Терновницы

Я видел секретные карты,

Я знаю, куда мы плывем.

Капитан, я пришел попрощаться с тобой,

С тобой и твоим кораблем

Человек, обратившийся к Жихаревой, был опрятно одет в такой же почти костюм, как у нее, волосы его были причесаны на ровный пробор, и в каждом жесте его читался порядок. За горбинку носа цеплялась перемычка очков, вытянутое лицо было чисто выбрито, а узковатые глаза внимательно рассматривали ее. Жихарева, не желая, чтоб кто-то еще из господ вступил в разговор, молча кивнула. Человек на мгновение улыбнулся, а едва улыбка испарилась, заговорил: — Позвольте представиться — ваш коллега по врачебному делу, доктор Григорий Афанасьевич Юдин. — Взгляд его то возвращался к Жихаревой, то смещался на остальных. — Далеко не сразу, но все же весть о столь удивительном инциденте добралась и до наших краев. Признаться, самой статьи я прочесть не имел возможности, слишком скоро она была изъята… но вот повстречать вас лично я не был лишен удовольствия. — И какое же вам удовольствие меня повстречать? — невесело хмыкнула Жихарева. — Вы весьма любопытный человек. И более того — весьма любопытная женщина. — Прошу вас, сударь, только не начинайте об этом. — Извините мою прямоту, — сразу сбавил обороты Юдин, — у меня вовсе не было желания вас обидеть, Кира Алексеевна. Но если вам от того неприятно, можем поговорить об ином. Что вы скажете о состоянии нашего дорогого товарища? Я занимаюсь зубными болезнями и, к величайшему своему сожалению, не смог быть ему полезен. — Состояние его весьма тяжелое, — отозвалась Жихарева, — подобное параличу, но рефлексы сохранены, и порой он сам передвигается по комнате. Словно отрешен от всего мира разом, не видит никого, кто стоит перед ним, и не слышит ничьих разговоров. — Что же вы намереваетесь делать? Вы, стало быть, отправили помощницу свою… — Анфиса Козьмова вовсе не моя помощница, я вообще не держу людей у себя в услужении. Она такая же наша коллега, Григорий Афанасьевич. Знахарствует и лечит людей так, как умеет. Вот и сейчас отправилась за ингредиентами, если все пройдет удачно, то имеется надежда напоить больного средством, что способно хоть ненадолго вырвать его из этой чудовищной апатии… Видно было, как Юдин держался, чтобы не перебить ее, и, едва она замолкла, спросил: — Как же это так, Кира Алексеевна? Вы лечение нашего товарища доверили какой-то деревенщине? Господи помилуй, знахарке? — Я уже достаточно времени работаю с Анфисой плечом к плечу, чтобы здраво оценить ее способности и умения. Там, где может оказаться бессильна привычная медицина, есть шанс у человека с развитой интуицией и своей особой логикой. Она не наугад травы смешивает, у нее есть своя личная система, пускай Анфиса и не может рассказать о ней научными терминами. — Но вы ведь можете? — продолжал Юдин. — Вы можете объяснить прямо, что именно ваша колдунья собралась варить? И чем вы намереваетесь поить обездвиженного пациента? Какое действующее вещество в ее отваре? Какого результата вы ждете и почему — вы сами знаете это, Кира Алексеевна? Жихарева могла бы ответить — но не вся идея Анфисы была ей известна, а то, что она знала наверняка, могло встревожить и без того обеспокоенного Юдина. Поэтому она обошлась кратким: — Цель наша — повысить активность нервной системы и пробудить ответную реакцию, чтобы связь больного с миром вновь стала налажена. — И этого вы хотите добиться настойкой на подорожнике? — цыкнул Юдин. — Было бы оно так, не ломились бы психиатрические лечебницы от душевнобольных. Простите меня великодушно, но, право слово, вы куда больший мечтатель, чем я имел неосторожность о вас полагать. Он все еще оставался сидеть рядом с ней, но стал заметно хмурым. Тем временем разговоры собравшихся прервал пожилой генерал при эполетах, поднявши сначала свой бокал, а после встав сам. Он был когда-то, должно быть, крепким воякой. Но теперь мундир его едва натягивался на отросший живот, руки сделались дряблыми, макушка полысела, и тонкие нити седины болтались на висках. Однако лицо у генерала было добродушным, топорщились белые усы нечесаной щеткой, и он заговорил, обращаясь ко всем разом: — Позвольте, милостивые мои государи, сказать слово. Уже третий день мы собираемся с вами, выжидая добрых вестей. Не мне рассказывать вам, какой великой души человеком является любимый наш Андрей Михайлович… скольким из нас, лишенным всяческих надежд и сосланным, он предложил свое общество… Жихарева напряглась при слове «сосланным», и