Терновницы

И я пытаюсь приподняться,

Хочу в глаза ей поглядеть,

Взглянуть в глаза — и разрыдаться

И никогда не умереть…

Жихаревой снился сон. Стоял жаркий летний полдень, настолько душный, что, кажется, легким было больно вдыхать. Солнце оставалось за спиной и жгло беспощадными лучами затылок, а она сама словно лежала на мелководье в теплом озере. Мокрый нагретый песок под руками, вода уже полностью вымочила одежду и совершенно не давала прохлады. Жара была везде, она забиралась под пиджак, и от нее горело в груди, тошнило от чрезмерного количества теплоты. Перед глазами темнел зеленый камыш, он уходил черными корнями в песок, а верхушками шумел, убаюкивая и одновременно мешая уснуть. А все перед глазами плыло и двоилось, она глядела на все будто бы через толщу воды, и очертания казались совершенно нечеткими. В висках гудело, лоб раскалился от тяжелого июльского воздуха. И тело недвижно лежало, не было сил ни тронуться с места, ни тем более подняться. А вдоль мелководья неслись двое — с трудом Жихарева узнала в этих двух себя и брата. Еще в прежней своей одежде, без костюма и театральных масок, они бежали и вздымали брызги воды. Жихарева не понимала, то ли они были столь далеки от нее, то ли силуэты лишь зависли в воздухе на одном месте, изображая бег. — А я скажу папеньке, что тебя под своим надзором повезу жениха искать. — Да брось ты! Он за нами следом увяжется, еще маменьку переполошит, и выйдет дрянь, а не поступление. — Ты сначала представь, чтоб они без дела в сам Петербург решили ехать. Нет, Кирушка, ты меня выслушай. В Петербург им ехать далеко, а у меня там есть несколько знакомых — это когда я с теткой год назад ездил город смотреть. Через этих знакомых найдем комнату для жилья, а потом… — Хорошо было бы, — загорелись глаза Жихаревой, той, что неслась по мелководью, а не лежавшей бездвижно в воде, — только надо придумать, как мне экзамены пройти. Если пройду, может, какой человек и будет рад принять меня. А без экзаменов, без всего — меня только на смех подымут. — Ничего, Кирушка, мы из тебя такого удалого молодца сделаем, что преспокойно по моему паспорту сдашь экзамены. Жихарева из видения бежала легко, у нее еще не было хромой ноги и косого шрама на губах. Вдруг замерев, она взялась рукой за густую копну темных волос и подобрала ее к затылку: — Вот так на тебя будет похоже? — Будет, будет, — закивал Савва, — так даже на меня весьма смахиваешь. Только страшно мне… говорят, во Франции на площади женщину в мужской одежде едва заживо не разорвали. Ту, которая с лозунгами выступала, помнишь? А как кто догадается о тебе? — Разве не для того мы столько книжек у отца таскали? Наше дело сейчас — поступить, кто не рискует, тот не попадает в институт! — рассмеялась она, заражая брата смелостью. — Тогда — в Петербург? — В Петербург! Невесомые Жихарева с Саввой пожали друг другу руки. И вновь сорвались с места. Они пронеслись вдруг волной сквозь лежавшую в воде Жихареву, что пыталась докричаться до них. Она попыталась сглотнуть, и нёбо резануло сухостью. Все мышцы свела сильная судорога, отчего Жихарева зажмурилась так, что под веками проступила влага. Ее скорчило — так, что она без собственной воли приподнялась на согнувшихся локтях и коленях. Лицо мазнуло о песок, и он отпечатался на раздраженном ожоге. Слезы все еще стояли в глазах, мешая разглядеть и без того поплывшие контуры. Губы иссохли, каждый глоток терзал глотку, но, борясь с полузабытьем, Жихарева прохрипела: — П-пить… Под ладонями не было песка и воды. Паучьи раскрасневшиеся пальцы комкали мокрую теплую простыню. Не бродили подле кровати видения прошлого. И камыш не шумел, и в комнате стояла абсолютная тишина, и сквозь наглухо закрытые окна с улицы не доносилось ни звука. Не было солнца, потому что Жихарева находилась в своей кровати в своем маленьком домике, и вокруг царил серый полумрак. Но было жарко, мучительно жарко, пот стекал по вискам и с шеи на позвонки, а еще ее снова скрутила судорога. Спать было больно. Проснуться оказалось ничем не лучше.

