встретить вас, Ольга Васильевна, — наспех собрав в ладонь все растерянные с нынешним образом жизни манеры, ответила Жихарева. — Есть у меня основания полагать, что дело действительно срочное. И если так, то медлить совершенно незачем. — Я провожу вас наверх. Милостивые господа, — обратилась Ольга Васильевна к собравшимся, все это время пристально следившим за их разговором, — мы с доктором поднимемся к Андрею Михайловичу. Мне согревает сердце ваша участливость к судьбе его, однако я посмею просить вас не беспокоить нас, пока осмотр не будет закончен. Следуйте за мной, — сказала она уже Жихаревой, точно так же, как и все здесь, не замечая Анфисы. Костыли будто нарочно громко ударили по паркету, и несколько господ сделали шаг, желая помочь доктору преодолеть лестницу, но Анфиса уже взяла Жихареву под руку. И вдвоем они довольно бойко последовали за хозяйкой. Лестничный пролет скоро скрыл их от глаз остальных. Ольга Васильевна продолжала хорошо держаться, но в напряженном положении шеи, в словно пришитой мягкой ее улыбке и в пальцах, продолжавших комкать платок, Жихарева видела истинное ее состояние. Анфиса отмалчивалась, но ее взгляд сновал из угла в угол, что-то отыскивая — быть может, то же самое, что искала и сама Жихарева. Ответы. Что именно произошло — и отчего такое недоброе предчувствие наполняет воздух. — Муж мой, Андрей Михайлович, статский советник… — с явной привычкой сообщила хозяйка и вдруг осеклась: — Просите мою рассеянность, милостивая сударыня, — бывший статский советник… пострадал от удара. Упал без сознания во время обеда и, очнувшись, поначалу выглядел оправившимся и полным бодрости, но… — Голос все же дал слабину, задрожав самой верхней струною. — Вы сами увидите, сударыня, — рвано выдохнула она. — Когда случился удар? — сразу уточнила Жихарева. — Третьего дня, — ответила хозяйка. Костыль с грохотом упал на ступень, Анфиса тотчас подхватила его — Жихарева замерла среди лестницы, будто пораженная громом. Хозяйка непонимающе посмотрела на нее, и Анфисе сделалось неловко. Ей было очевидно, отчего последовала такая реакция, но при господах она робела и не могла связно высказать мысль. Жихарева, тоже мучившаяся подбором нужных слов, наконец заговорила: — Сколько?.. Великодушно прошу меня простить, милостивая сударыня, но как после удара, еще и в преклонных летах, можно было не обратиться в больницу тотчас же? Это совершенно немыслимо… — Пока Андрей Михайлович был в добром сознании, — пугающие слова прозвучали совсем убитым голосом, — он противился поездке в больницу всеми силами, равно как и не желал видеть доктора здесь. Это действительно большая вина моя, что согласилась с его отказом обратиться за помощью. На следующий день ему сделалось настолько хуже, что я ни о чем в жизни не жалею так, как о решении не вызывать тогда врача. Но я все же прошу вас, доктор, осмотрите его. — Надеюсь, вы не подумали всерьез, будто теперь я уже откажусь от пациента? — Жихарева, сделав усилие, поднялась на последнюю ступень. — Просто вы и сами должны понимать, что в случае потери сознания и с прочими тяжелыми состояниями любые задержки опасны. Они стояли в коридоре второго этажа возле комнаты больного. Анфиса, оглядевшись, тихо заговорила с Жихаревой — и не заметила, как при том изменилось выражение лица Ольги Васильевны, воспитанной с той мыслью, что шептаться в присутствии еще одного человека было в высшей степени неприлично. — Это другая комната. Кажется, смерть была в какой-то другой… если я верно вижу, где какая комната полагается… то смерть в совсем ином окне. — Скажите, а помощница ваша… — Она не помощница, — вдруг Жихарева позволила себе перебить хозяйку, вновь сделав ее сильно недовольной, — это второй доктор наш, знахарка, и мы вместе с ней работаем. — Вот как, любопытное обстоятельство. — В