Юдин, приметив это, шепотом пояснил: — Здесь много таких, как вы, Кира Алексеевна, много. — Потому предлагаю выпить за нашего доброго друга. Помнится, еще состоявши на службе в Петербурге, он говорил, что даже в темные времена отчаиваться не следует… И в темные нынешние времена, когда тяжелая хворь охватила его… — Тут генерал взял паузу, видимо, сбившись с мысли. — Но никами хворям не сломить дух уважаемого Андрея Михайловича. И пока доблестные наши врачи борются за жизнь его, предлагаю выпить за его крепкое здоровье. Все потянулись бокалами в ожидании перезвона, многоголосьем поддержав сказанное, но не успели. — Позвольте ж и мне сказать, — поднялся мужчина грузный, с тяжелым взглядом глаз навыкат и весь какой-то беспокойный, немного даже будто растрепанный. Таких людей Жихаревой доводилось встречать прежде на родительских приемах. Купец или какой еще богач, сделавшийся знатным столь неожиданно для самого себя, что мог лишь пародировать чужой этикет и манеры, плохо скрывая тем истинное свое воспитание. Он сразу отпил из бокала и часто-часто заговорил: — Не согласен я с вашими словами о врачах… так как один врач, — он двинул рукой, вовремя решив не указывать прямо на Жихареву, — пережидает здесь, с нами, а крестьянка ее послана прочь… Кто же тогда борется за здоровье Андрея Михайловича? — Милостивый сударь, — впервые громко сказала Жихарева, — Анфиса Игнатьевна отправилась за ингредиентами для последующего лечения, можете быть спокойны. И едва она вернется, лечение тотчас будет продолжено. — Сударыня, — он не удостоил ее даже кивком, — с каких же пор крестьяне занимаются лечением господ своих? Милостивые судари, я предлагаю выпить за то, чтобы впредь лишь достойные и образованные люди принимали участие… Возмущение забродило между собравшимися — не столько суть слов этого человека, сколько его не сглаженная ничем прямота вызывала лишь недовольство. Генерал, стукнув десертной ложкой о бокал, уловил мгновение тишины и покачал головой: — Сама хозяйка, уважаемая Ольга Васильевна, доверила сим людям лечение нашего друга. Потому, Семен Семенович, я попрошу вас не устраивать споров и ругани, тем более в то время, как Андрею Михайловичу требуется полный покой. Не будем же устраивать балаган, судари. Господь милостив, и я верую, что сегодняшние врачи посланы его волей. — И крестьянка та все же при образованном докторе, — вступил в разговор белокурый юноша в пенсне. — Мне приходилось слышать, что иные мужики с бабами бывают весьма полезны, коли овладевают нужным навыком… — А известно ли вам, Володя, — не отступался спорщик, — что, по ученым исследованиям, мужику не положено лишнего обучения? Это вредит его простой крестьянской душе, и сам разум его, как написано, не способен свершать тех же трудов и открытий, что разум человека благородного… Жихарева не успела вступить в перепалку — ее выручил интеллигент, в чьем поведении и своеобразных высказываниях она вскоре признала одного из тех самых политических ссыльных. Он осторожно увел разговор в иное русло, не желая допускать скандала: — Не будем же забывать о тех, кто в самый настоящий момент спасает наши жизни, — вновь поднялся бокал. — Наша армия в Японском море — выпьем же за их отвагу и преданность Родине! Выпивши и за это, собравшиеся все более расходились в дебатах — мысли о войне с японцами разгорячили даже тех, кто прежде отмалчивался. В нарастающем шуме проскакивали уже и выкрики. Кто-то вспомнил о доле крестьян, рекрутированных на фронт, другой сокрушался о последних разгромных поражениях, особенно при Мукдене, твердя, что не бывало прежде такого позора русской армии. Третий винил во всех бедах одного только командующего Куропаткина и перечислял, кто б лучше него справился с задачей. Крикнул кто-то и о том, что побеждать мешает отсутствие у крестьян прав, потому как недовольные солдаты сражаются хуже. Ему тотчас ответили, что при войне с Наполеоном крепостные сами уходили партизанить, и, стало быть, поражения зависят вовсе не от имеющих у крестьян прав. Да и одарить их правами значит поддержать бунты и беспорядки. Жихарева взирала на это с гробовым молчанием. Ее сильнее волновало то, как скоро должна возвратиться Анфиса. В роскошно обставленной гостевой зале, в окружении знатных господ, даже с товарищем по общей профессии она ощущала себя чужой. Кем-то, вовсе данному обществу не принадлежавшим. Отправляясь в земщину, она раздумывала, сумеет ли соскучиться по пестроте и гомону