Терновницы

Ломайте копья и молоты, тут только волки да вороны,

По всей Руси окаянной идет кровавая драка.

— Ребятушки! — Жихарева хромающей походкой внеслась во флигель, споткнувшись о порог. — Господи! Насмерть так расшибетесь, Кира Алексеевна! — Тамара Павловна едва не выронила из рук тарелку. Анфиса, красовавшаяся в новой, только купленной с полученных денег рубашке, уже была рядом, помогла Жихаревой подняться и сесть на скамью. С ворчанием отряхнула рукав ее пиджака от пыли: — Правду бают, сколько вас уже покалечило, так вы и под ноги глядеть не научились. — Да какое «под ноги»! — воскликнула та, вытащив из-за пазухи сложенный вдвое конверт. — Мне братец написал! Брат объявился, мы с ним как перед моим отъездом расстались, так после того друг о друге ни слуху ни духу. Понимаете? И какой конверт большой, вот уж не поленился… Под радостное бормотание Тамары Павловны Жихарева принялась читать, отвернув листы от товарищей. Только Анфисе было известно, насколько важным было это письмо. Савва, сделавшийся для сестры призраком, будто ожил в этих буквах и строках — только проставленная дата омрачила радость Жихаревой: он писал это еще зимою. И тревога, едва было улегшаяся в сердце, взвыла отчаянным волком вновь. Жихарева пробегала взглядом по фразам и сдерживала дрожание губ. Все это Савва кричал ей из прошлого, и где он теперь, как, жив ли вообще — ничто не могло ответить на эти вопросы. Анфиса уловила перемену в настроении подруги и отмалчивалась, отводя глаза в сторону, чтобы старики того не заметили. Дмитрий Иванович хлопотал у печурки, тоже порой приговаривая: «Вот счастье-то… Брат нашелся». Тамара Павловна вторила ему, накрывая на стол, только Сашки не было с ними — он носился где-то на улице и на зов в окошко все отвечал, что сейчас придет. То была Радоница. Природа уже дышала разгоревшейся, окончательно вступившей в права весной — без снега, с лужами и мелкой зеленью на полях. У крохотной часовни пели службу, отголоски доносились до больницы, и ей вторили колокола с того монастыря, где жил отец Тихон. Слышно было и крестьян, что семьями отправлялись на кладбище — разделить отголосок пасхального праздника с покойными. А Жихарева читала — и глаза ее поблескивали нездоровыми огнями все ярче и ярче. Голос Саввы будто отзывался у ней прямо в ушах. «Здравствуй, Кирушка. После долгого поиска я смог отыскать твой адрес и даже теперь не знаю наверняка, попадет ли оно в твои руки. На момент разлуки нашей ни у меня, ни у тебя не было еще даже предположений, куда приведет тебя так называемая ссылка. Пришлось поднять институтские архивы, потому как, по их мнению, тебя забросило в такие неведомые дали, что и вспоминать не стоит. Для них тебя будто и нет». На этих словах потянуло усмехнуться: весьма ожидаемо после того, как ее забросило в позабытую всеми деревню. Мысли об институте немного отвлекли от беспокойства, но следующие строки заставили Жихареву нахмуриться еще сильнее. «Но я рад даже той одной вещи, что о тебе позабыли, что тебя нет здесь сегодня. Девятого января мы выходили на шествие, чтобы переговорить с Его Величеством и выдать ему на руки петиции... Закончилось же дело тем, что по нам стреляли, словно по живым мишеням. Некоторые погибли, другие же были сильно ранены… И я сам не знаю, то, что я шел в последних рядах шествия, — удача ли меня спасла или я вышел из всего ужаса как трус и предатель? И отчего же, все время спрашиваю я себя, отчего не было там царя, отчего никто не хотел выслушать и сразу прислали солдат?.. Петиции наши не были злобными, там говорилось о борьбе с неграмотностью и нищетой. Я, может, побольше