***

В палатах стоял привычный утренний гомон, всегда сопутствовавший осмотру. Сегодня многие намеревались выписываться, в том числе и девочка с ветрянкой — ее кожа начинала заживать, и мать упрашивала отпустить их домой. По ее уверениям, в больнице девочке было донельзя тоскливо, и лучше от этого ей стать уж никак не могло. Дмитрий Иванович ворчливо ругал мать за безответственное отношение к серьезной болезни и одновременно с тем старался уговорить малышку выпить настоянного пустырника. Та воротила нос и отказывалась, жалуясь, что вкус странный и ей не нравится. Но общее ощущение витало легкое и, пускай суетное, все же бодрое и приподнятое. Только дед Петр, пришедший с гнилым зубом и вот уже второй день как ждавший выписки, теперь следовал всюду за Тамарой Павловной и выспрашивал, когда же ему идти домой. — Не могу я вас без доктора выписать, — повторяла та, — она велела за десной вашей смотреть, не случится ли воспаления… Вот придет она и скажет. — Так сколько ждать ее? — продолжал спрашивать старик. — Они с Анфисой два дня, Тамара, два дня ведь с этой болезной пробыли, а я-то куда денусь? Сколько мне тут без дела сидеть? И куда Кира Алексеевна делась, а? — Да плохо сделалось человеку! — рассердилась Тамара Павловна. — Со вчерашнего она у себя отсыпается. Сами же сказали — два дня у девочки дежурили, без продыху! Так Кира Алексеевна, видать, уже час двенадцатый спит после дежурства такого… А вы — выписка, выписка! Отдохнуть не дают доктору. Анфиса, в этот момент спешившая по коридору с флаконами в руках, зацепилась мыслью за конец разговора. Она вошла в инфекционную, захватила оттуда моток марли и направилась к операционной. Навстречу ей попался Сашка, тащивший ворох смененных простыней на стирку. Бинты с него сняли, ходил он весьма бойко, разве что ему запретили таскать тяжести и велено было чаще брать передышку. О своем несчастии и чудесном возвращении с того света Сашка ни с кем говорить не хотел, только со смущенной ухмылкой мог показать ровный шов на затылке. Волосы там потихоньку отрастали, но из-за разной длины походили на смешную топорщащуюся гриву. Анфиса прихватила Сашку за плечо и строго спросила: — Кира Алексеевна не появлялась? Ты к ней не заходил? — Так сама она велела не беспокоить до сегодняшнего полудня, — ответил тот, пожав плечами, — и дел невпроворот, сама видишь. А что стряслось? Чего она закрылась-то? Я все вчера спросить хотел, а ты потом лечить до ночи ушла, и все… — Да бог его знает, — с нехорошей неуверенностью сказала Анфиса, — у нее сыпь появилась, как у девочки нашей. Хотела отлежаться, чтоб не разболеться совсем. Однако ж странно это, второй раз вроде же не заболевают такой хворью… Слушай, а сбегай-ка ты до ее домика. Спроси, что и как, может, надо поесть отнести или ивового отвару дать. Да и людей выписывать пора, без ее конечного слова я не решаюсь… — Понял! — кивнул Сашка, свалил белье на скамью и поспешил на выход. — Скоро буду. То ли он был слишком весел, чтобы заметить непонятный, словно пропитанный тревогой, взгляд Анфисы, то ли он все заметил, да не подал виду.