Петербурга в северной глуши, и теперь понимала: не сумела. Она, в потрепанном костюме, что насквозь пропах аптекой, больше не была близка всему этому. Вспоминались протопленный флигель и недавно сколоченные Сашкой полати, ее домик и ворох бумаг на столе — это теперь сделалось ей родным. Жихаревой из дворянского рода больше не было на свете. Но Жихарева, бывшая земским врачом Вологодской губернии, напряглась всем своим существом от слов интеллигента, резко прорезавших общий шум: — Ах, милостивые судари, легко нам рассуждать о крестьянских бунтах здесь, в отдалении и спокойствии. И каково теперь в столице? Какие тревоги, стало быть, терзают наших соотечественников там? Особенно после Кровавого воскресенья… — Что еще за Кровавое воскресенье? — чуть слышно обратилась она к Юдину. — А вы не знаете? — с искренним удивлением спросил он заместо ответа. — Ох, Кира Алексеевна, как же можете вы не читать газет… еще в январе же… — Когда царскими людьми были расстреляны… — тут голос интеллигента заметно дрогнул, — демонстранты… Воистину следует нам благодарить Бога за то, что он защитил нас и семьи наши, послав сюда, подальше от всякой опасности… — Да уж, — поддержал его генерал, — бессмысленные и беспощадные бунты… революция… характерно русская одержимость. — Как… расстреляли?.. — неслышно двинула губами Жихарева. Она словно с головой окунулась в ледяную воду, ничего больше не слыша вокруг себя. Петербург. В январе. Расстрелянная демонстрация. Одна-единственная мысль, вместе с яростно забившейся кровью в височных артериях, запульсировала в голове. Савва. Жихарева, как лунатик, смотрела прямо перед собой, не воспринимая чужих речей и даже не ощутив касания к плечу своему руки Юдина, спросившего, все ли с ней в порядке. Если Савва в то время оставался еще в Петербурге, он совершенно точно присутствовал на той демонстрации и с большой вероятностью мог быть мертв. И уже давно. Несколько месяцев как. Словно сама земная твердь зашаталась под ее ногами, а на небе зачернела первая трещина. До нее действительно не доходило никаких вестей — вообще ни единой вести из тех, что озвучивали сейчас люди. Ни о поджогах, ни о протестах на фабриках. И теперь это не вызывало у нее радости — той, которую прежде ожидала она от революционного движения, — это пробуждало внутри сильный звериный страх. — А если и здесь волнения начнутся? — не глядя на Юдина и не ему даже адресуя вопрос, проговорила она. — Тогда у вас не будет простаивать операционный стол, — с циничным спокойствием отозвался он, — ни на мгновение. Жихарева впервые была столь сильно оторвана от мира кругом, не желая понимать услышанное, не желая признавать, что все это происходит именно с ней. И здесь вспомнились слова Анфисы о болезни Андрея Михайловича. Быть может, именно так ощущал себя запертый в собственном разуме разбитый горем старик, неспособный поверить случившимся бедам. Она долго еще просидела так, пока оброненная кем-то фраза не резанула по сердцу: — Если царь в Кровавое воскресенье к людям не вышел… значит, милостивые судари, нет у нас царя.

***

В половине второго ночи Анфиса воротилась в усадьбу. Жихареву она увидела там же, где и оставила, — в окружении господ, только выражение ее лица Анфисе совсем не понравилось. Она поудобнее закинула котомку на плечо и, растерянно кланяясь каждому встреченному человеку, подошла к подруге. Увидев ее, Жихарева слабо оживилась — подняла голову и довольно покивала: — Все собрала? — Все, Кира Алексеевна. Можем возвращаться к работе. — Ах, милостивые судари, это же незабвенная знахарка, — неприятный спорщик вновь заговорил, подходя к ним. — Ну-с, Анфиса… как вас по батюшке-то величают?.. Игнатьевна. Поведайте нам, какими же способами собираетесь вы излечить Андрея Михайловича? Анфиса молчала, не зная, что отвечать, да и следует ли, Жихарева же не успела вмешаться, поскольку мужчина вновь обратился, теперь уж ко всем: — Ходят слухи, будто в окрестностях проживает знахарка, которая блазны всякие видит и потому смерть человека предсказывает. Уж не о вас ли сей слух, Анфиса Игнатьевна? — едкая горечь сочилась в том, как он произносил отчество. — Впрочем, если имеются у вас действительно врачебные идеи, то излагайте, излагайте… И доктор Григорий Афанасьевич вас, стало быть, послушает. Право слово, не стала б же доктор Жихарева приводить к больному колдунью? — Я, — вдруг голос Анфисы прорезался, звучно и твердо, — не позволю вам обижать меня, милостивый