тех солдат знаю теперь, какая это горькая беда для нашего отечества». Жихарева продолжала читать с невозмутимым лицом, стараясь не выдать чувств и не напугать товарищей. В глазах сделалось больно, она не решалась моргнуть, жадно вникая в каждое новое предложение. «Оперная мечта, что соблазнила меня в отрочестве и за которую папенька лишил меня наследства… Ах, писал ли я о родителях? Кажется, нет. Я не встречал их с того самого дня, как маменька в слезах покидала наш дом, а папенька посоветовал катиться на все четыре стороны. Но от знакомых людей, что ведут торговлю и в Петербурге, и в Москве, слышал, что родился у них все же мальчик, и родился здоровым. Думаю, это должно было успокоить их…  Так к чему это я. Оперная мечта пробыла со мной до конца обучения в актерском. После же мысли о революции захватили меня окончательно, и ни о чем другом думать не могу. В Петербурге творятся теперь небывалые вещи. Рабочие выходят с лозунгами, устраивают забастовки, и черт знает, что еще ждет нас впереди. Слыхал я, будто и в деревнях начали ратовать за честный раздел земли меж крестьянами, но куда тише, чем здесь». Она поджала губы. И постаралась неприметно еще больше отвернуться от стола, но то не улизнуло от Анфисиного взгляда. Анфиса тепло улыбнулась старикам, сказала, что они тоже скоро сядут с ним завтракать, после чего слабо толкнула Жихареву локтем. И прошептала: — Если что худое стряслось, я всегда вас готова выслушать. Если б не давешняя встреча с ссыльными в усадьбе, картина, описываемая братом, показалась бы сильно преувеличенной. Новости ползли до деревень медленно, особенно сюда, на север. И только господам удавалось через газеты и переписки со столичными знакомыми узнавать о событиях раньше. Их слова аккурат совпадали с Саввиными, и Жихаревой делалось дурно. В голове заскрипели часы, как в тот самый момент, когда она сидела в гостевой комнате и гадала, не скончался ли Савва в сию секунду. Проклятое письмо не приносило облегчения. Если он волновался за себя несколько месяцев тому назад, насколько хуже сделалось положение в столице сегодня? «Я продолжаю работать почтальоном и раздавать листовки. И все время думаю — разве не об этом мы мечтали с тобой, решив уехать от родителей в Петербург и начать свободную жизнь? Как мы мечтали уйти от строгого и не всегда справедливого надзора родителей, так и народ теперь хочет той же свободы — только куда обширней. Разве, беря тайком отцовские книги и прячась с ними в платяном шкафу, мы не представляли подобного? О том, как зардеет флаг новой, свободной жизни, как будет и братство, и равенство, и человек будет человеку товарищ и друг… Но теперь мне боязно, правда. Я вспоминаю Французскую революцию. Казни и постоянный лязг гильотин — неужели без этого не сбываются мечты? Я не хочу войны! Но и отступать нынче мне кажется малодушием и трусостью». Вздохнув, Жихарева окинула взглядом их скромную трапезу и бедный флигель. Где-то там собирались на завтрак статский советник с его женой, и после они вновь соберутся вечером. А они в больнице перебиваются своими силами. Каждый день встречая в амбулаторной кошмарную нищету. Была ли в том справедливость, хоть единый отголосок ее? Она надежно припрятала выданные за приезд на вызов деньги, только на все их нужды — увеличение персонала больницы, новую пристройку с палатами, устроение полноценной столовой — тех денег не хватит. Так почему одни имеют столько роскоши, что неспособны придумать, как ее применить и растратить, другие же… Она вновь уткнулась в письмо. А «другие» — это они сами. Глаза не могли разглядеть строчек — мысли были заняты