глазах хозяйки читалось, что она не может разобраться, всерьез ли говорит ей врач подобные вещи или пытается пошутить. — Прежде мне не доводилось наблюдать, чтобы доктора приводили с собой на прием знахарок. Впрочем, о ваших успешных излечениях я действительно наслышана, и потому доверюсь вам. А как зовут знахарку? Она все еще не обращалась напрямую к Анфисе, не видя в ней собеседника. — Анфиса… Игнатьевна, — справившись с нерешительностью, ответила ей Анфиса, — милостивая государыня. Жихарева заметила, как едва уловимо двинулась бровь Ольги Васильевны от удивления: знахарка не только ответила сама, не спрашивая дозволения у доктора, но и представилась с отчеством. Может статься, хозяйка начинала жалеть о приглашении их в усадьбу, но больше тратить время попусту было нельзя. И она уже молча пригласила их к больному. В просторной комнате с голубыми стенами и белоснежным, невесомым и походившим на облако убранством они увидели человека. Старик, лет на десять старше своей жены. Его обмякшее недвижимое тело утопало в огромном бархатном кресле, будто норовившем поглотить старика. Мундира на бывшем статском советнике не было, как не было и другого костюма — он сидел в домашней сорочке, и при появлении людей даже не повернул к ним головы. Да и сама голова его грузно опиралась на подушку, шея же выглядела слабой, неспособной удержать ее. Здесь, в этой небесно-голубой комнате, ощущение неприятной тишины и зябкого сквозняка сделалось нестерпимым. Жихарева, все сильнее хватаясь за Анфису и не решаясь зашуметь стуком костылей, прошла к письменному столу. Разложила саквояж. Ольга Васильевна тенью осела в комнате, не смотря на мужа. Андрей Михайлович до сих пор не взглянул на них, пускай глаза его были открыты. Глаза эти никуда не глядели. Они просто были направлены куда-то мимо всего и всех, находившихся в доме, совершенно ничего не выражали и больше всего напоминали два обломка стекла, вправленных в глазницы. — Отчего случился удар? — несвойственно тихо спросила Жихарева. — Ах, если бы мне знать это, — упавшим голосом ответила хозяйка. — Обыкновенно от сильного нехорошего чувства подобное случается либо из-за испуга. Припомните, сударыня, происходило ли у вас что-то тревожное перед его ударом? И кроме того, расскажите, как теперь его состояние, пока я осматриваю. Ольга Васильевна миновала вопрос о тревогах и теперь как-то уже безучастно заговорила о симптоматике. Жихарева пыталась разобраться — и с каждым услышанным словом и увиденной мелочью медленно падала духом. Ей приходилось на практике видеть подобных людей в психиатрических лечебницах. Старик не двигался и никак на присутствие людей не откликался, притом большинство рефлексов сохранилось — дергалось при легком постукивании колено и прочее. Но сам он ничего не замечал и никого не узнавал. Ольга Васильевна говорила, говорила, говорила — и чем меньше сдерживала в себе накопившуюся боль, тем живее и при том измученнее звучал ее голос. По-настоящему. Хоть столичному специалисту, хоть странному врачу со знахаркой — ей нужно было выговориться и разделить пережитое. Муж ее на другой день после удара превратился в куклу, набитую требухой. Он не жевал, и приходилось вливать в рот кашу с ложки, не произносил ни единого звука, если и вставал или ложился, то лишь в отсутствие людей. Он порой как-то передвигался по комнатке, но больше не оставлял ее, не спускался к столу или на прогулку. Будто паралич сковал тело, но Жихарева смотрела и видела: не было паралича, и раз пациент мог вставать, то дело было точно не в параличе. Отчего же он сделался мертвым, при том оставаясь живым? Только дыхание — частое и свистящее, слетающее с приоткрытых губ — разбивало окружившую старика тишину. За дверьми нарастал гул разговоров. Отвлекшись от осмотра, Жихарева спросила: — Кто же все эти собравшиеся люди? — Это, милостивая сударыня, добрые друзья и знакомые Андрея Михайловича. С момента, как с ним случилось такое горе, они навещают нас и всячески стараются помочь. Среди них имеется и доктор, но он, к величайшему сожалению, ничего не сумел нам предложить. Предлагали выписать человека из города и привезти лекарств, только никто не знает, какие лекарства привозить… и они ждут, что вы теперь скажете о его состоянии… Жихарева протащилась к двери и заперла ее на щеколду. — Здесь нужно думать. Анфиса, умолкшая и померкшая окончательно, все это время стояла возле окна и всматривалась в лицо старика. Она глядела сквозь толщу глазного стекла, не выражавшего ничего, — и там, в холодной беспросветной глубине, видела страшное. Она видела человека. Не того, что обессиленной плотью погружен был в кресло, — она видела человека, запертого внутри собственной черепной коробки. И что самое страшное — этот человек смотрел на нее. Взаправду смотрел, живым и разумным взглядом, и смотрел с таким невыразимым страданием, со звериной болью и мученичеством, что у нее холод проходился по спине. Она смотрела на дышавшего мертвеца. Но видела Андрея Михайловича, оставленного там, за непробиваемой стеной, и никак нельзя было докричаться до него снаружи, равно как и услышать его. Скрестив руки на груди, Анфиса начала думать. Смерть не стояла ни в ногах, ни в голове — да и как то было б можно понять, коли он сидит? Новое уверенное знание возникло в мыслях. Старик на самом деле в сознании, но похоронен в нутре своей головы. Должно было стрястись что-то, почему он оказался отрезан от всего мира, отчего провалился разум в эту бездонную пропасть. И должен быть способ вывести его назад — оставалось только найти. Точно так же рассмотреть то, чего никогда не заприметить прочим людям. Анфиса поджала губы, собирая всю волю в кулак и решаясь заговорить прямо с хозяйкой. Ей не впервой было пробираться в такие колючие непролазные заросли, в которые не сунулся бы никто. — Милостивая государыня, — позвала она хозяйку. — Да, Ан… Анфиса? — обернулась к ней Ольга Васильевна. Не сумела обратиться к крестьянке по отчеству. — Нам с Кирой Алексеевной нужно понимать, какое горе случилось здесь. Хозяйка опустила взгляд. Не хотела говорить. — Прошу вас, ответьте мне хоть о том, чья комната у вас правее окном? И можно ли мне… заглянуть туда? Ольга Васильевна не успела показать возмущения — Жихарева, будто очнувшись от своих нерадостных дум, подоспела на помощь: — Милостивая сударыня, Анфиса знает, для чего вас о том спрашивает, я за нее перед вами отвечаю. Если действительно есть возможность… пустите ее в комнату. Видно было, каких титанических усилий стоило хозяйке пустить их, — но все же Анфиса оказалась во второй комнате с изумрудными стенами. Она долго бессловесно смотрела куда-то в сторону широкой постели с изящным балдахином и снова обратилась к Ольге Васильевне: — Так чья же это комната, государыня? — Дочери, — ответила та. И закрыла лицо рукой, в которой держала измятый платок. — Смерть у постели дочери, — сказала Анфиса, обращаясь не то к Жихаревой, не то к самой себе, — в ногах… — Откуда ты узнала? — голосом, продрогшим от холодных слез, блеснувших в глазах, спросила Ольга Васильевна. — О чем узнала? — О дочери. О смерти ее. — Я не… — Анфиса оборвала себя. — Так… у вас дочь скончалась?.. — Второй месяц миновал. Подорвавшись с места, Анфиса бросилась обратно в комнату старика, оставляя хозяйку дома и даже Жихареву теряться в догадках. Им пришлось последовать за ней, Анфиса же с каким-то непонятным чувством расхаживала вокруг Андрея Михайловича, наклоняла голову то влево, то вправо, и губы ее беспрестанно шептали. Ольга Васильевна сжалась, косясь на Жихареву, — видимо, доктор и в самом деле привезла с собой