сударь. Знаю, не бывать, по-вашему, крестьянке стоящим врачом… Только Кира Алексеевна замечательный доктор, и коли она берет меня с собою… — Тут, испугавшись собственной дерзости, она вновь потупила глаза, но договорила: — И разве можно молоть пустое, когда надобно спасать человека? Она быстрым шагом ушла из гостевой залы в сторону кухни. Не позволив спорщику даже открыть рта, Жихарева, устало поднявшись на костыле, бросила ему на ходу: — Коли коллегу мою колдуньей называете, так побоялись бы сглазу, сударь. — Полноте вам, — вмешался уже Юдин, вдруг поднявшись с места. — И позвольте напомнить вам, Семен Семенович, что дальнее родство ваше с Ольгой Васильевной не может разрешать вам оскорбления в адрес других гостей ее. Я провожу вас, сударыня, — сказал он Жихаревой, нагнав ее и помогая идти с костылями. На кухне уже начался процесс, Анфиса зажгла огонь и медленно замешивала отвар по странной своей рецептуре. Юдин, доведя Жихареву, терпеливо сдержал собственное любопытство и удалился в гостевую залу. Опустившись на табурет, Жихарева следила, как горстка за горсткой, щепоть за щепотью порошки оседают в вареве. Анфиса то хмурилась, то расслабляла лицо, то прикрывала глаза, то, наоборот, внимательно всматривалась в консистенцию отвара. — Как же ты понимаешь эти пропорции, — задумчиво выдохнула Жихарева, — какое же чутье ведет тебя?.. — Я вижу, смотрю в горшок и вижу, что каждая травинка в какой мере делает, — ответила Анфиса, — и ничуть не правда, что моего разумения на науку сию не хватает. Правда, что я человек неученый, но все же бывает от меня польза. Верно? Иначе б не управиться мне с нашими соседями до вашего приезда, так ведь, Кира Алексеевна? — Ты слова того дурака забудь, — отмахнулась Жихарева, — у нас с тобой дело.  Он-то и между остальными господами не в почете, не симпатичны им его грубость и хамство. А мое отношение к твоим талантам ты и сама знаешь. Сдается мне, что пришлось тебе все эти травы наизусть выучить, до всякого мелкого свойства, и теперь ты с легкостью, как из атласа, нужные сведения и памяти вынимаешь. Замечательно. — А что с вами стряслось, пока меня не было? — с оглушительной прямотой спросила Анфиса, снимая с огня отвар и принявшись процеживать его через марлю, — уж больно вы мрачной сделались. Жихарева отмахнулась. Говорить о том ей сейчас не хотелось. Рядом с Анфисой, в запахе душистых трав, ей наконец-то сделалось легче. — Дай-ка попробовать, — попросила она, разглядывая остывающий отвар. Анфиса набрала ложку и протянула ей. Жихарева сглотнула немного и тотчас скривилась: горчило хуже полыни. Но бодрящее ощущение промелькнуло даже от одного маленького глотка, значит, средство могло оказаться верным. В мыслях вертелось подлое: «Хуже старику все равно особо не сделаешь». Перелив отвар в стакан, Анфиса отправилась наверх, не торопясь и дожидаясь Жихареву. Вновь подоспевший Юдин помог подняться по лестнице, и там уже подошедшая Ольга Васильевна приняла их, жестом велев господам пока не тревожить больного. Итак, они снова были в комнате подле такого же неподвижного и немого Андрея Михайловича. — Попрошу вас, милостивая сударыня, пока не вмешиваться, — как можно мягче попыталась сказать Жихарева, — и довериться. В любом случае я всякое мгновение здесь и держу ситуацию под контролем. Им пришлось открыть старику рот, вливая понемногу отвар в раззявленные губы. Жихарева готовилась, если что, вызывать у больного рвоту и выводить отвар из организма — порой случаются непредвиденные реакции. Приподняв аккуратно ему шею и искусственно вынудив сделать глоток, она вновь опустила голову старика на подушку. Анфиса сгорбленной тенью стояла над больным, всматриваясь в лицо. Чтобы отследить, подействовал ли отвар нужным им образом, Жихарева взялась за дряблое запястье старика. Пульс заметно участился. — Работает, — сказала она Анфисе. Анфиса сделалась жуткой. Широко распахнув глаза, она заглядывала внутрь стеклянных глаз старика и что-то наконец уловила в них, боязливо коснулась ладонями его слабых плеч. Ольга Михайловна напряглась, но не решилась мешать. Анфиса нависала над стариком, губы ее подрагивали, силясь выговорить слова. Кудри, словно от удара током, встопорщились. И, продолжая околдовывать больного немигающим взглядом, Анфиса глухо, почти утробно, заговорила с ним: — Милостивый сударь, Андрей Михайлович… Прошу простить, что прикасаюсь к вам, но… услышьте! Теперь вам должно быть слышно меня! Вам нельзя оставаться внутри, не