***

Воздух в комнате был тяжелый, пыльный, но голову так сильно кружило, что встать и доползти до окна казалось сущей пыткой. Хотелось ветра, холодного, пронизывающего, чтобы хоть на мгновение остудить раскаленную голову. И настолько же было страшно при мысли от холода из-за потного перегретого тела. Кожа болела, на руках сетью проступали пучки кровеносных сосудов. Жихарева с трудом опрокинула в себя стакан воды, стоявший на прикроватном столике. Мысли путались, она рывками переходила из бодрствования в сон, а из сна — в тягостный бред. Глазные яблоки словно налились кровью, и что-то давило на них изнутри. Кости черепа сдавливали мозг, и ее всю словно придавило камнем — настолько сложно было вдыхать. Лихорадка буйствовала во всем теле, испещренном огромными папулами. Еще совсем маленькие вчера, сегодня они воспалились и словно продолжали расти, отчего лежать стало невыносимым. Они жутко чесались и зудели от одного лишь касания, а порой и вовсе от нагретого кругом воздуха. Жихарева кое-как сидела, привалившись к бортику кровати, и кусала пересохшие губы от боли в сведенных мышцах. Страстно хотелось лечь, расправить ноющую грудную клетку и действительно выспаться — но ей удалось лишь дремать урывками всю ночь. Ее то ли просто колошматило, то ли знобило, щеки горели огнем, а еще желудок крутила сильная тошнота. Может, от голода — на столе у окна лежали отложенный с вечера хлеб и кусок вареного мяса, но дойти сил не было. К тому же Жихарева начала подозревать, что слишком долго терпела голод, и теперь мысль о еде манила и отвращала одновременно. Что-то мерзкое поднялось со дна желудка. Она рывком свесилась с края постели к приставленному на подобный случай тазу. Вырвало. Раздирающе, проехавшись по иссушенной глотке и сократив спазмом мышцы живота. Перед глазами снова стало мокро, лоб, должно быть, весь блестел от пота, а от растрепавшихся волос становилось еще жарче. Зажмурившись и обхватив себя руками, кое-как плотнее закутавшись в простыню, Жихарева позволила себе слабо, чуть слышно всхлипнуть. Стук в дверь набатом ударил по изнеможденному мозгу. Но еще сильнее резанул по ушам бодрый голос: — Матушка? Вы там как, чего? Хуже не стало? — Ступай, Сашка, — твердым и уверенным голосом проговорила Жихарева, — нормально все, отлежусь — выйду. — У вас голос дрожит, матушка, неужели настолько плохо? «Черт, — выругалась она, — не вышло… сказать уверенно… Заметил». Дверь скрипнула — Сашка вошел и вытаращился на Жихареву. Она, поняв, что он все же зашел, сразу же огрызнулась и сверкнула сердитыми глазами: — А ну, пошел отсюда! Быстро за дверь, дурак несчастный! Не видишь, что ли?! Заразишься! — Да я болел ведь, — все еще смело ответил он. — Вы ужасно выглядите, какие лекарства нести? — Я сказала — пошел! Болел он, глядите, я тоже болела — и что? Шагом марш отсюда и дверь с той стороны запри! — Нет, — топнул Сашка ногой, — вы совсем уж вкруг пошли? Как я вас такой оставлю? Говорите, чего принести, я ми… Жихарева, не дослушав, схватила стоявшую у постели трость и со всей силы кинула в стену: — Вон! Вновь скрипнули петли — Сашка выскочил в сени и обиженно, яростно крикнул: — Ну и помирайте в полном одиночестве! Рехнулись вы окончательно, вот что! Надо было вам меня спасать, чтобы потом сразу зашибить! Он вышел на улицу, перевел дыхание. Ему сделалось жутко от вида Жихаревой, ссутулившейся в углу постели в кривой истощенный комок. Ее явно истерзала мучительная ночь, и более всего запомнился ему нездоровый, совершенно звериный блеск в покрасневших бессонных глазах. Сашка и сам теперь сомневался, что Жихарева просто заразилась от той девочки, — Анфиса ведь твердила, что они без всякой опаски лечили ее, поскольку обе сами переболели. Поправив шапку, он бегом бросился к больнице, а в мыслях все еще стоял образ взъерошенной и пугающе озлобленной Жихаревой. Лихорадка сжигала ее заживо. И — тут Сашка мог поклясться чем угодно — он вряд ли видел картину страшнее. Пожары в