колдуна. Только и сама Жихарева могла лишь наблюдать за подругой, тщетно силясь отгадать, что такого разглядела Анфиса, чего неспособна была увидеть она. Анфиса сейчас не походила на себя в те моменты, когда она обычно заходила в избу больного. В ней не было тех замогильного холода и страха, а были наэлектризованное беспокойство и встревоженность. — А… случалось ли еще что-то? Милостивая государыня, мне приходится мучить вас ужасными этими вопросами… но мне надобно понять… — И сына не стало осенью, — отозвалась эхом хозяйка, — с японцами воевал. — Ваш муж… — Анфиса потерянно обводила глазами комнату, шторы, письменной стол, постель, лепнину на стенах и белые резные звезды на потолке, будто они могли подсказать ей верные слова. — Милостивая государыня, муж ваш не просто жив, но и разум его еще теплится. Я не умею объяснять, как вижу то, что вижу, и отчего знаю то, что знаю… но Господом Богом молю поверить! Он есть, он с нами сейчас, только докричаться ни нам до него, ни ему до нас невозможно… Она обернулась к Жихаревой с мольбой: — Кира Алексеевна, нам надобно пробудить его… чтоб дозваться… пока еще можем. Богом клянусь, я не знаю, откуда это понимание, но верное дело, что он от бед своих удар получил. Не вынес потерь своих, раз сын с дочерью померли. Мне бы только так сделать, чтобы он научился вновь слышать… не этими ушами, а внутри разума. Жихарева, не произнеся ни слова, подошла к саквояжу. При виде шприца и ампул Ольга Васильевна неожиданно замотала головой, бормоча: «Не надо, доктор»… Жихарева вопросительно взглянула на нее. Она и сама не могла с ходу решить, способен ли какой-то из прихваченных с собой растворов пробудить нервную систему старика, но… странная паника хозяйки при виде черных ампул смутила ее. — Отчего же вы так трясетесь, Ольга Васильевна? — Просто… не надо, — попросила та. Анфиса, понимая, что Жихарева не может ничего подобрать подходящего, принялась перебирать собственную котомку. Были с собой натолченные из корней порошки, крепко сваренные настойки на разных ягодах и сушеные листья. В голове выстраивалась — потихоньку, по кусочкам — общая мысль. Как собрать частички целого, чтоб отвар мог резко вытолкнуть человека из столь глубокого забытья. Как ударом грома. Хоть на миг — чтобы успеть зацепиться за остаток разума угасающего старика. — Позвольте мне спуститься на кухню? — взмолилась она. — Сударыня, я попробовала бы сварить… то, что должно помочь… Несколько мгновений Ольга Васильевна сомневалась. Она все уступала и уступала маленькими шажками странному доктору и совсем уже странной знахарке. Позволяла неведомому колдовскому умению проникнуть в дом ее. Но уверенность, горевшая в синих, подернутых дикой блажью глазах, отчего-то вселяла надежду. И вторил тому темный, тяжелый взгляд Жихаревой, почему-то всерьез доверявшей знахарству. Ольга Васильевна прикрыла глаза, смаргивая слезу. У нее могло не быть больше ни единого шанса — и, скрепя сердце, она дозволительно кивнула. Врачи тотчас спустились по черной лестнице в кухню, дабы миновать столпившихся господ. — Расскажи мне, — едва остались они вдвоем, потребовала Жихарева, — что ты видишь? — Я… снова чувствую, Кира Алексеевна. Мне травы хорошо известны, и я могу увидеть… какое вместе они совершают действие. Она раскладывала гербарий, рассыпала порошки по плошкам, только ей одной понятной чуйкой отмеряя граммовки. Вдруг замедлилась. И подняла взгляд на Жихареву: — А вы отчего мне так доверились? Неужели нет вашего способа понадежнее, Кира Алексеевна? Мельком убедившись, что никого подле нет, Жихарева склонилась и ответила прямо ей в ухо: — На сей раз нет, Анфиса. Душевнобольным обыкновенно одно лечение: в четырех стенах больницы сидеть. Если удар мозг задел, то я в этих условиях резать не возьмусь, выйдет как с Трофимовым братом. Если