прячьтесь. Мы знаем, отчего хватил вас удар, я знаю, и горе ваше не всякий вынесет. Но вам нужно, слышите, нужно понять… поверить и смириться вам нужно, что оное случилось, Андрей Михайлович. Пока не поверите, не вырветесь из этой проклятой тишины, в которой никто вас не слышит! Вам нужно, нужно смириться с болью вашей, милостивый сударь! И с тем, что сына вашего на войне убили! Не выдержав, Ольга Васильевна отдернула ее за плечо: — Прекрати мучить его! — Прошу вас, — перехватила уже хозяйку Жихарева, — прошу вас, сударыня… Их разговор Анфиса не слышала — она продолжала пробивать молотом стену, ограждавшую старика от прочего мира: — …и что дочери вашей нет… с тем смирившись, нужно вам найти силы быть! Поверьте, милостивый сударь, и мне приходилось терять. Я могу понять боль вашу. Чувствую ее, прямо здесь, — она тронула там, где билось учащенно сердце, — и без меры горю вашему сострадаю, и многие бы с тем не справились, но вы сумеете! Я верю в то, Андрей Михайлович, и верю, что вы теперь меня слышите! И верю, что больше вы в горе своем не одни… — Б-б… Жихарева, тихо сдерживавшая Ольгу Васильевна, обмерла. Сама хозяйка, с залитыми слезами глазами, судорожно вслушивалась теперь в каждое колебание воздуха. Анфиса, нависавшая над стариком, отступила на шаг. Открылось лицо Андрея Михайловича — и бесцветная гладь его глаз вдруг замерцала. Веки задрожали, и двинулись реденькие брови, меняя застывшее в чертах выражение. Наконец сократилась мышца в запястье, и с тем пальцы его стиснули подлокотник кресла. Мысль, живая мысль далеким маяком засветилась в глазах его. — Буря… грядет… Слова эти прозвучали практически шорохом, но все находившиеся в комнате безусловно различили их. Ольга Васильевна не могла двинуться с места, скованная проблеском надежды и леденящим душу страхом. Ее муж задышал громче и ровнее, все еще не переменяя положения в кресле, но глаза его моргнули. И он наконец увидел их — тех, кто стоял прямо перед ним — в этом мире и в эту минуту. — Грядет она, — продолжил он свою речь, с трудом переводя взгляд с Анфисы на Жихареву. — Зачем… только… зачем было вам… меня? — Смилуйтесь, сударь, — с чувством ответила Анфиса, — как можно оставить человека запертым в молчании и глухоте, словно живого мертвеца? Что может быть страшнее той муки, когда ни вы людей не слышите, ни они вас? Что может быть страшнее того, когда вы… — Сын… мой… — старик выдыхал слова с огромным усилием, — в море… Японском погиб. Никита. Писал я прош… прошение. За мою службу… его от службы… на флоте… отставить. Императору. Писал. Шея его задрожала, Андрей Михайлович с трудом сглотнул комок в горле и после передышки продолжал: — …не пустили его д-домой. Погиб. И войну… проиграем мы. Погиб без смысла. Без цели. Просто так, — превозмогая себя, произносил он законченные фразы. — Предал меня… царь мой. После этих слов Андрей Михайлович словно впервые увидел свою супругу. Ольга Васильевна хотела броситься к нему, но видно было, как боялась поверить в то, что слышит снова речь его, и оттого еще больше боялась радостью ухудшить состояние мужа. Он поглядел на нее и спросил, словно и не ожидая ничего получить в ответ: — Не сказала ты им… отчего нет Лизаветы… не сказала. Ольга Васильевна закрыла ладонями лицо, вновь заплакав и качая поникшей головой. Андрей Михайлович опустил веки, потом медленно поднял их и, устремив взор в потолок, заговорил: — В столице училась. Мечты дурные… просилась сделаться химиком, — тут голос его сильно задрожал, — и о ней было… прошение… вольной с-слуш-шательницей. Не пустили ее. Не пустили. Одна т-только осталась ей химия. — И осознанным взглядом он указал на черные ампулы из жихаревского саквояжа, расставленные на столе. У Жихаревой округлились глаза, и старик, заметив это, кивнул, шаркнув морщинистой щекой по подушке: — Да… не было ей жизни п-потом без этой дряни. Поздно я… понял. Не успел. Ничего не успел. Он перешел на шепот, твердя обреченное и вымученное «не успел». Вдруг глаза его сверкнули, и голос сделался удивительно сильным, но сила, сквозившая в нем, была силой умирающего раненого зверя: — Студент-доктор, — старик прожег взглядом Жихареву, — из вашей больницы. В свой черед Жихарева стиснула руки в кулаки и неверяще помотала было головой, но старик рваным движением покивал, подтверждая честность слов своих: — Из вашей. Передавал Лизавете… за деньги. Два месяца я… искал. Если б не проклятый удар, — пальцы впились в обивку подлокотников, — выследил