Каменке, что один, что второй, не могли в его понимании сравниться с тем, что сейчас полыхал в маленьком сером домике. Лицо Анфисы при этой новости мало переменилось — и тогда Сашка впервые ощутил, что от него утаили нечто донельзя важное. Как будто… будто Анфиса знала и ждала, поэтому только схватила пару выстиранных простыней, взяла бутыль с остатками ивового отвара и направилась к домику. Лишь крикнула Сашке притащить ведро чуть подогретой воды. У дверей она остановилась и отчетливо постучала, сразу же заговорив: — Прекратите глупости, Кира Алексеевна. Ясно ведь, что вам плохо, так зачем Сашку выгнали? — Уходи, — прохрипели ей с той стороны, — это очень заразная штука. — Если хотите, я вся марлей обвяжусь, хоть трижды. Но вам одной оставаться нельзя, еще сгорите от лихорадки. Послышался характерный звук — Жихареву снова начало тошнить. — Это от еды или от голода? — взволнованно уточнила Анфиса. Не получив ответа, вздохнула: — Давайте я вам хотя бы отвар дам, жар сбить надо, в конце концов. — Да не могу я пить, — вдруг с отчаянием прошипела та, — оставьте вы меня в покое! Мне от разговоров с вами горло дерет, я встать и до окна дойти не могу, какого черта вы ко мне пристали? Анфиса подергала ручку двери и вдруг раздраженно закричала: — А не пойти ли вам самим к черту?! Сил у нее нет! А как запереться — так дошли! Ну вас, Кира Алексеевна, честное слово! Врач талантливейший, а как больной — сущее мучение. Верно Сашка сказал, не от хвори помрете, а от характера своего поганого. Ай, гори все синим пламенем! С этими словами Анфиса всем телом резко навалилась на дверь. Старая щеколда не выдержала, и ей удалось ввалиться внутрь. Не слушая яростной ругани Жихаревой, она сразу же подошла к окнам, убрала занавеси и распахнула створки. Мерзкий, кисло-потный запах разбавился свежим ветром с улицы, а солнечные лучи осветили сильно побледневшую — и вместе с тем изрядно покрасневшую — Жихареву. — И еду не тронули, — вздохнула Анфиса. — Надо же было вам от всех запереться. Ладно, пока за больными старики присмотрят, а я с вами буду. Нельзя вас одну оставлять лечиться, все одно как ребенка. В Анфисе сквозила небывалая твердость духа и не особо свойственное ей обычно спокойствие. Она осмотрела Жихареву, как-то странно пропустив мимо ушей ее ворчание о том, что незаразная для переболевших ветрянка вдруг оказалась заразной. Потом измерила температуру, недовольно покачала головой и, открыв нараспашку еще и дверь, принялась полноценно проветривать — точнее сказать, выветривать — всю спальню. Помимо того, в домике был еще умывальник в закутке, дверца к которому вела как раз из спальни, и небольшая терраска, где весной и летом можно было ночевать. От умывальника Анфиса притащила таз, и, когда Жихарева хотела спросить зачем, появился Сашка. — Там очередь была, воду для совсем слабых грели, — объяснил он, протягивая целых два ведра: — Вот, впрок притащил… Не буйствуете, матушка? Жихарева ничего не сказала, Анфиса же мягко велела: — Иди, Сашка, спасибо тебе. Будешь нужен — позову. — Понял, — кивнул он и тотчас испарился. Прикрыв входную дверь и завесив окошки, Анфиса повернулась к постели: — Снимайте рубашку. И штаны. — Отстань, я сама, — попыталась спорить Жихарева, но Анфиса ее сразу прервала: — Вы уже сами ночь лечились, хватит. Раздевайтесь, говорю, будем обертывание делать. В комнате гуляла свежесть, смененная постель пахла мылом и чистотой, а еще была сухой и приятной наощупь. Кожа болела немногим, но меньше, голова тоже словно стала полегче, хотя боль все еще хозяйствовала в теле. Жихарева лежала спиной к Анфисе, неловко пытаясь прикрыть обнаженные ребра и грудь, скорее из-за папул и везикул, нежели по какой иной причине. Мягкое прохладное полотенце касалось раздраженных лопаток и шеи, потихоньку успокаивая жжение и боль. Горло перестало сушить, но теперь горчило из-за целого стакана хинного отвара. Тяжело моргая опухшими веками, Жихарева проваливалась в сон. — Погодите