иным. Все они там, в усадьбе, боялись опасности для себя от бунтующих крестьян. Но разве это не закономерный исход крепостничества, которое отменили не так давно? Разве могут крестьяне быть довольны отменой, если остались так же бедны и ничуть не равными дворянству? И разве не выходит из этого, что, если за счастье ее товарищей прольется кровь, все будет правильно? Могла ли кровь Лизаветы пролиться взамен Сашкиной, например? Жихарева усилием воли не позволила себе вцепиться в волосы. Кошмарные мысли. И может ли их с Анфисой кровь пролиться за счастье тех будущих врачей, что придут следом? «И когда мои братья с сестрами пойдут бастовать снова… Ты же вышла бы, реши все ваше студенчество бунтовать, вышла б же?.. После твоего отъезда долго еще не стихали обсуждения, ты сделалась чем-то наподобие символа суфражистки и революционерки среди женщин, стремящихся к образованию. И ты бы снова вышла бы с ними, верно? И я наверняка выйду снова и снова, пока голос наш не будет услышан. Только одного я боюсь: не подталкивает ли один влившийся в толпу эту самую толпу к бесславной гибели? Вдруг каждое новое шествие будут разгонять и расстреливать? Ради чего мы можем умереть? Как думаешь, Кирушка, ради чего стоит умереть человеку? Хотя ты врач, и для тебя, наверное, нет таковой причины… Я буду верить, в бога не веровал, а в человека, в человечность нашу — буду. И ты верь, пожалуйста, я один не справлюсь. Пиши, когда сможешь, я всегда буду рад прочесть… Малая кровь… Если же полный беспорядок начнется, помни, что отцовский пистолет я тебе не просто так отдал, я его, считай, из дома выкрал. Следи за собой и будь осторожна. Твой Савва». Жихарева сложила письмо, убрала в конверт. Избегая слишком понимающего Анфисиного взгляда, она обратилась к остальным: — Всякое про столицу пишет. Скучно читать, но хоть спасибо ему, что весточку подал. Так, а теперь — давайте отпразднуем, что ли, — и она потянулась за пирогом. Тамара Павловна отодвинула тарелку: — Эва, какая вы, Кира Алексеевна. В церковь не ходите, над нами за то шутки шутите, а пирог вам подавай! Нет уж, он только для тех, кто на утренней службе был. — Это что же, — нарочито насупилась Жихарева, — мне голодной ходить? — Зачем голодной, — усмехнулся Дмитрий Иванович, — вон в горшке каша с ужина осталась. — Ах, вот как, — не скрывая смеха во взгляде, возмутилась она, — сговорились, значит. Ну, тогда вот что. Она поднялась с места, взяв костыль, подошла к шкафчику, вынула оттуда ящичек с сахаром и спрятала в карман. Потом, чуть ковыляя, направилась к дверям: — Я в таком случае изымаю купленный на мои деньги сахар и оставляю вас пить чай без него. — Да только далече ль уйдете? — улыбнулась Тамара Павловна, отрезав еще один кусок пирога и поставив тарелку с ним на край стола. — Ладно-те вам обижаться, Кира Алексеевна, садитесь уже. Поешьте, и в палаты вернемся, осмотр пора проводить. — Верно говорите, — кивнула Жихарева, вернув сахар на место и принявшись за пирог. — Хорош, Тамара Павловна, хорош… Так, уборку стола я на вас возложу, а сама пойду начинать осмотр. — Осторожнее! — крикнула ей вослед Анфиса. — Я сейчас тарелки уберу и вас нагоню, вам еще нельзя без подстраховки ходить. Жихарева махнула ей и вышла на крыльцо. До нее донеслось вдруг разноголосое детское пение. Она обернулась, все еще стоя на крыльце и придерживаясь рукой за перила. Это был Сашка в окружении его приятелей, и вместе они читали молитвы. Один порой сбивался и замолкал, но, припомнив строки, вновь присоединялся к общей песне. Сашка, казалось, старался более других, придерживая голос так, чтобы не срываться на взвизгивающие