бы до конца. И пристрелил бы. Как пса. Не имея уже сил верить сказанному, Жихарева отвернулась, вполголоса бормоча ругательства, и не пугаясь уже ни возмущения Ольги Васильевны, ни удивленного взгляда Анфисы. В ней вскипела ненависть к беглому студентику, ничуть не меньшая, может статься, нежели была у старика. Низменное существо растратило казенные деньги, устроило полный хаос в доверенной больнице, своими руками из корысти убило человека и просто сбежало прочь. Внутри забурлило желание узнать, что беглеца сгрызли волки или прирезал какой-нибудь разбойник. И ясным становилось, отчего таким сложным был путь ее по завоеванию доверия крестьян — с таким предшественником вовсе не удивительно, что они боялись самой только больницы. — Разве хворь… моя, — повернул старик голову к Анфисе, — страшнее этого? Жихарева не могла больше смотреть на то, как старик терял всякую цель жизни. И заговорила — громко, срываясь порой на эмоции, уже не выбирая слова: — Вы пережили кошмарные вещи, но пока есть искра разума, нельзя от нее отрекаться. Вы потеряли близких, но много чем человек жив на свете. У вас есть друзья. И они, все они, собрались и ждут, надеются, верят, что вы придете в сознание. Неужели ради них не стоит продолжить… быть? Она прохромала к двери, распахнула ее — и тотчас замолкшие интеллигенты, офицеры, помещики, генерал и ссыльные стихли. Взгляд старика заметно переменился. Жихарева захлопнула дверь, закрыла щеколду и вернулась к креслу: — Видите? О чем говорю я вам? О том же, о чем и Анфиса, — вы не одни с вашими горестями, и жена каждый час была рядом с вами, и это все есть то, ради чего вы можете быть. То, ради чего жить следует… — Быть может, — вдруг прервал ее Андрей Михайлович, — такою, как вы… представляла себя моя Лизавета. Жихарева растерялась. — Ученый… доктор. Сколько пережили вы, чтобы… явиться сюда в мужском… костюме? Видать, — его веки подрагивали, — мечта ее… имела свой смысл. И вы проживаете ту судьбу, которой… так хотелось Лизавете. Он отвернулся от них, посмотрел в ночь за окном и глухо проговорил: — Анфисе учиться бы. Толково. Но нет… не поедете вы в столицу… буря грядет. И дай бог, если вы… хоть немногим дольше… в буре той… выстоите. Он замолчал, снова устремляя взгляд в пустоту, но теперь взгляд этот был живым и осмысленным. Ольга Васильевна жестом велела им пройти к дверям. Ни Жихарева, ни Анфиса более не находили в себе сил оставаться подле больного, потому сразу пошли за ней. Отперлась дверь, и притихшее собрание, жадно внимавшее разговорам в комнате, не имевшее возможности услышать тихую речь старика, молча уставилось на них. Жихарева прикрыла собой Анфису, пряча ее за плечом, и намереваясь поскорее уйти. Все глядели на них — и на старика. Андрей Михайлович повернулся к ним. И тихо сказал: — Пожалуйте, судари. Недоверчивая тишина вновь повисла в воздухе, спорщик Семен Семенович даже выронил незажженную сигару, и вдруг Володя во весь голос прокричал: — Заговорил! И буря аплодисментов, адресованных двум врачам, могла бы снести их ударной своей волною, не жмись они обе к дверному косяку. Господа рекой ворвались в комнату, принявшись расспрашивать Андрея Михайловича. Тем временем Ольга Васильевна, не успевшая стереть всех пролитых слез, подошла к ним, протянула мешочек: — Это за приезд и… вашу помощь, милостивые… — она сделала над собой усилие, — сударыни. Ощутив тяжесть мешочка, Жихарева замотала головой: — Здесь слишком много. — Мы лишнего не возьмем, — подхватила Анфиса. — Вы могли бы забрать все что угодно в этом доме теперь, — дрожащим голосом ответила Ольга Васильевна, — примите хоть самое малое. И спасибо вам, что вернули… его. Кроме него у меня не осталось больше ничего на этом поганом свете. Губы ее тронула улыбка, но горечь вновь брызнувших слез отравляла слабую надежду, которая поселилась в сердце этой исстрадавшейся женщины. Она велела слугам отвести врачей в гостевую комнату, чтобы они смогли отдохнуть перед отъездом, и тотчас ушла к мужу. Прежде чем они успели уйти, из тени вновь совершенно мистическим образом появился Юдин, должно быть, выжидавший удобного момента, и протянул Жихаревой руку: — Я благодарен судьбе, что она послала вас в этот забытый Господом край. И после рукопожатия вдруг повернулся к Анфисе, точно так же протянув руку и ей: — Анфиса Игнатьевна, — произнес он, — я буду счастлив называть вас впредь своей коллегой. И Анфиса — снова широко распахнув глаза, — пожала ему руку.

