Терновый венец эволюции

Среди берез, болот и звезд, цыганских свадеб, волчьих слез

Мне нет места.

Но, разгребая пену дней, во тьме живых госпиталей,

Я был лучше всех

Было уже около часу ночи, но вечер совершенно не намеревался заканчиваться. Оживленная, полная горячего спору и столкновений, беседа не сбавляла взятых оборотов, среди всяких тем то и дело вновь мелькали замечания о «сумасшедшей докторше» и «этой самой знахарке». Владелец поместья, Андрей Иванович, тем временем спускался по парадной лестнице вниз, где располагалась комната для ямщиков, дворника и прочих. С собой он нес бутыль хорошего дорогого вина, и лица его не покидала заинтересованная улыбка. Он был в приподнятом расположении духа и преисполнен любопытства ровно с той секунды, когда жена его, Ольга, с точно такой же улыбкой сообщила, что доктор отправилась в нижнюю комнату. За дверью было шумно и весело — куда веселее, нежели в залах наверху. Постучавшись, Андрей получил громкое «пожалуйте!» от хора нестройных голосов и вошел. Он действительно увидел здесь доктора и знахарку — Жихарева едва ли не затеяла драку с Василием за подтасованные карты, Анфиса же заливалась смехом и прятала свои карты от Сашки. Помимо них в комнате сидели человека три из прислуги и ямщик одного из гостей. Все они резались в ожесточенной борьбе за главный приз, лежавший посередине стола — скальпель Анфисы с парой присохших пятнышек волчьей крови. Андрей, почуяв, что своим присутствием рушит ход игры, протянул Жихаревой бутылку: — Позвольте вас угостить, доктор, — он взглянул на Анфису и добавил, — и вас тоже, Анфиса Игнатьевна. Та слегка вздрогнула и потупила взгляд в карты, не зная, как отвечать. Жихарева же довольно улыбнулась, приняла бутылку и поднялась со скамьи: — Я с вами на пару слов, Андрей Иванович. Ребята, без меня не продолжать! Идемте, — кивнула она Андрею, и они вышли за дверь. Оказавшись в пустом коридоре, они несколько секунд молча смотрели друг на друга, словно пытаясь осмыслить все случившееся за столь необыкновенный вечер. Наконец, Андрей заговорил: — Мне искренне неприятно за то, как с вами сегодня обошлись, и я надеюсь, что вы не смешиваете мое отношение к вам и Анфисе Игнатьевне с отношением… остальных. — А мне вот искренне приятно, — улыбнулась Жихарева, — что вы услышали мое пожелание и обращаетесь к моей коллеге, как положено. За остальное не беспокойтесь, она — человек от общества далекий, и ей сложно сохранять спокойствие в столь нервной обстановке. Я же, признаюсь, тоже успела одичать и ничуть о том не жалею. Сейчас мы в прекрасном настроении, а благодаря вашей заботе, — она потрясла бутылкой с вином, — им станет еще лучше. — Еще раз благодарю, что осмотрели Ольгу, — Андрей слегка склонил голову, — мне было тревожно за ее состояние, и ждать возвращения нашего врача было бы невыносимо. Все же, вы понимаете, тяжелые роды… Не могу не беспокоиться о том, как это все еще может сказаться на ее здоровье. — Пока, повторюсь, ни единого волнительного прогноза, — спокойно уверила его Жихарева, — а на восстановление нужно время, я никогда из больницы рожениц раньше определенного срока не отпускаю. Просто следите за нагрузкой, и чтобы не было долгих промежутков в приеме пищи. Ну, и разговаривайте с ней, разумеется, ей треволнения сейчас ни к чему. — Я потому и о вечере с ней не говорил, — вдруг сознался Андрей, резко заложив руки за спину, — мне важны связи с одним из гостей для публикации исследования. А потому было необходимо собрать вечер, хотя определенные личности мне совершенно чужды, и я бы по личному желанию их не пригласил. И об этом я никак не могу сейчас поговорить с Ольгой, пока ей не станет легче… Сами видите, сил у меня теперь больше, и мне следует быть для нас обоих опорой. — Поговорите позднее, — поддержала