высокие ноты, и пение его звучало совсем гармонично. Наконец, когда он затянул новый псалом, кто-то из мальчишек хлопнул его по плечу: — Нечестно, Санька, нечестно! Вечно ты в монастырь таскаешься! Вот и выучил всякого, как с тобой тягаться? Небось, и Библию целиком знаешь! — Ну, может, не целиком, но знаю больше вашего, — хвастливо усмехнулся тот. — Отдавай мне камушек, я выиграл. И так они соревновались в знании библейских стихов и молитв, проигрывая и выигрывая друг у друга камушки. Жихарева при всей своей нелюбви к религии помнила, что азартные игры в христианстве не чествуют, посему картина обретала для нее весьма ироничный окрас. Мальчишки наигрались и принялись что-то обсуждать. Подслушивать Жихарева привычки не имела, но те слишком громко переговаривались, и вдруг посреди общего шума она отчетливо услышала: — А палка тебе зачем, Сань? — Матке подарю, — горделиво хмыкнул тот, задрав голову, — она у меня бедовая, видели, как хромает? С того пожара, как мельника спасали, чай, не оправилась. Знаете, отчего? Потому что всюду спешит и работает без продыху. И не палка это, дурак, а трость! — А правда, что ее с Анфисой прямо к господам в поместье звали? — спросил кто-то. — Да врешь ведь! — Не вру, — неожиданно серьезно и мрачно буркнул Сашка, — будешь сомневаться — так я тебе тростью по роже-то схлопочу. Ну да и черт с вами, пора мне. И он быстро выбежал из-за сарая к флигелю, мгновенно столкнувшись с Жихаревой. Замер, вытянувшись по струнке и выпучив глаза. Он явно пытался понять, слышала ли она то, о чем он болтал с приятелями. Но по лицу Жихаревой редко что можно было понять — в отличие от лица той же Анфисы, на котором эмоции говорили заместо слов, ее черты всегда были слишком спокойны. И вечная насмешливость во взгляде лишь сильнее путала. Сашка почесал в затылке и решил пойти в атаку первым. — Это вам, — он протянул ей трость, — а то насмерть разобьетесь с вашей неловкостью. Жихарева отставила костыли к стене флигеля, взяла трость, опробовала. Оперлась — и впрямь удобно, крепкая, еще и по росту почти впритык подогнана. Мелкой резьбой по всей длине украшена, а набалдашник в виде птички вырезан, да так аккуратно и хорошо, что хоть в музей относи. Приглядевшись к резьбе, Жихарева еще сильнее растянула губы в улыбке — узнавался почерк монастырского мастера. Значит, Сашка к Тихону за подмогой бегал. — Спасибо, замечательная у тебя трость вышла, — наконец сказал она. Сашка заметно успокоился — решил, что она ничего не слышала. И хотел было уже вновь испариться по своим делам, как Жихарева весело окликнула его: — А теперь ответь-ка мне, юноша, с каких пор это я твоей матерью считаюсь? Тот вздрогнул и резко обернулся. Несколько секунд Сашка мучился растерянностью, а потом ухмыльнулся, прищурив глаза, и выпалил: — А вам чего, жалко, что ли? Вы мне книжки давали, читать учили, про грыжу объясняли. Все время к вам с вопросами бегаю, а еще вот, — он вытянул вперед руки в мелких заживших царапинах, — постоянно меня лечите. И вообще, не у каждого такая родная матка-от будет, как вы у меня, ясно? Тут он совсем уже по-детски высунул язык, явно не зная, что еще такое выкинуть. Но Жихарева одним махом прихватила его за куртку, подтянула и неловко прижала мальчишку к себе. Потрепала по отросшим рыжим лохмам и наконец рассмеялась: — Черт с тобой, зови как хочешь. И за трость еще раз спасибо, врать не буду — выручил. — Кира Алексеевна! — раздался голос подходившей к ним Анфисы. Сашка смутился, вырвался из некрепких объятий Жихаревой и был таков. Когда Анфиса подошла и вопросительно взглянула на убегавшего к флигелю мальчишку, Жихарева