***

Они оказались вне большого мира, который изрядно потрепал их сегодня. Небольшая, но весьма уютная гостевая комната с постелью, столом и потрескивающим камином сумела спрятать врачей от непрошеных гостей. Анфиса, не снимая котомки, рухнула на стул, зарылась пальцами в кудри и уставилась в пол. Жихарева опустилась на кровать, с трудом подтянув переломанную ногу — мозг несколько часов кряду игнорировал нараставшее напряжение и простреливающую боль. Было не до того. Но теперь она чувствовала, как опухла перетруженная стопа, на которую приходилось опираться, и даже не хотелось снимать повязку. Не хотелось глядеть, во что должна была стопа превратиться. Жихарева откинулась спиной на укрытые покрывалом подушки. И смотрела на балдахин, прятавший от нее потолок. Внутри воцарилось мертвое опустошение. Слова каждого из господ она могла тысячу раз подвергнуть сомнению — но не могла не доверять словам статского советника, столько лет проработавшего в Петербурге. Он видел бурю, ту же самую бурю, о которой твердили и остальные. Жихарева вытянула из нагрудного кармана часы, не глядя на них и наощупь вспоминая каждую трещину. Они были подарены братом. Савва. Эта невыносимая мысль. Пальцы сами собой прокрутили механизм. И секундная стрелка с едва различимым тиканьем нарушала тишину. Прошла минута. «В эту минуту он мог быть убит». Снова тиканье, снова их общее с Анфисой молчание, и снова шестьдесят отсчитанных мгновений. «Или в эту». Все сделалось таким глупым и бессмысленным. Ее работа по улучшению больницы, ее попытки обучить стариков-медиков и каждый проведенный для крестьян осмотр, каждая выписанная мазь, каждый выправленный вывих обесценились — потому что их могло ждать нечто столь разрушительное и ужасное, что не будет никакого смысла. Вообще. Лечи не лечи — земля окрасится алым, как снег в Кровавое воскресенье. Жихарева зажмурилась. Ее отвлек вдруг тихий дрожащий звук. Она повернула голову и открыла глаза. Анфиса всхлипывала, все так же хватаясь руками за голову. — Иди сюда, — позвала ее Жихарева. Не противясь, Анфиса подсела на край постели, Жихарева приподнялась, опершись о спинку, и вдруг каким-то механическим жестом обняла ее за плечи. Слезы, крупным градом текшие из Анфисиных глаз, промочили лацкан пиджака. Она рыдала, не находя больше сил справляться с чужой болью, которую ей довелось пережить как свою собственную. Она оплакивала похороненного на дне Японского моря Никиту, оплакивала надежды и чаяния юной Лизаветы, оплакивала немое, так и не высказанное горе Ольги Васильевны и невыносимую муку Андрея Михайловича. Жихарева обнимала Анфису, потом бережно, как ребенка, погладила по голове. Словно Анфиса оплакивала и ее собственную веру в светлое, счастливое будущее. Недавно ей сделалось радостно, что Анфису задели слова о ее неразумении в медицине. Потому что, раз ей обидно за свою уязвленную гордость врача, значит, Анфиса в глубине души не хочет считать свое мастерство заслугой смерти. Значит, сквозь религиозную фанатичность прорывается ее скрытое «я», значит, не зря она постоянно указывает Анфисе на ее талант. Радовалась Жихарева и тому, как Анфисе, словно лучшему психологу — и пускай, что сама она знать не знает такого слова, — удалось разобраться в психике старика, по-настоящему спася его. Все это радовало ее всего полчаса назад. И теперь сделалось бессмысленным. Какой прок от исцеления Анфисы, если Жихарева не способна уберечь ее от прочих опасностей. Не способна уберечь стариков. Сашку. И всех тех людей, в чье здоровье она уже вложила столько сил. Анфиса уже не рыдала столь сильно, она вновь тихо всхлипывала, уткнувшись носом в жихаревское плечо. И нетвердым голосом сказала: — У вас должна теперь сильно болеть нога. Будем делать перевязку. Окликнув где-то в коридоре слугу и попросив его принести таз с водой, Анфиса вернулась в комнату, открыла саквояж. И едва слуга, принеся таз, удалился, принялась разматывать старые бинты. И, уже оправившись от слез, заговорила: — Что же все-таки случилось с вами тогда среди господ? Вам явно очень плохо на душе, Кира Алексеевна. Расскажите. Жихарева не ответила, только глухо простонала, когда Анфиса коснулась опухшей больной стопы. Она намеревалась промолчать вовсе, у нее не было привычки разделять с кем-то