спать, — Анфиса отложила полотенце, перевернула ее на спину и помогла сесть, — сначала хоть хлеба съешьте. — Давай, — кивнула та. Переборов тошноту и медленно справившись с небольшим куском, Жихарева ощутила, что желудок наконец-то успокоился и затих. Затем снова измерили температуру, которой Анфиса выглядела все еще недовольной, но все же накинула на ослабшее тело простыню и коротко улыбнулась: — Попробуйте уснуть, пока сыпь не болит. Нужно наверстать хотя бы пару-тройку часов, понимаете? — Сама знаю, — фыркнула Жихарева, отвернувшись к стене. При всей своей серьезности и собранности в обычных делах она искренне ненавидела, когда ее лечили. И когда забота других становилась чем-то неотъемлемым и необходимым, при всей своей благодарности она не могла не сердиться и не огрызаться. Вдруг ей вспомнилась одна донельзя важная вещь и, ворочая припухшим языком, она попыталась позвать Анфису: — Слушай… я тут одну штуку смешную вспомнила… — Спите, ради всего святого, — вздохнула та, — даже слушать не буду, иначе вы так и не уснете. — Ну и черт с тобой, — усмехнулась Жихарева. В сон она провалилась мгновенно. Куда пропали следующие часы — сколько их было? — она так и не узнала. Голова нагревалась и остывала, после чего вновь наступал глубокий сон без сновидений, потом же температура снова подскакивала едва ли не до сорока градусов. Это ей удалось научиться угадывать — с температурой появлялись бесконечные образы, не имевшие никакого смысла и лишь уносившие ее черт знает куда. Гремела гроза, валил снег, и морозы вились по стеклу, она опять и опять сходила декабрьским днем на станцию с поезда, его колеса громыхали по рельсам. Разверзалось небо, и с него падали проткнутые гвоздями одуванчики, горела Каменка, хрустели в мялке кости неосторожного крестьянина. Звонили колокола в честь Троицы и Рождества, Тихон подходил к лампаде и принимался петь странные революционные лозунги вместо молитв. Потом приходили покой и темнота, и Жихаревой удавалось немного выспаться. Сыпь охватила слизистые, тек кровью и гноем нос, продолжало резать горло. Когда удавалось вздохнуть без боли, она дышала часто-часто и жадно, не умея насытиться. Глаза всегда были сомкнуты от слез и судорог, а если открывались, то видели расплывчатую мешанину. Порой на дно желудка падала еда, и тогда он наполнялся приятным теплом, к губам постоянно приставляли стекло — и Жихарева заученным движением разом проглатывала отвар. Появлялось полотенце — и тогда на несколько минут существовать становилось хорошо. Боль утихала, жар отступал, и ей удавалось разглядеть знакомые руки с россыпью мелких ссадин. Жихарева иногда не могла вспомнить, кто же это был, но он постоянно был рядом, и лишь из-за этого она, наверное, не сошла с ума окончательно. Проснуться получилось неожиданно. Просто как-то раз она открыла глаза и пугающе четко увидела над собой потолок своей комнаты. Светило яркое солнце, по стенам скакали сверкающие зайцы, и дышалось так легко, так свободно. Жихарева приподнялась, сев на постели. Повернула голову вправо, совершенно точно зная, кого увидит там, усталого и изнеможденного не меньше нее самой, сидящего у окошка на низеньком стуле. — Анфиса? Та встрепенулась, отчего светлые кудри упали на лоб и вдруг тепло, радостно улыбнулась: — Кира Алексеевна! — Сколько все длилось? — спросила она, потягиваясь и разминая потрепанные затекшие мышцы. — Точно и не скажу уже, — невесело хмыкнула Анфиса, — дня три, а может, и четыре с лишним. Я, наверное, всю иву здешнюю пообрезала. Как вы сейчас, насколько лучше стало? — Слабость, конечно, запредельная, — призналась Жихарева, — никогда у себя такой не помню, если честно. Но в остальном вроде бы даже полный порядок, голова не болит, зрение не плывет, даже лежать нормально. Что там с сыпью-то? Она отдернула простыню — ее тело заметно исхудало, обычно плоский живот немного впал, и ребра явно проступали, а ключицы, раньше сильно торчавшие, выглядели пугающе. Папулы