его Жихарева, — если вам пока терпится, то лучше ее не беспокоить, дайте хотя бы день отдохнуть. Но я благодарна вам за честность, страсть как люблю прямых людей, и вы мне в этом смысле теперь симпатичны. — Вы мне тоже, — Андрей протянул руку для рукопожатия, и Жихарева с теплом ответила ему, — мне нравится ваша смелость, вы этим сильно похожи с моей женой и черту такую я уважаю. Хотел бы видеть вас с Анфисой Игнатьевной в гостях хотя бы еще раз, но, думаю, у вас постоянно работа. — Да и ей, мне кажется, будет здесь неуютно, — окончила его мысль Жихарева и усмехнулась, — так что лучше вы к нам, только, прошу, не в качестве пациентов. Они обменялись добрыми, почти приятельскими, смешками и на том разошлись. Андрей вернулся к гостям, Жихарева же, осторожно придерживаясь за стенку и подволакивая еще нетвердую ногу, вернулась в комнату и вновь погрузилась в игру. Здесь следует ответить на животрепещущий вопрос — как же после осмотра хозяйки поместья и замечательной рекомендации гостям Жихарева с Анфисой к концу вечера оказались за карточным столом? Недомогание Ольги оказалось связанным с перепадами давления от непостоянства погоды. Узнав об этом, Сашка, тотчас уверившись в своей необязательности, отпросился пойти вниз, сидеть с Василием. Жихарева и Анфиса остались с хозяйкой и еще некоторое время обсуждали ее состояние. Выяснилось, что Ольга недавно перенесла нелегкие роды и пока еще восстанавливалась. Жихарева после такого прописала ей строгий постельный режим и распределение нагрузок, запретив выходить сегодня к гостям. Анфиса, в свою очередь, посоветовала отпаиваться успокоительным сбором из валерианы и мяты, даже вытащила из нагрудных карманов сюртучка засушенные цветки. — За них особенно спасибо, — сказала им Ольга, едва Андрей ненадолго отлучился, — когда тянет мышцы, мне иногда становится боязно за себя. Вдруг что неправильно зажило, или швы еще разойдутся? Теперь, когда вы сказали, что все идет хорошо, мне вроде бы и спокойнее. Но как только вы уедете — опять станет не по себе, потому что… — Не было опыта, — понимающе ответила Жихарева, — это ведь первенец, в конце концов. — У нас это частая история, — подхватила Анфиса, — роженицам первые два дня все нужно объяснять, сколько раз было, что они даже после легких родов себя в покойники определяли. Хах, без малейшей причины. Жихарева на этих словах ощутила внутри нехорошую иронию — ей представился спор Анфисы с такой роженицей, подкреплённый аргументом «да у тебя смерть у изголовья стояла, я точно видела». Хотя, скорее всего, так оно и случалось. — Не хочу постоянно говорить об этом Андрею, — сказала Ольга, — он сейчас собрал гостей на вечер вопреки своему желанию, а все ради одной публикации, и я тоже очень эту публикацию жду. Наша общая работа… Он и без того сегодня нервный, у меня сил, статься, все равно побольше будет. Потом… — Ну, как знаете, — ответила Анфиса, поднявшись с места, — скажите, пожалуйста, где у вас можно отдохнуть? Я бы сейчас и в обратный путь, но у Киры Алексеевны повреждена нога и… — Что? — встрепенулась Ольга, — и давно? — По дороге сюда, — заметив, что Жихарева недовольна и хотела бы разговор свернуть, Анфиса поспешно затараторила, — нам встретились волки и, хоть удалось отбиться, у Киры Алексеевны прокушена голень и… И я бы хотела просить места, где можно было бы еще раз промыть рану и сменить перевязку… — Незачем, — гаркнула Жихарева, подхватив саквояж и направляясь к дверям, — мы все сделаем внизу и поед… — Никуда вы не поедете, — строго отрезала Ольга, сев на постели, — сейчас придет Андрей с Мишелем, и я попрошу его отвести вас сначала в общую залу отужинать, а потом… Она задумалась, нахмурив свои темные красивые брови. И уверенно продолжила: — В правом крыле есть одна комната, вам придется быть там