же это одни только нервы… то ничего, кроме успокоительных, я ему теперь дать не могу, а они сейчас бесполезны. В тупик я зашла, Анфиса. Поэтому если ты… Жихарева прервала торопливую речь. Скулы ее сделались горячими. Видно было, как нелегко далось ей признать второстепенную роль. — Поэтому, если ты по-настоящему знаешь… то вот тебе рука моя, — она протянула Анфисе ладонь, — и любая помощь, какая потребуется. Ободрившись, Анфиса пожала Жихаревой руку. — Одной травы не хватает, — сказала она, вновь перепроверив плошки, — то бишь она свежей бы нужна, не высушенной. Тут рядом деревья растут, как думаете, можно отыскать? — Смотря о каком растении речь, — хмыкнула Жихарева. — В парке-то господа все наверняка выкосили лишнее, но за парком пролесок начинается. Там все как в обычном лесу наверняка растет. Ночь уже, Анфиса, ты прямо так в лес собралась? Анфиса уже выходила из дверей кухни: — А что? Вам со мной ходить не стоит, Кира Алексеевна, по кочкам и грязи с больной ногой… и помочь не поможете, и стопу натрудите зря. — Тогда Василия с собой бери, — строго сказала Жихарева, — и с фонарем. И ружье пусть берет. — Какое ружье еще? При усадьбе, что ли, по-вашему, волки? — Да мало ли бродят всякие. Жихарева проводила Анфису. Помогла ей отыскать Василия, игравшего с другими ямщиками и дворовыми людьми в карты. Проследила, как они собирались, и попрощалась с ними с неприятным осадком в душе. Боязно было отпускать их ночью в сторону леса. И теперь уже она одна оказалась пред собранием друзей Андрея Михайловича. Ольга Васильевна, ненадолго спустившись вниз и расспросив, надолго ли ушла Анфиса, рекомендовала доктора гостям и вновь удалилась к мужу. Жихарева прошла в розовую гостевую залу с диваном, кофейными столиками и фортепиано — в этот вечер оно молчало, как и в прошлые два. Едва выдерживая взгляды и разговоры господ, ведущиеся о ней, но пока к ней лично не обращенные, Жихарева села в уголке. Взгляд ее изучал присутствующих. Вдруг кто-то рядом спросил ее: — Вы, получается, ссыльная студентка, чью статью из газеты изъяли? И от одного этого вопроса сделалось ей паршивее, чем от вида бывшего статского советника.

***

Уже достаточно минуло лет с того дня, когда декабрьским стылым вечером на свет родилась девочка. У матери нежданно на седьмом месяце начались схватки, согнувшие ее на улице и грозившие отнять дитя. Отец, мрачный лесоруб Игнат, мог только потерянно взирать, как жена его корчится на лавке возле печи в страшных муках. Он, всегда людей сторонившийся, был готов кого угодно просить о помощи — и не решался побежать в деревню. Не решался оставить жену совсем без присмотра в пустой избе. Докторов тогда еще не водилось в их краю, а до бабки-повитухи пришлось бы долго идти по заметаемым пургой тропкам. Он возился с женой несколько часов кряду, поил ее, помогал повернуться, пока за окнами их маленькой избушки подымалась настоящая метель. Все оно продлилось муторно и долго, а вместе с тем как будто и мигом закончилось. Жена сумела через бесконечные вопли разродиться — но ей не хватило сил на саму себя, и пока Игнат обтирал крохотное дитя, затихла окончательно. Пораженный немым ужасом Игнат стоял над телом жены своей, держал ребенка и не мог поверить в то, что делалось с его жизнью. Дитя было худым, едва открывало глаза, словно котенок, и никак не начинало кричать. Что-то и с ребенком было неладно. Не помня себя и ничего вокруг, Игнат накинул зипун и закутал дитя во всякие тряпки, что только сумел найти, обернул овчиной и побежал прочь от избы. Спешил он, боясь не разобрать сквозь снежную пелену дороги и затеряться во мраке, к недалече стоявшей церквушке. Скорбь о жене еще не успела осознаться его головой и не тронула пока сердца, но Игнат знал, что нет нужды помогать мертвому. Дитя же, если вдруг помрет