уменьшились, свернувшись до былого своего размера. Остались лишь подсохшие везикулы, но более всего на коже было шрамов — совершенно белых. Они резко испещряли кожу тонкими маленькими пятнышками. Усмехнувшись, Жихарева подумала, что если сыпь походила на алые звезды, то шрамы — не иначе как кратеры от упавших звезд. Снова нестерпимая поэзия и романтика. — Прости, если в бреду наговорила чего, — наконец сказала она. — Знаю, что характер у меня в болезнь никудышный, мне брат все время на это жаловался. Слушай, а одежда моя вся где? — На сушке висит, — ответила Анфиса, — я принесу потом, вам сначала поесть нужно. А за сказанное не извиняйтесь, просто я вам это все к случаю припомню. И хихикнула, неожиданно весело и легко. Жихарева съела немного супа, после чего некоторое время молча оглядывала комнату и вдруг спросила: — Скажи, Анфиса, а смерть опять не появлялась? Ты ничего о ней не говорила, так куда она делась? Видишь ее? Солнце блеснуло лучами на кудрях Анфисы. Она вдруг поглядела на Жихареву пристально и серьезно, после чего вздохнула со слабой улыбкой: — С самой первой минуты, Кира Алексеевна. В ногах. Она села снова на стул, бросила взгляд куда-то в окошко и продолжила спокойным, расслабленным, мягким голосом: — Я уже ничего не боюсь, знаете ли. Когда вас лихорадка охватила, то все ясным стало. Наказала она за излечение девочки, как мне и подумалось. И теперь, стало быть, покарает. Но если из нас двоих выбирать, кому оставаться, то выбор несложный. — Что ты за ересь себе придумала, — мотнула Жихарева головой, — я же тебе тогда важное не сказала… Вспомнила, что в детстве не переболела почти, так, считай, понарошку. А от поверхностной болезни иммунитет не формируется, так что ты себе сочинила полную чушь про кару — потому как нет ничего странного в моем состоянии. Что в ногах стояла, так оно неудивительно, я и сама всерьез думала, что помру. А так тебе бояться нечего ведь. — Вы это нарочно сейчас выдумали? — спросила Анфиса. — Хотя, даже если и правда, все равно предчувствие не уходит. Как перед болезнью вашей оно возникло, так и не покидает. Не тревога это, Кира Алексеевна, мне вовсе ничего не страшно. Просто знание, настоящее знание у меня в голове, что будет конец. Я ведь и отвар научилась лучше варить, чтобы эту… ну… концентрацию повысить, иначе никогда б вашу лихорадку не сбить. — Глупости это все, — прохрипела Жихарева, снова завернувшись в простыню — опять уснуть, что ли?.. — В общем, ты выбрось из головы все свое знание, поскольку оно совершенно абсурдно и… — Она зевнула. — Не обижайся на меня только, пожалуйста. Я с тобой поговорю, как только оправлюсь немного, и ты поймешь, что смерть с тобой ничего не сделает. Со мной вот, видишь, пыталась, и… и ничего ведь. — Она опять зевнула, прикрыв веки. Со стороны Анфисы послышался смешок. Жихарева снова взглянула на нее. Анфиса смотрела на нее с нестерпимой тоской в больших синих глазах. — А говорил ли вам кто, Кира Алексеевна, что вы замечательный человек? — Ага, ты недавно, когда мой характер поганым называла. — То правда, и все равно вы лучший человек, что я за жизнь знала. — Хорош сочинять, — фыркнула Жихарева, — все вы мой нрав лишь по доброте своей терпите. Кричу, бранюсь, курила вот да недавнего беспрестанно, а теперь в шрамах вся, еще и хромая, рожа покалеченная… нашла пример человека. — Только в грубости вашей — истинная человеческая красота, — серьезно вдруг сказала Анфиса, — и при всех грехах вы мой лучший друг. До встречи с вами у меня и друзей-то не водилось. Ничего с вами не страшно. И в огонь, и в воду за вами пойду, Кира Алексеевна. — Ты мне тоже, — перебарывая неловкость, ответила Жихарева, — лучшим другом сделалась. Добрая ты, Анфиса, и силы в тебе много, хоть сила твоя тихая, по первому взгляду совсем неприметная. Надежная. Впервые мне с другим человеком столь легко разговаривается. Правда. Договорив, она сомкнула веки. Дрема охватывала еще совсем истощенный болезнью разум.