вдвоем, но, если не отдохнете вовсе — будет ужасно. Вы сами доктор, Кира Алексеевна, и я помню о вашей привычке курить, то, как вы не жалеете себя — возмутительно. Укус в ноге! Обязательно все проверь… — она запнулась, взглянув на Анфису, — как вас по батюшке? Та удивленно ответила: — Иг… Игнатьевна, а что? — Анфиса Игнатьевна, обязательно проверьте, чтобы ваша безответственная коллега сделала все, как положено. Жихарева вновь попыталась отказаться, но тут вошел Андрей с Мишелем — их сыном — на руках. Он передал ребенка Ольге и, получив от нее распоряжение вместе с коротким поцелуем в край скулы, повел гостей в залу. По дороге он удивился сильной хромоте Жихаревой и, видя, что Анфиса постоянно поддерживает ее, предложил опереться еще и на свой локоть: — Вам стоит сейчас только поесть и сразу отдыхать. Спасибо, что осмотрели Ольгу, я теперь буду спокоен за нее. И вдвойне спасибо, что согласились приехать издалека, теперь же, учитывая, как вы пострадали в дороге, мне даже совестно за ваш вызов. Но вы будьте аккуратнее, когда соберетесь в комнату — позовите меня, я помогу вам подняться. — Пустяки, — буркнула Жихарева. Ее, очевидно, раздражала забота, когда ей хотелось идти своим размашистым широким шагом, а приходилось буквально волочиться на чужих плечах. Она не ощущала себя доктором в такие моменты. И несколько раз порывалась пойти сама, тотчас спотыкаясь, потому Андрей и Анфиса под конец их пути к зале втайне боролись с желанием прихватить Жихареву еще и за ворот пиджака. Зала встретила их ярким светом, богато накрытыми столами, сверкающим паркетом и множеством людей. Это все были светские люди — в хороших костюмах, евшие и пившие из серебра с хрусталем, с позолоченными часами и фамильными памятными перстнями. По большей части мужчины. И по большей части все средних лет или еще более в возрасте. Жихарева ощутила неприятную муть в животе — она по их цепким взглядам поняла, как выделялись они с Анфисой в простой, видавшей виды одежде. Как рядом с несколькими весьма изящными и томными дамами резонировали они — взъерошенные, с иссеченными кое-где мелкими ссадинами руками. Особенно сильные пристальные взгляды Жихарева чуяла своим ожогом. И главный вопрос мучил голову – мог ли кто припомнить ее из-за фотографии в газете рядом со злосчастной статьей? Мягко взяв Анфису за локоть, она подтолкнула ее к столу, села сама, придерживаясь за спинку стула. Андрей, тоже почуяв нехороший общий интерес, четко и громко проговорил: — Имею честь рекомендовать вам — доктора, приехавшие на вызов к нам из N-ской больницы и успешно осмотревшие мою жену. Думаю, многие из вас слышали про то, как они ведут дела на своем участке. Потому прошу любить и жаловать — Кира Алексеевна Жихарева и Анфиса… Он взглянул на Жихареву. Меж народа прошелся смешок. — Анфиса Игнатьевна Козьмова, — отрезала Жихарева, не отвлекаясь от идеально запеченной баранины. Андрей ненадолго покинул залу, решив возвратиться к жене и сыну. Разговор между гостями поначалу было продолжился — говорили, кажется, о забастовках американских рабочих — но вдруг один из них, низкорослый мужчина, зацепился взглядом за Анфису. Он усмехнулся одним краем своих пухлых губ и направился к столу. Жихарева нахмурилась, Анфиса, сидевшая к толпе спиной, выглядела чрезвычайно сбитой с толку. Мужчина оперся рукой на спинку пустовавшего стула и обратился: — Скажите, Анфиса, — в прищуре его мелких глаз Жихарева не видела ничего хорошего, — что интересного в вашей фамилии? Уж не имеется у вас в прародителе загулявший купец? — Откуда мне знать? — непонимающе ответила та, с удивлением разглядывая вычурный бокал, — а вы отчего меня спрашиваете? — Да вот любопытно спросить, откуда вы родом. Из города, что ли, в земщину приехали? Жихарева стиснула в пальцах вилку. Разговор уже