hey, u my christmas miracle?

Как в самых банальных сериалах – у Боры заканчивается соль. До ближайшего магазина двадцать минут по узким мокрым после дождя улочкам. Есть без соли – Бора отказывается. Поэтому, недолго подумав, поломавшись, смирившись, Бора натягивает тапочки, набросив худи, и идёт на этаж выше, к соседке. Минджи единственная, с кем Бора за месяц жизни в этом дома кое-как познакомилась, чтобы пойти и попросить соль. Тем более… Боре требовалось показать той бесстыдной девушке, что она ничуть не робкая дурочка, что она вообще-то – очень даже ничего. На лестничной площадке до дрожи холодно. Через пару недель город вовсе утонет в снегу. Бора заранее страдает по безбожному холоду, который будет сковывать тело вплоть до мая. Но её – совсем немножко – согревают румяные щёки и взволнованно бьющееся сердце, когда она подходит к нужной двери и заносит кулак, чтобы постучать. Бора не успевает даже поднести костяшки к дереву, как дверь резко открывается, с протяжным противным скрипом, чудом не вмазав ей по лицу. В последний момент она отскакивает назад, путаясь в ногах, и широко раскрытыми глазами пялится вперёд, в первую очередь разглядев чужие не менее озадаченные глаза. Тяжёлое дыхание, спешное и запыхавшееся, оглушает в полнейшей тишине холодной лестничной площадки. Из квартиры Минджи – пахнет свечами и имбирём. От Минджи, что напротив, что застыла напуганной, бледной, подрагивая в дверях, пахнет нешуточным страхом и какой-то истерикой. – Минджи?.. – Бора! – полукриком раздаётся от неё с небывалым облегчением. – Помоги. Поможешь нам, да? – Чего? Помочь? Нам? Ч… Ты куда меня тащишь?! Цепкие длинные горячие пальцы обворачиваются вокруг собственного тонкого запястья, хватая, сжимая так, что Боре приходится поддаться и сделать несколько неуверенных и неуклюжих шагов, заваливаясь внутрь до одурения тёплой квартиры. – Минджи? Что происходит? Бора, немного паникуя, вертит головой, стараясь посмотреть на девушку позади – но Минджи, словно проказливый ребёнок, прячется за её спиной. Минджи, что больше чем на голову выше Боры. Прячется за Борой, сжавшись в беззащитный и испуганный комочек, будто какая-то трусливая кошка. Она крепко держится ладонями за плечи и шепчет куда-то в затылок: – О, нет-нет, я не могу туда смотреть больше. Н-е-м-о-г-у. – М-Минджи?.. – и вот теперь Боре становится не на шутку страшно. Заместо ответа Минджи больно ударяет ладонями между лопаток – толкая вперёд. – Она там истекает кровью… – Кровью?! – Ради всего святого! Минджи, не поднимай панику! Когда Бора отцепляет напуганный взгляд от зажмурившейся Минджи, что изо всех сил пряталась за худым и низким чужим силуэтом, то она осознаёт, что в квартире их было не двое. У дальней стены видится широкий диван. На диване – Шиён. У Шиён – порезанное запястье, которое она сжимает ладонью, пачкая в крови. – Что происходит?! – Бора срывается на писк. Всё кажется какой-то плохо отыгранной постановкой. – Шиён умирает… – жалобно лепечет Минджи, будто в полуобмороке. – Я не умираю! – от её раздражённо-низкого голоса почему-то ползут по позвоночнику мурашки. – Ты умираешь! – Нет! – Да мне кто-нибудь объяснит, что происходит?! Шиён громко фыркает, и настолько нагло, хитро ухмыляется, что Бору бросает в жар. – Вскрыться решила. – Шиён! – кажется, Минджи была очень близка к истерике. – Бора-а, помоги ей, пожалуйста… Тон Минджи до того умоляющий и жалобный, вынуждающий сделать любую заведомо обречённую хрень, но главное сделать, обязательно сделать. Бора поддаётся этому вмиг. Она кидает суматошные взгляды то на Минджи, что натурально слилась со стеной, упав на неё, вся нездорово бледная, едва не плачущая, то взгляды на чересчур спокойную Шиён, сидящую в таком невозмутимом безразличии, будто это не из неё хлещет кровь. До Боры доходит, о чём её просят. Не то, чтобы она прекратила ловить странные приступы страха, когда на неё бросает острые взгляды одна определённая, заносчивая рок-звезда, но сейчас эта рок-звезда беспомощно истекала кровью, ничего не делая, а просто сидя на уже запачканном красным диване. Бора стремительно сокращает расстояние, продираясь сквозь нахмуренные её брови, будто предупреждающие «не лезь», и неуклюже плюхается на край дивана. – Дай руку. – Ты что, врач? – А ты видишь здесь кандидатуру получше? – огрызается Бора и требовательно выставляет ладонь. Недовольно вздохнув, Шиён протягивает руку запястьем вверх и – наверняка показалось – слегка тушуется, поджав губы. Рана неглубокая, но длинная. Кривая – от начала ладони до середины предплечья. У Шиён выступающие синие венки. Размазанные алые капли. Испачканная смуглая кожа. И тату. Ниже, чем