показала ей трость и пожала плечами: — Что же, выходит, я теперь что-то навроде матери, да? Ай, ладно, чем бы дитя ни тешилось… Пойдем, у нас с тобой дел невпроворот на сегодня. — Расскажите, — негромко сказала Анфиса, идя с ней бок о бок, — что брат написал ваш. И не отвечайте, будто пустое там, я вижу, как у вас сердце по нему болит. Не надо врать мне, Кира Алексеевна, нет в том нужды. Все меж нами останется. — Я даже не знаю, жив ли он, — через силу призналась Жихарева в нехороших своих мыслях, — этому письму уж несколько месяцев. А ты и сама слышала, что господа на вечере в усадьбе говорили. Поганые времена идут, Анфисушка, и что-то плохое в столице прямо сейчас затевается. Был он на той демонстрации. В Кровавое воскресенье. — Господи, помилуй! — Анфиса на миг зажмурилась. — Я о вашем брате особо молюсь с того дня в усадьбе, бог даст, снова минует его беда. Ну а как нас минует чаша сия? Мы с вами, чай, далече от столицы, может, переждем спокойно? И будет у нас здесь все по-прежнему, как всегда, в больничных делах и думать забудем об этой… революции, будь она неладна. — Грядет оно, — мотнула головой Жихарева, — слишком уж долго народ терпел. Крестьяне, рабочие… да и разве не за твою свободу в первую очередь борьба будет? Сможешь пойти учиться как положено, паспорт получишь, да и я, признаюсь, вовсе не прочь сделаться ученым и выпустить статьи. — Смерть всюду стоять будет, — холодно ответила Анфиса, — а если ей полная власть отдана будет, то зачем такая свобода? Бывает ли свобода средь могил? Или, коли помер, так и выходит, что от мирских забот человек освободился? Нет, Кира Алексеевна, неправильно оно складывается. И если по ним тогда правда стреляли царские люди… обычный народ же помирать будет, понимаете? И в том его освобождение? — Не знаю, — честно сказала Жихарева, не находя сил посмотреть на Анфису, — ничего я уже наверняка не знаю. Во всяком случае, и Савву, и нас с тобой хоронить пока рано.

***

— Мальчишку зашибло! — Господи, помилуй, святый Боже, святый крепкий… — Ироды! Надобно было их всех пожечь! Вдруг раздался хриплый бас: — Пустите доктора! Разойдись! Доктора вперед! Жихарева бросилась сквозь коридор, что образовала разбредшаяся толпа, — туда, где на земле лежало маленькое худое тело. Мороз жгучей волной прошелся по коже. Уже отсюда видела она рыжие волосы, перемазанные кровью, — а над головами у них полыхали точно такие же языки пламени. Горела помещичья изба, а внизу, в пыли и песке, лежал зашибленный оглоблей Сашка. Он как-то странно раскинул руки, лицом уткнулся в землю, а с затылка по тонкой шее текли ручейки крови. Жихарева, пошатнувшись — то ли от боли в ноге, то ли от непонятного больного чувства, — опустилась на колени. Прижала пальцы к сонной артерии. И впервые за несколько мучительных минут выдохнула. Пульс был. Тотчас крикнула, чтобы принесли воды и, как только протянули флягу, промыла рану. Глубокий порез пролегал через весь затылок, и кровь шла беспрестанно. Прикусив губу, Жихарева вытащила из саквояжа марлю, примотала бинтами к ране — еще не окончательно, а чтобы в пути не случилась сильная потеря крови. Затем подхватила Сашку на руки и, кое-как держась на ногах, поднялась. Сердце билось тяжело и как-то рвано. Кровь прилила к вискам, в ушах зашумело, и все вокруг казалось чрезмерно ярким, громким и ненастоящим. Сашка был легкий — она запросто придерживала его одной рукой, другой опираясь на трость и плетясь к телеге. Крестьяне вокруг неистово молились, кто-то плакал и причитал, она же с совершенно отрешенным лицом шла вперед. Ей подали саквояж, вовремя оказавшийся рядом в этой кутерьме