более не мог вернуться в прежнее русло — а она упустила момент, когда можно было от него откреститься. Анфиса же с природным своим прямодушием сказала: — Да местная я, с деревни — с Белой, знаете же? — А я говорил, — мужчина повернулся к остальным, — крестьянка, видно же. И по тому, как одета, и как сидит, все выдает. Это, стало быть, к нам теперь на вызовы крестьяне ездят? И скоро ли мы, господа, по-вашему, от такого сгинем? Раз уж крестьян и баб в мужицком обличии стали до осмотров допускать. — Так, может, у нее образование есть, — поспорил юноша лет двадцати с пышными бакенбардами, — вы знаете, как в Америке теперь делают? Мы с вами про забастовку, когда говорили, я не успел сказать. Там рабочий может ремеслу обучиться и тогда имеет полное право работать, так отчего бы ей нельзя? — Экий вы либерал, — фыркнул мужчина, — а что, думаете, простой мужик такую науку, как медицину, сможет осознать и применить? Тут вам какое дело, американский рабочий или наш мужик — у него, разве, ум под такое дело заточен? Я вот недавно слушал лекции по анатомии… Он повернулся всем грузным телом к Анфисе: — Вот скажи, в чем разница между эпителием и эндотелием? Та вытаращилась на него огромными голубыми глазами, совершенно растерявшись: — Не знаю… А что это такое? — Вот! — поднял мужчина толстый палец, — о чем я и… — А вы сами ответить сможете?! — не сдержалась Жихарева, — не стесняйтесь, просветите нас, в чем же отличие? — Это совершенно разные ткани, одна внутри, а вторая, стало быть, наружная — отмахнулся тот, — и, прошу заметить, я слушал лишь две лекции, а Анфиса у нас теперь за врача почитается. Скажите, Кира Алексеевна, по какому принципу вы доверяете пациентов необразованному человеку? — Я образованная, — пока еще негромко возмутилась Анфиса, — я окончила приходскую школу. Гости рассмеялись, а юноша с бакенбардами сложил руки на груди и сказал: — Впрочем, Степан Анатольевич, я бы не брался утверждать, что врач третьего класса может лечить господ первого класса. И сейчас мы видим с вами прямое тому объяснение. Узость мысли в самом первейшем ее проявлении. Но это, однако, не значит, что крестьянина не нужно приобщать до той степени науки и искусств, до которой способен дорасти его разум. — Протестую, — гаркнул Степан Анатольевич, — вы, Кудрявцев, слишком увлечены вашим либерализмом! Степень искусств! Мой друг очень хорошо про то говорил — «никогда русский мужик не станет важнее Шекспира или Рафаэля», или нечто в таком духе. Слышите? Никогда. Мужик должен оставаться… — Но умный мужик старательнее работает, — заметил Кудрявцев. Вокруг спорщиков собрались кругом. Анфиса так и не осмеливалась обернуться к толпе лицом, и потому Жихарева видела все то напряжение и обиду, что зрели в ее потупленном взгляде. Анфиса решительным счетом ничего не понимала в том, о чем сейчас шла речь, но прекрасно осознавала, что является весьма забавным для всех поводом. Но ни единого слова в свою защиту она не могла высказать — потому что уже искренне боялась новых насмешек. Спор же продолжался. — Вы вспомните Наполеона, — напирал Степан Анатольевич, — если бы тогда мужики были образованные, что ж они, по-вашему, остались бы воевать с захватчиком? Стали бы бороться с интервенцией? Мой друг бы вам ответил, что нет, потому что они бежали бы за рубеж — как наши нынешние студентики бегут от политических волнений. Человек от образования начинает увлекаться безумными идеями. Мужику не позволительна безумная идея — это противоречит его простой русской душе. — Но без образования он работает хуже и меньше! — настаивал Кудрявцев, — нам необходимы реформы для обогащения страны и поднятия уровня нашей же с вами жизни, как мы добьемся этого без должного капитализма? Что ваш друг! Мой приятель учился в Петербургской экономической школе, и