***

Вновь Жихарева проснулась уже вечером. Еще не поздним — даже солнце пока догорало у горизонта золотым шаром. Поодаль, в поле, пастух гнал коз с выпаски и присвистывал в гуделку. В комнате никого не было, видимо, Анфиса ушла по делам в больницу, оставив на столе картошку с салом. Есть хотелось, но Жихарева торопилась поскорее выйти на улицу впервые за несколько дней заточения. Сменная рубашка с выстиранным костюмом оказались в шкафу, голову еще слегка вело, но на ногах удавалось стоять твердо. Наконец, быстро одевшись и даже не застегивая пиджака, Жихарева прихватила трость и вышла на крыльцо. Было очень тепло, но и прохладный ветерок сквозил, позволяя подышать сладким свежим воздухом. Двор больницы был пуст, лошадей загнали в стойло, только чей-то кот крался по забору. От отрешенного созерцания Жихареву отвлек шум на терраске. Она тотчас вернулась в дом и, к своему удивлению, столкнулась с Сашкой. — Тебе чего, малой? Давно тут сидишь? — С того дня, как вы заболели, — буркнул он, — ну что, вернулись в здравую память? — Вроде того, — кивнула она и серьезно сказала: — Прости за то, что трость кинула. Я бы в тебя не бросила, просто тревожно за заражение сделалось, ты и без того чуть на моих руках не погиб. — Да понял я уже, — вздохнул Сашка и протянул руку: — Мир, значит, матушка? Жихарева сжала его тонкие маленькие пальцы и спросила: — Где Анфиса? Работает? — К себе ночевать ушла, — ответил он, — не знаю, отчего, наверное, с вами совсем умаялась. Завтра, небось, вернется. Очень спокойная была, видать, вы в сознание пришли, и у нее сразу от сердца отлегло. Меня даже по голове потрепала. Сашка говорил с легкой ухмылкой, но глаза его строго и невесело глядели на Жихареву. Он словно сам ни на толику не верил в то, что рассказывал. От такого пристального, слишком знающего о чем-то тайном взгляда Жихарева ощутила легкий мороз на коже. И, покрепче взявшись за трость, отступила к двери: — Я до Анфисы пройдусь. И прогуляюсь, и узнаю, чего это она от нас дезертировать решила. Больше на Сашку она не оборачивалась, спешным шагом направившись от домика к дорожному перекрестку. А там, где уже никого не было видно на несколько верст, Жихарева перешла на бег, стараясь не обращать внимания на занывшую ногу.

Но если завтра я проснусь —

Значит, Бог в меня верит.