Василий хлыстнул коней, и они понеслись к больнице. — Погиб мальчишка, — донеслось от толпы. — Сгубили, — шепнул кто-то, словно прямо над ухом, — вся кровь-от, поди, вытекла… Он дышал. Редко, слабо, но дышал, и пульс еще можно было прощупать. Ничего не говоря, Жихарева уложила Сашку ничком на сиденье, головой к себе на колени, и вновь принялась промывать рану. Оперировать сейчас, при такой тряске и скорости, было невозможно. Поэтому она снова заложила порез марлей, и та сразу окрасилась в алый. Позади оставалась взбунтовавшаяся Каменка. Там догорал помещичий дом, треск бревен и звон выпадающих стекол пел невыносимо торжественную песнь подбиравшейся к ним революции. Жихаревой лишь по обрывкам возгласов удалось немного понять, что же сегодня случилось, но сейчас это не имело никакого значения. Сашка вздрогнул, с трудом открыв покрасневшие глаза. Он долго глядел куда-то перед собой, на пуговицы жихаревского пиджака, и наконец едва слышно прохрипел: — Ма… тушка… Где мы? — В больницу едем, — сухо ответила Жихарева, опустив ладонь на его худое плечо, — не трать силы, дыши глубоко и молчи. Едва телега остановилась у дверей больницы, Василий соскочил с козел и взял Сашку из рук Жихаревой. Мальчишка снова впал в забытье, но дышал уже чаще и легче. На крыльцо выбежали Тамара Павловна с Дмитрием Ивановичем, при виде Сашки лица их исказил искренний страх вперемешку с паникой, но Жихарева только скомандовала: — Зовите Анфису. Быстрее! Василий, неси его за мной в операционную, — и сразу же свернула в том направлении. Вскоре дверь за Василием захлопнулась, оставляя Жихареву в комнате наедине с совсем побледневшим Сашкой. Он вновь лежал лицом вниз, на операционном столе, неожиданно маленький и будто бы даже тщедушный. Медлить было нельзя, но главная тревога набатом гремела в голове: что, если сломаны кости черепа? Что, если он уже умирает и зашивание раны не приведет… ни к чему? Мотнув головой, она сбросила с себя пиджак, уже привычным жестом закатала рукава и приготовила пинцет. Сняла временную перевязку, плеснула воды из стакана на рану и, встав так, чтобы свет из окна падал прямо на красную плоть, принялась пинцетом удалять грязь. Марля уже вобрала в себя кровь, и сейчас можно было зашивать ткань. Жихареву отвлек стук в дверь. Та распахнулась — вошла Анфиса. И вдруг с резким вскриком подалась назад: — Нет! — и едва ли не бросилась прятаться за дверь. — Что значит «нет»? — вскинула голову Жихарева. — Быстро иди сюда, я рану прочистила, осталось зашить. — Нет, — подавленно повторила Анфиса, замотав головой, — я н-не пойду… Я не б-буду смотреть… Я не знаю, где она стоит, и знать не хочу! — Прекрати немедленно! — Жихарева отбросила пинцет и в два хромых шага достигла двери. — Мне плевать, где ты ее сейчас увидишь, понятно?! Мы будем оперировать, ясно?! Схватив Анфису за воротник рубахи, она чуть ли не силой втащила ее в комнату и толкнула вперед. Лицо Жихаревой было мрачным и полным такой искренней злобы, какой никто еще в больнице не видел. Не обращая внимания на дрожь и волнение Анфисы, она вымыла руки и взялась за ножницы. Каждое движение ее будто сделалось механическим, подобным машине, а голос звучал бесчувственно и холодно: — Я сейчас состригу волосы, а ты вымочи платок в спирту. Будешь протирать область вокруг раны — только на саму рану спирт попасть не должен. Понятно? — Понятно, — кивнула Анфиса и рвано вздохнула: — Ее нет у изголовья… Щелкнули лезвия ножниц. Жихарева аккуратно собрала рыжие пряди в руку, обнажая две полоски бледной кожи вокруг пореза и скомандовала: — Протирай. Осторожно. Анфиса нетвердыми руками выполнила