вот он… — Вы обсуждаете полную ересь, — вдруг прервал их хриплый голос Жихаревой. Спорщики вздрогнули, обернулись. Кудрявцев насупился: — Извините, Кира Алексеевна, но… — Извиняю, — хмыкнула она, — вы спорите о совершенно незначительной разнице во мнениях. Но при этом никто из вас даже не задумывается, хоть на толику, о том варианте, где эксплуатация человека человеком вовсе непозволительна. — Ого! — Надо же, — расплылся в недоброй улыбке Степан Анатольевич, — вы Кропоткиным или Марксом балуетесь? Это полное богохульство, все мы — рабы божьи, и соподчинение есть необходимая часть уклада русской жизни. — И все равно, — вмешалась Анфиса, рывком поднявшись и встав лицом к толпе, — отсутствие аттестата мне не мешает быть врачом, я очень много знаю из практики, и люди меня очень ценят… А если я не умела бы — то и не ценили… Даже Кира Алексеевна меня уважает и назначила коллегой, а это уж всяко важнее, чем то, крестьянка я или нет! — Так чем же вы лечите? — откровенно рассмеялся Кудрявцев, — я ведь говорил в защиту образованных рабочих! Вы-то как лечите? Не зная простейших вещей? — Говорят в их деревне, — сказала одна из дам, прикрыв рот рукой, — что она нечисть видит и потому лечит… Ахах, должно быть, умильная шутка… — Вам не подобает насмехаться над людьми из-за иного сословия, — начала горячиться Жихарева, но ее перебил седой старичок при эполетах, явно консерватор: — Да это ж петербуржская студентка, которую из института отчисли! Не слыхали, господа? То-то я думаю, фамилия знакомая. Статью в научном журнале публиковала, а вы удивляетесь, что у нее знахарка в напарниках. Суфражистка! Она ведь сюда не иначе, как с бомбой пришла! Вы ведь знаете этих анархистов! Пришли ведь, так? — Пришла! — огрызнулась Жихарева, входя в раж, — и правда с бомбой… Ахах, мне ведь делать нечего, как дворян в округе подрывать. А она, — указала рукой на Анфису, — не просто нечисть видит, она сама и есть настоящая нечисть, теперь довольны? — Вы, однако ведь, уже полноправно хамите, — возмутился некий юный франт с белыми завитыми кудрями, — тем более, как женщине, вам бы стоило побольше слушать мужского мнения и учиться у них… Недаром вас отстранили от практики, всем известно, что женский разум не способен преодолевать трудности и овладевать точными науками… — Довольно. Толпа слегка переменила настроение. Взоры обратились на Анфису — она злыми, полными непонятой обиды, глазами, глядела на них исподлобья. Потом стиснула руки в кулаки и неожиданно низким, сердитым голосом, продолжила: — Я не позволю вам считать, будто мне приятно находиться в вашем балагане. Вы до неприличия много раз оскорбили и меня и мою коллегу, потому я больше не намереваюсь оставаться среди вас. Где наша комната? — спросила она у слуги и, когда тот указал направление, двинулась с места, — даже среди мужиков, когда они напьются, я не слышала настолько глупых разговоров и заявлений. И она быстрым шагом покинула залу. Жихарева довольно проводила ее взглядом. Гости молча наблюдали за происходящим, пока Кудрявцев не разрядил молчание усмешкой: — Ну и бабы пошли. Пока лучшие умы решают ее судьбу и судьбу ей подобных, она… — Вы бы не увлекались так народофилией, — сказал Степан Анатольевич, — вы неглупая женщина, Кира Алексеевна, хоть, признаюсь, и вздорная в своем поведении. Но ваше тяготение к крестьянам, ко всей этой мужской, чуждой вам среде, не даст развития, истина — в царе земном и божьем, помяните мое с… — С-с-счастливо оставаться, — с широкой ухмылкой оборвала его Жихарева, — и не забудьте, Анфиса Игнатьевна — и не иначе. После чего на глазах у изумленных гостей вынула сигарету, зажгла ее о ближайшую декоративную свечу в роскошном подсвечнике и, с полной сластью затянувшись, поднялась со стула. Взяла свой саквояж, подхватила чей-то случайный