свои чувства, если они причиняли боль. Но Анфиса, втирая в покрасневшую кожу мазь и после заново бинтуя, продолжала без слов смотреть на нее, выжидая. Молча требуя. Жихарева отвела взгляд в сторону и, когда перевязка была окончена, взялась натягивать чулок. Наконец Анфиса, вымыв руки, вздохнула: — Зачем же вы пытаетесь что-то скрыть от меня? Я вам как на духу все мысли свои баю. Не верите мне? — Я, — само вырвалось у Жихаревой, — не хочу на тебя невзгоды свои взваливать. — Глупости. Мы с вами через столько прошли, что вовсе незачем таиться. Правда, мне сильно легче ваши тревоги услышать, чем смотреть на то, как вы молчанием своим мучаетесь. Я не упрекну и не осужу вас, Кира Алексеевна, о том будьте спокойны. О чем в конце баял Андрей Михайлович? Что за буря должна явиться из Петербурга? — Революция, — отрезала Жихарева, наконец сдавшись, — в столице собирается теперь революция. И брат мой Савва, вероятно, уже погиб. Стреляли в демонстрантов в январе еще, большая собралась демонстрация, шли к царю с лозунгами и петициями. Он был там. Не мог не пойти. И если пошел, то, стало быть, и по нему стреляли. — Господи Боже, — проговорила Анфиса, — коли бы он только остался жив… — И здесь может начаться то же самое, — продолжала Жихарева, скрестив руки на груди и вновь смотря в потолок. — Будет кровь, будут поджоги, стрельба и множество мертвых людей. Какой прок тогда от нашей с тобой работы? Зачем мы все это делаем? Я этого теперь понять не могу. Словно все наше с тобой дело ни к чему было. Анфиса снова опустилась на край постели: — Не согласна я с вами, Кира Алексеевна. Сердцем чувствую, что долг наш с вами — помогать всякому человеку до последнего. Ведь и на войне имеются доктора. И все одно жизни чужие спасают, и не может не быть в том толку. Нет, это вы все от страха за брата думаете, и я в том вас понимаю. Нам стоит вернуться в больницу. Заняться тем, для чего мы есть на свете. Тем, что лучше всего удается. — Лечить, — отозвалась хрипло Жихарева, — лечить и снова лечить… Она повернулась набок, посмотрев в лицо Анфисе. — Не стыдитесь страхов и тревог своих, Кира Алексеевна, — улыбнулась та, перебарывая тоску, — ведь вы не одни в своем горе, и я не одна. С того самого дня, как судьба привела вас к избе моей. Разве не для того человеку друг дан, чтобы с болью своей ужиться? — Может, и для того, — согласилась Жихарева, вновь утекая в свои мысли. Казалось, что они дрейфуют средь неспокойного шторма на крохотной лодке, видя уже на горизонте надвигающуюся катастрофу. Но продолжали грести. Звеневшие бокалами во время политических дебатов господа казались ей пассажирами на верхней палубе, а Россия виделась ей теперь огромным кораблем, на мощных моторах разбивавшим водную гладь навстречу собственной погибели. Корабль сам на всех парах спешил на потопление, и музыканты продолжали играть вальсы, и люди продолжали подымать тосты, и только некоторые пассажиры видели темнеющий в воде айсберг. Глыбу льда, к которой они бездумно неслись. Жихаревой сделалось горько во рту. Революционные ее идеи становились преградой делу всей ее жизни. Она взглянула на свои руки, подумав, что при любом исходе они окажутся в крови. Кровавы руки революционера — и кровавы руки врача во время очередной операции. — А вы ведь тоже, получается… терновый венец, — сказала Анфиса, — на челе этой… вашей… революции. — Это еще почему? — нахмурилась Жихарева. — Потому что в революции ваш смысл, натура ваша, и в ней же ваше самое великое горе. Пускай пассажиры тонущего корабля мечутся. Один бросается в воду, другой спешит к спасательным шлюпкам, третий вовсе скрывается в каюте, решив встретить конец свой в подобии покоя, а иной будет помогать другим занимать места в шлюпках, не задумываясь, а останется ли место для него. Врачам же, благо, нет нужды выбирать. Ибо у них есть один-единственный путь, принятый в тот самый миг, когда человек решается стать врачом. Спасать. И не иначе. Жихарева слабо улыбнулась, заметив, что Анфиса улыбнулась в ответ. Какое-то противоречивое ощущение надежды, что снова и снова возвращается в сердце человеческое, забрезжило на горизонте вместе с рассветом. Ночь кончилась.

И качнется земля,

Мглою покроется мир,

Задрожит и провалится прочь.

Скроет меня самая темная ночь.