указание, и, когда процедура была окончена, она смогла взглянуть вправо — и снова вздрогнула. — Ее и у ног нет… Господи… Где же она? Я не вижу. — Она завертела головой по сторонам, поддаваясь тревоге. — Я не понимаю, Кира Алексеевна! — Так, — горячая от напряжения ладонь взяла ее за плечо, — послушай меня, Анфиса. Потом, понимаешь? Видения, страх, смерть — потом. Сейчас шьем. Держи флакон и по чуть-чуть капай кислоту на шов, чтобы точно обеззаразить. Анфисе удалось взять себя в руки, и дальше они действовали, как точно отлаженный механизм. Жихарева быстро зашила края раны, измерила пульс и сразу нахмурилась. Анфиса отложила в сторону флакон: — Что такое? Замедлился? — Да, — неуверенно проговорила Жихарева, — снова… Ничего не понимаю. Он же узнал меня, когда очнулся, значит, сотрясение не могло быть большим… — А если было? — несмело предположила Анфиса. — Тогда либо он останется пожизненно идиотом, либо… Черт, черт, черт, — Жихарева перевернула Сашку на спину, оттянула край века, — черт… Не могло же быть кровоизлияния! Не могло, не могло! А если все-таки кость раскрошило… Проклятье! Она протерла свой мокрый похолодевший лоб. — Будем реанимировать, если еще не поздно. — Если?.. — переспросила Анфиса растерянно. Жихарева вооружилась шприцом, быстро ввела анестезию рядом со швом и протянула Анфисе бинты: — Забинтовывай, как я тебе показывала, чтобы голова вся была зафиксирована. Только не перетягивай, но узлы должны быть крепкие. — Знаю. Взяв часы, Жихарева опять опустила пальцы на резко выступающую сквозь кожу сонную артерию. Глаза ее пристально следили за движением секундной стрелки, Анфиса пыталась не обращать на это внимания, продолжая бинтовать. Мгновения шли, а взгляд Жихаревой все темнел — в каждом дрожании стрелки ей чудился удар пульса под пальцами, но его не было. Анфиса замерла, машинально завязав последний узел. И осторожно перевернула Сашку на спину. С приоткрытых Сашкиных губ уже не срывались вздохи, и на бледной коже вдруг неестественно насыщенно проступили крупные рыжие веснушки. Анфиса обвела взглядом комнату — смерти нигде не было. Жихарева совсем севшим голосом отчеканила: — Отойди. Анфиса отступила, сцепив в замок онемевшие руки. Жихарева взяла скальпель и вспорола рубаху на Сашкиной груди. Резко взглянула на Анфису воспаленными глазами: — Прямой массаж нельзя, он и так много крови потерял. Попробую так. Не уходи. После чего опустила ладони на худую мальчишескую грудь, набрала в легкие побольше воздуха и сделала первый толчок. Она потеряла счет времени — но не счет толчкам. Спина уже ощущалась взмокшей, руки словно приросли к чужой грудной клетке, раз за разом проминая ее и пытаясь вызвать стук у замершего сердца. Виски гудели, голова клонилась куда-то вниз от боли и напряжения, а внутри было совершенно пусто. Словно все чувства и возможные реакции на происходящее из нее вырвали ровно в ту секунду, когда она увидела тело Сашки на земле. Анфиса существовала где-то вне душного крохотного мирка, вне этой клетки метр на метр, где остались лишь стол, Жихарева и измученное лицо Сашки. Она массировала, пыталась достучаться до остатков тепла через мясо и кости, в голове сидела единственная мысль: «Почему нет чертова электричества?!» Возможно, она билась над бледным телом пару минут, возможно — пару часов, покалеченная нога болела так, словно поломанная кость снова впивалась в мясо. Красная кровь. Рыжие волосы. Горящий дом. Каменка бунтует. «Бежим, Кира Алексеевна, там раненые!» Клубы черного дыма и вновь этот мерзкий запах гари. Столпившиеся отчего-то впереди люди и грохот распахнутых ворот пустой конюшни. И, наконец, то