зонт и, опираясь на него, как на трость, направилась в сторону их с Анфисой комнаты. — Позвольте! — окликнули ее из толпы, — верните мой зонт! — А это в качестве компенсации за моральный ущерб и остатки моих нервов, — хохотнула она, тотчас покинув залу хромающей походкой. Впрочем, свернув в коридор, она обернулась к побежавшему за ней слуге: — Как дойду до комнаты — возьмешь зонт и вернешь на место. Ольге передай, что мы будем в отведенной нам комнате пока, пусть не посылает за нами, хорошо? И, если будет нетрудно, подай нам чистой воды. Мне, — она ткнула кончиком зонта свою голень, — рану промыть надо. — Считайте, что сделано, Кира Алексеевна, — кивнул тот, — вы меня простите, но мне ваш спор понравился… И Анфисы Игнатьевны… Вы только никому не передавайте, что я вам такое сказал! — Будь спокоен, — улыбнулась Жихарева, поискала по карманам и, не найдя денег, со вздохом спросила, — хочешь сахару? Мне и дать тебе больше нечего. — Ладно вам, я, чай, не лошадка, — усмехнулся тот, — за осмотр спасибо, мы хозяйку очень жалуем и любим. Давайте я вам помогу до комнаты дойти, уж больно вы страшно хромаете. В комнате Жихарева увидела Анфису. Дверь за ее спиной тактично прикрыли, и тотчас раздались умеренно удаляющиеся шаги — ее новый знакомый не собирался подслушивать. Впрочем, Жихаревой сейчас было не до того, она ухватилась обеими руками за туалетный столик и позвала сидевшую к ней спиной Анфису: — Помоги, пожалуйста, тут пара шагов. — Я не слышала, как вы вошли, — та сразу подскочила с края постели и подошла, — знаете, мне очень на самом деле хотелось, чтобы вы последовали за мной. И сначала мне даже стало еще обиднее, когда вы не появились в первую же секунду… Теперь я понимаю, почему, и мне стыдно, Кира Алек… — Слушай, — Жихарева тяжело упала на кровать, поморщившись от боли в ноге, — не извиняйся, я понимаю, что тебе сейчас хочется от меня всякой поддержки. Потому я здесь, в конце концов. Так, вот о чем это я… Она стянула с себя пиджак и глубоко вздохнула, ощущая себя гораздо спокойнее и вольготнее. Затем разулась и одним рывком запрокинула ноги на кровать, вновь прикусив губу от судороги. Кожу продолжало тянуть, а сама рана начинала болеть — действие анестезии закачивалось. Анфиса, заметив это, принялась раскладывать нужные приборы из саквояжа на столе. Привычные монотонные движения немного приводили ее в чувство. — Открой окно, — попросила Жихарева, — во, так лучше. Я хотела сказать тебе одну вещь. Моей ошибкой было позволить тебе изначально представиться Андрею лишь по имени, честное слово, не вышел бы казус с фамилией — никто бы и не заговорил о том, что ты крестьянка. — Да причем здесь это, — вздохнула нервно Анфиса, — разве надо прятать то, что я крестьянка? Вы этого, что ли, стыдитесь? — Ни в коем разе, — слабо улыбнулась Жихарева, стягивая с раненой ноги штанину и чулок, — просто думаю о том, как бы тебе жизнь сделать проще. Короче говоря, я теперь тебя везде буду представлять не иначе, как по имени-отчеству, как всегда врачей и представляют. Пускай на работе знают, что ты человек с репутацией. Хорошо? — Да, — кивнула Анфиса. Она уже вымочила марлю в карболовой кислоте и теперь оглядывалась в поисках воды. Жихарева, заметив ее бегающий внимательный взгляд, объяснила: — Сейчас воды принесут, я попросила. Эх, ну и славные же у тебя швы получились, я проверила — крепкие, один к одному. Думаю, через неделю снимем, как все срастется. Вот тебе и разговоры их про мужиков — попробуй кто из них в поле, после драки с волками, наложить такие швы? Ничего-то они не смыслят, Анфиса, и ты их не слушай. Анфиса воспринимала ее слова будто бы вполуха и вдруг опустилась на стул, вцепившись пальцами в кудри: — Господи, отчего такой паршивый день? — голос ее чуть ли не дрожал, и Жихарева подскочила