вслед за матерью, окажется на том свете некрещеным. И всякий знает, как тяжело то проклятие для души некрещеного младенчика. Продрогший и облепленный снегом, прижимая сверток с ребенком к себе, Игнат добрался до церквушки. Здесь повстречала его тишина, подрагивающая вместе со свечечками от спокойного голоса священника, читавшего молитву. Чуть прислушавшись, Игнат понял, что священник читал Псалтирь. И теперь уже без всякой смелости, ожидая, что сейчас погонят его вон, и желая быть погнанным, вошел туда, где творилось таинство. Картина, что предстала перед Игнатом, была следующей. Молодой их священник Тихон, высокий, крепкий темноволосый служитель, оглашал строки Псалтиря над помершим нищим. Вид наспех сколоченного бедного гроба пригвоздил Игната к тому месту, где он стоял. И ярче всего вспыхнул в голове облик тела его несчастной жены. Он все же оставил ее там одну, пусть уже и не нуждавшуюся более ни в нем, ни в ком еще. В церквушке тоже было что-то неладное, но что именно, Игнат не сумел бы ответить. Ему не пришлось заговаривать первым. Тихон увидал его, и, нарушая обряд чтения молитв над усопшим, подошел к перепуганному мужику. Услышал про скончавшуюся в родах мать, взглянул на болезненное дитя — девочка к тому моменту казалась совсем слабой. Словно одним только чудом теплилась жизнь в ее худеньком теле, и душа ее все норовила ускользнуть вслед за матерью. Тихон, долго поглядев на оставленного в гробу нищего, ответил Игнату, что мог бы взяться окрестить младенчика. Дела живых делам мертвых в доме Господнем не противоречат. Однако все было у них не готово и как-то в корне неправильно. Не мог Игнат созвать крестных родителей, потому не был крестным отцом заготовлен крест и крестной матерью — ризка. Но и медлить, откладывать дело хотя бы до утра, казалось чудовищным. Девочка через раз вздыхала на отцовских руках. Было решено взять Игнатьев крест, и Тихон, окропляя крест святой водой, повторял, что очень ребенку надобна крестная. Пока он приготавливал все, Игнат опустился на скамью, думая, где бы раздобыть ризку. И лишь когда он присел, в голове начал рассеваться туман, и сквозь туман тот проявились страшные вещи. Он понял, по-настоящему понял, что потерял жену. Только что. Не осмелился оставить ее одну и тем наверняка погубил, вынудив ее мучиться столько часов. И мысли его все одно возвращались к крохотному, едва живому ребенку, теперь лежавшему на руках у Тихона. И глядя на подрагивающий комок, Игнат думал — то, о чем никогда не сознался б людям: а стоила ли того эта мена? Чтобы вместо жены был теперь этот тихо дышащий комок. И неизвестно, переживет ли дитя мать дольше чем на день. Вдруг сделалось ему холодно. И не от ветра, поскольку дверь была плотно заперта. Холод возник прямо подле него, и на краю скамьи, уходившем в полумрак угла, Игнат что-то заприметил. Он подвинулся, разобрал попавшуюся на глаза вещь и бессловесно ахнул. Ризка. Для обертывания дитяти после омовения в купели. И чем угодно мог поклясться Игнат, что, когда входил он, не лежало на скамье никакой ризки, да и с чего б ей лежать во время отпевания покойника? Он взял ее и молча подошел к Тихону. И немало вопросов роились еще в голове служителя Тихона — но он принял ризку. Началось должное таинство. Тихон не мог ни в чем попрекать несчастного отца, вбежавшего среди ночи, не мог действовать только по предписанным правилам, боясь отнять тем у дитя время. И, перебарывая непривычное волнение внутри, он принялся читать молитвы. Ребенок все не кричал — ни когда он опустил дитя в купель, ни когда мазал елеем лоб. И странное ощущение наполняло душу Тихона. Ему чудилось, что они были здесь не одни. И не о покойном нищем была речь. Что-то — или кто-то — оставивший свой холодный отпечаток на ризке будто незримо стоял подле. Следил, как