самое: «Рыжего мальчишку оглоблей зашибло». Все это мелькало перед глазами и звучало в ушах, пока руки двигались, пока пот стекал по спине вниз, пока… Пока сердце не дрогнуло. Где-то там, внутри, под ребрами — сократилось, отозвавшись на призыв. И забилось. — Бьется! — завопила Жихарева. — Забилось, забилось! — Сядьте, — тотчас подскочила Анфиса, — я сама дальше, отдохните. И наклонилась, принявшись делать искусственное дыхание. Жихарева упала на пол, не добравшись до стула, и осоловелыми глазами глядела, как после нескольких сильных вдохов Анфисы Сашка вдруг задрожал всем телом. И наконец его впалый живот втянулся — он вдохнул сам, сразу же закашлявшись. — Ан-нфиса, — просипел он, выпучив глаза, — где мы? Что в… — Тише, — она погладила его поверх повязки, — тебе не стоит много болтать. Операция только закончилась. Сейчас мы тебя отнесем в палату, выспишься, а там и поговорим. Ладно? Главное, что ты очнулся. — А где… — он повернул голову на бок и увидел сидевшую на полу Жихареву, — матушка. И вы здесь. — Да тихо ты, бестолочь, — проворчала та, с трудом поднявшись. — Говорят же, не трать силы. Тебе сейчас отдых нужен, я пойду, кликну Василия, чтобы он тебя отнес. Она, прихватив трость, потащилась к двери. В спину услышала негромкое: — Вижу, изрядно вы со мной возились. Простите. — Ай, — отмахнулась она, — молчи уже, будь человеком. Когда Сашка задремал на койке, Анфиса смогла оставить его под внимательным присмотром Дмитрия Ивановича и Тамары Павловны. Она поняла: как же хорошо, что они не участвовали в самой операции — за их реакцию было бы гораздо страшнее. В коридоре она умылась ледяной водой, приведя себя немного в чувство, и горячо помолилась, трижды перекрестившись. Сегодня им, кажется, действительно повезло — и туман в голове до сих пор не рассеялся. Немного отрезвев, Анфиса пошла в операционную, где оставалась Жихарева. Более всего сейчас хотелось вернуться к ней, к тому же стоило проверить ее поврежденную ногу. Она, разок стукнув, открыла дверь. Жихарева сидела на краю операционного стола, вертя в пальцах незажженную сигарету. Анфиса вздохнула — Жихарева не курила теперь, исправно соблюдая свой пост. Плечи ее были сгорблены, голова опущена вниз — впервые Анфиса видела ее в таком состоянии. — Я здесь, доктор. Как вы? — В операционной курить нельзя, — хмыкнула та, — а до крыльца я не дойду, сил нет. — Вам в тревоге тем более курить не положено, Кира Алексеевна. Ей-богу, я ведь выкину эти ваши поганые сигареты. И не посмотрю, что на свои кровные их купили. Вас, что ли, как горбатого — только могилой исправлять? Она перекатилась с пяток на носки, отчего сапоги тяжело ухнули по половицам. — Знаете… по первой вы мне такой строгой почудились. Честной, конечно, и на подмогу людям всегда прийти готовой, а только душа у вас от людей будто заперта. На замок. И оттого нет у вас ни к кому ни дружбы, ни привязанности. Теперь вижу, что чувства в вас очень много. — Анфиса, — прошептала Жихарева и подняла голову. В ее усталых глазах блестели слезы. Анфиса тотчас подошла к Жихаревой и несмело, осторожно приобняла ее за плечи, позволив той уткнуться лицом себе в живот. Опустила ладонь на темные, словно кусок угля, волосы. Хотя какие-то пятнадцать минут назад можно было поверить, что все кончено и вот он — момент, когда они потеряли пациента прямо на операционном столе… Потеряли Сашку, невесть какой страшной нелепостью зашибленного в бунтующей толпе… Теперь потихоньку их отпускало. Становилось легче дышать, и мир вокруг обретал свои настоящие, не тусклые и не излишне насыщенные, а простые и знакомые очертания. Они победили.