на кровати, — почему, почему? Я волка пырнула, Кира Алексеевна, на нас напали чертовы волки! Мне тогда подумалось… Да кто его знает, что подумалось — я, что ли, помню? Так страшно было, сердце кровью десяток раз облилось. Когда на вас прыгнули, и вы крикнули, я подумала, что все. Анфиса подняла голову, посмотрев на Жихареву. Плечи ее подрагивали, пальцы теперь впивались в колени, а глаза блестели крупными слезами. Все лицо покраснело, особенно кончик широкого, слегка вздернутого, носа. — И этого мало?! Меня никогда так не обижали, им было смешно от того, что я ничего не понимаю и не знаю, как ответить! Да им и неинтересно, что бы я ни ответила. Им смеяться понравилось, они каждое мое слово превратили бы в шутку, и что мне оставалось делать? Почему я вообще пошла к ним… Она протерла глаза рукавом рубашки. Жихарева попыталась придвинуться ближе, но боль в ноге не позволяла. Выругавшись, она настойчиво сказала: — Сядь сюда. Похлопала по постели рядом с собой. Анфиса помедлила, косясь на нее исподлобья и продолжая шмыгать носом. Жихарева закатила глаза и вздохнула: — Садись, говорю, горе ты мое луковое. Бывают мерзопакостные дни, не свезло нам с тобой сегодня, ну, а чего лишний раз из-за этого расстраиваться? Мы наделали среди них шуму, ушли в тихое место, и нас больше никто не побеспокоит. Если что, попросим принести закусок или выпить, да и сами хозяева хорошие, разве не так? Ну, выше нос, Анфиса, сейчас разгуляешься, и станет легче. — Я уже и не знаю, врач ли я, — вдруг призналась Анфиса, и слезы вновь потекли по щекам, — мне все время неясно, я лечу людей, или смерть мне диктует… А теперь они твердят, что я умом до медицины не доросла, так что же получается, это все и правда не я делаю?.. Боже. Она опять спрятала лицо в ладонях. Постучались. Вошел слуга с небольшим серебряным тазиком, полным холодной воды. Увидев состояние Анфисы, он жестом спросил Жихареву — не позвать ли Андрея? — и, получив отказ, понимающе кивнул. Поставил тазик на стол рядом с инструментами и поспешно удалился. Едва его шаги затихли где-то поодаль, Жихарева схватила Анфису за плечи и крепко прижала к себе. — Кира Алек… — Не бунтуй, — усмехнулась Жихарева, — все хорошо, я рядом, чувствуешь? Анфиса вдруг уткнулась лицом Жихаревой в ворот рубашки: — Почему же мне так плохо? Обычно мне дурные мысли мало мешают, а сейчас так гадко, так пусто внутри, и ничего другого не могу придумать. Никого не хочу видеть и слышать… Только вы рядом будьте. — Буду, — уверила Жихарева, прижав Анфису к себе еще крепче, — не бойся их, не бойся их насмешек и тех глупостей, которые они городят. Пусть их тридцать, пятьдесят, сто человек соберется — я с тобой останусь, и ничего они нам не сделают. Ты — замечательный врач, это все знают, даже отец Тихон… — Вы были у Тихона? — пораженно прошептала Анфиса. — Я не об этом! Все знают, что ты отлично лечишь, а отучиться всегда можно, хочешь — летом с тобой в столицу поедем, и ты там какие угодно лекции прослушаешь. А сейчас подумаем о хорошем, в самом-то деле, еще из-за этих старосветских интеллигентов, так называемых, печалиться. Эх, я, когда сюда ехала, задумалась — а не выйдет ли соскучиться по свету в деревенской глуши? Мне и тогда среди господ места не находилось, вот я и думала — а может ли в деревне такая тоска сделаться, то и по вечерам таким вот заскучаешь? Ан нет, я, как сюда переехала, словно на свободу из клетки вырвалась. Видать, прав Сашка, и я человек тоже по натуре своей деревенский, так мне ли стыдиться, что крестьянку в коллеги взяла? Анфиса отодвинулась и слегка улыбнулась, взгляд ее заметно посветлел. Жихарева продолжила: — Мы с тобой ведь как люди ничем не различаемся, так кому какое дело, кем наши отцы-матери были? Трудимся-то в одной больнице, с одной тарелки кашу едим, и