он окунает ребенка в купель и оборачивает тканью. Следил пристально за каждым движением ребенка, за тем, как дитя задрожало и вдруг наконец разразилось плачем. Большие синие глаза распахнулись, впервые в полной мере взглянув на мир. Тихон передал ребенка отцу, но с тем не исчезло ощущение внимательного чужого взгляда. Кто-то, из пустоты наблюдавший, продолжал находиться рядом с ними, и не было уже никакой возможности прогнать его прочь. Тихон перекрестился, зашептав «Отче наш», но и незримый взгляд не ощущался чем-то бесовским, чем-то, что можно отогнать чтением молитвы. Тихон замер, вдруг перестав понимать, что же именно он сейчас сделал. И какую неведомую силу собственными руками впустил в жизнь болезненного ребенка. Взявшись за метрическую книгу, Тихон записал о рождении, только время указал не вчерашнее, не тот вечер, когда на самом деле родилась девочка. Он указал уже нынешний день, наступивший после полуночи. Чтобы никто не спрашивал, как проводили крестины ночью, — и чтобы напоследок попытаться всеми силами увести девочку от всей этой нехорошей ночи. — Анфисой будет теперь дочь ваша, — напомнил он мужику, зная, что молитвы тот едва слышал краем уха. «Полно тревожиться, — попытался ободрить себя Тихон, — а то как бабки-повитухи нездоровых детей прямо подле матери крестят, чтоб душу новорожденного не отдать диаволу? Ничего особого я не нарушил, стало быть, и дитяти не грозит ничего…» Игнат же вновь обернул дитя пеленками и овчиною, что-то негромко пробормотав. Тихон прислушался. И с огромным опозданием разобрал в мыслях слова мужика: «Выходит, смертью ты у меня, Анфиска, крещеная». На то не успел ничего сказать Тихон — мужик с ребенком вышел вон, оставив его подле покойника. И следом за Анфисой вон вышло и то незримое, что никак не прекращало внимательно наблюдать за каждым движением и вздохом девочки. Никто из них — ни Тихон, ни Игнат — никогда не говорил о той ночи. Словно ни одного, ни другого тогда не было в церквушке и никогда не случалось тех странных, стылых и невеселых крестин. Когда вызвали Тихона отпевать покойную жену Игната, они если и обращались за чем друг к другу, то молчали о главной связавшей их тайне. И взгляды их не говорили ничего, поскольку тайну эту они запрятали как можно глубже, заперев на засов. Не узнала ничего и сама Анфиса. Прослужив в церкви и приняв монашеский постриг, Тихон ни разу не сомневался в своем железном принципе помогать человеку любым способом. Даже если то требовало отступить от положенных правил. Но за двадцать шесть лет, минувших с декабрьской ночи, он не смог ответить себе: спас ли он тогда душу девочки или, наоборот, загубил на корню своими же силами? Молча, издалека наблюдал он, какой чудной ребенок рос у Игната. Молча слушал, как судачили прихожане о блазнах у отроковицы-сироты и что она научилась распознавать смерть подле постели больного. Наконец, молча внимал слухам, что Анфиса сама решила учиться в приходской школе, уходила на недели в лес изучать травы и все лучше излечивала приходивших к ней людей. Впервые заговорил об Анфисиной судьбе он только в тот самый день, когда на пороге его кельи появилась Жихарева. Тайна его должна была умереть с ним. Теперь Анфиса торопливо обыскивала каждый пень и поваленное дерево в пролеске близ усадьбы, прося Василия посветить ей фонарем. Она собирала нужную траву, вырывая ту из вязкой мокрой земли с корнем, оттряхивала и наполняла котомку. Она следовала своему знанию о том, как и что требовалось сделать, — знанию, должно быть, возникшему в ту самую ночь, о которой она ничего не могла помнить. В ночь, когда неведомая сила коснулась ее — и придавила невыносимой тяжестью, сделавшись при том главным смыслом жизни Анфисы.

Я сошла с ума в сошедшем на меня Святом Духе…

Я — царапина, что тянется длиною в жизнь.