вполне с тем счастливы. Забудь про этих всех… Забудь, короче говоря. А сей…ч-черт, — вдруг прошипела она. — Анестезия закончилась, — встрепенулась Анфиса, подскочив с места. Она взяла тонкий платок и принялась промывать рану, пока Жихарева ругала все, что попадалось ей под руку, на чем свет стоит. И поуспокоилась лишь когда тонкая игла шприца коснулась кожи, вводя анестезию. Лекарство должно было сработать не сразу, но сам вид его словно привел Жихареву в чувство, и она, когда бинты были сменены и вновь крепко перевязаны, наконец, откинулась на спину. Поразглядывала некоторое время расписной балдахин над постелью, пока Анфиса собирала инструменты и мыла руки. Вдруг раздался ее уже бодрый, вернувшийся к привычной уверенной мягкости, голос: — А вы ведь тоже терновый венец, Кира Алексеевна, — и, поймав удивленный взгляд Жихаревой, хихикнула, — на челе революции. Как говорил один студент, что до вас практиковался, революция — это характерно русская одержимость, о, как. — Чего-чего? — Ну, как же, — Анфиса вновь села рядом с ней, — вы ведь истинная революционерка, как те, что на заводах сейчас забастовки учиняют. Все вы каким-то мученичеством свое право отстаиваете. И то вам позвольте, и это — и добиваетесь ведь. Пускай статью изъяли из печати, но сколько шуму она наделала! Может, в следующий раз и не изымут больше. Правильно Сашка говорил, сумасшедшая вы женщина, Кира Алексеевна, сколько смотрю на вас — и всегда удивляюсь. — Я тоже тебе удивляюсь, — коротко улыбнулась Жихарева, вновь садясь и опустив ладони на плечи Анфисы, — какой же ты все-таки человек. Никогда раньше таких не встречала, чтобы говорить с кем-то — и как с собой. Легко мне с тобой, Анфиса, легко и хорошо, и я для тебя, что угодно, сделаю. Это все, конечно, поэзия, только я правду говорю. — И я для вас, — медленно кивнула Анфиса головой, — только вы это и так, должно быть, знаете. — Слушай, — оживилась Жихарева, — давай, когда у меня анестезия подействует, к нашим мужикам вниз спустимся? Чего тут сидеть, а с ними хоть посидим, погорим да в карты сыграем, а? Оставили мы Василия с Сашкой одних совсем, надо бы навестить. — Навестим, — согласилась Анфиса, — но сначала дождемся, когда у вас нога отдохнет, и лекарство подействует. Они некоторое время сидели молча. Жихарева кончиками пальцев оглаживала выступающие сквозь рубашку косточки на плечах Анфисы, делала она это как-то машинально, словно все еще намереваясь успокоить. Анфиса покачивала головой, думая о чем-то своем, и слегка улыбалась. Они уже не слышали споров и шумов, доносящихся глухо откуда-то из залы. Мир сузился ровно до пределов их небольшой гостевой комнатки, которую они неторопливо осматривали и приятно, уютно молчали. Жихарева чуть потянула Анфису на себя, и та, спокойно подчинившись, вновь прижалась к ней. Опустила голову ей на грудь, уткнулась носом в ворот рубашки — и мерно дышала, совершенно доверившись теплым жихаревским рукам. Те гладили, перебирали светлые кудри, чуть касались покрасневших ушей. Жихарева словно училась осторожно касаться другого человека не во время операции. И будто спрятанное под ребрами сердце, за время постоянной борьбы покрывшееся холодной коркой, принялось оттаивать. Наконец, сосредоточенно нахмурив брови и вдохнув немного, словно перед нырянием, она слегка наклонилась. И бережно, аккуратно поцеловала Анфису в макушку, проговорив про себя что-то совсем нелепое, как богомолец перед иконой. «Пусть с твоей головой все станет в порядке, пусть я смогу найти выход… М-да, революция, конечно. А церковь послушать, так самопожертвование и вся эта святая незабвенная любовь — есть характерная русская одержимость».

И казалось, что будет проще, чем прямо так и сказать

Но я в лоб так и не смог, и сердце ударит стук —

Оно лопнет, как кинескоп