порез. Бора касается её запястья аккуратно, сбоку, берёт пальцами, жжётся об её холод, и слышит, как Шиён сдавлено шипит, и почему-то всё это – вселяет странное волнение, бурлящее в животе. Голос Боры ненароком садится, когда она: – Могут понадобиться швы. В ситуации, когда малознакомая девушка сидит перед тобой с порезанным запястьем, последнее, о чём ты будешь думать, это о красоте черт её лица и о ненавязчивом запахе её духов. Но Бора умудряется об этом подумать и слегка смутиться, отругать себя, требуя прийти в чувства. – Я не пойду в больницу, – говорит Шиён, будто капризничает. – Мне повторить? Тут нужны швы, чтобы рана затянулась. – Мне повторить? – передразнивает она. – Я не пойду в больницу. Бора выдыхает через нос, стараясь сдержать гнев. Она кидает наверх взгляд исподлобья. Шиён смотрит на неё пристально, настороженно, но ничуть не свирепо или холодно. – Они могут зафиксировать это, как попытку самоубийства. Второй раз мне не нужен. – Второй раз?! – Давайте… я… Принесу аптечку… – откуда-то издали раздаётся полуживой голос Минджи. – Она не пойдёт в б-больницу, сколько ни уговаривай. Бля-ять… Как много крови… Я сейчас заплачу… – Так закрой глаза! – вскрикивает Шиён, надувшись. Нет, думает Бора, Шиён – здесь самый настоящий ребёнок. – Минджи, – ровным тоном заговаривает Бора, – принеси, пожалуйста, аптечку. – Х-хорошо, – всхлипнув, отзывается она. Просидев с секунду в тягучем молчании (Бора по-прежнему держит запястье Шиён в своей ладони) они слышат, как из ванны – наверное, Бора не уверена, она впервые в этой квартире, – раздаётся грохот. – Блять! Минджи! Не разбейся ещё и ты! – Не кричи на меня! – глухо откуда-то из недр квартиры. – Она боится вида крови? – как-то совсем не к месту задаёт вопрос Бора. – Да, – Шиён раздражённо дёргает плечами. И шипит. Боль наверняка невыносима. – Как увидит хоть что-то близко напоминающее кровь – её начинает колошматить будь здоров. – Как ты поранилась? Минджи появляется из дверного проёма, ловко открыв дверь ногой, и несёт увесистую аптечку, зажмурив глаза, но оставив крошечные щёлочки, чтобы видеть, куда идти. На миг Бора думает, что Минджи выглядит ужасно смешной в своём суетливом беспокойстве, с наполовину спавшими тапочками и в очках, на переносице, наперекосяк. – Вы, там, подайте признаки жизни, чтобы я… Ну… Дошла… – Жизни? По твоим словам, я должна была умереть полчаса назад. – Шиён-н-н, – протяжно хнычет Минджи, что Боре становится её искренне жаль. – Заткнись уже, наконец. – Ты только что просила говорить. – Я тебя ненавижу! Бора нечаянно нервно усмехается, почти улыбается. В их перепалках – было нечто безбожно семейное и близкое. Минджи черепашьими шажками, осторожно вышагивая по паркету, вслепую добирается до дивана, дрожащими руками выставляет аптечку вперёд – цапнув краем нос Боры. – Ой! Я тебя ударила? Прости… – её влажный голос предвещал скорые слёзы. Чтобы их унять, Бора поспешно заверяет: – Всё хорошо, всё хорошо. Давай сюда. На грани смерти находится Шиён – но на грани смерти выглядит Минджи. Шиён вовсе продолжает молчаливо пялиться на Бору, и её испепеляющий, тяжёлый взгляд вызывает волнительный дискомфорт. Но Бора не поддаётся соблазну скрыть лицо в ладонях, только бы унять неприятный стук сердца. Видимо, в этой квартире – она единственная взрослая. Одна – носится, как при трауре, бесконечно продолжая скулить и нагонять панику, а другая – неестественно, пугающе спокойна, словно снег выпал гораздо раньше декабря, и имя ему дали женское. Взяв из рук Минджи аптечку, Бора ставит коробочку возле своей коленки и осторожно перекладывает ладонь Шиён в левую руку. Шиён за её манипуляциями следит, как хищница, готовая наброситься на дичь. В любой другой ситуации у Боры задрожали бы руки. Но она ощущает свалившуюся на неё странную ответственность и игнорирует Шиён. Минджи вялой походкой улепётывает подальше. Бора задаёт вопрос снова: – Как ты поранилась? Шиён фыркает. – Что, думаешь, я правда вскрыла себе вены? – Я… Я тебя не знаю, поэтому… Не знаю. В аптечке Бора находит бинты и антисептик. Она спешно хватает бутыль с белым рулоном, помня, что рану поскорее нужно прижать – но она не знает, как Шиён поцарапалась, потому в голове навязчивая мысль по-быстрому обработать длинный порез. У Шиён подрагивают кончики покрасневших пальцев. Её кожа наощупь очень мягкая. Множество тонких серебряных колец. Аккуратный чёрный маникюр. – Будет щипать, – предупреждает Бора, после чего, вымочив кусочек бинта в антисептике, одним движением резко прикладывает мокрый бинт на всю рану. Шиён тихонько – и сладенько выдыхает. Бору пробивает озноб. Она шумно сглатывает. Что происходит? Почему она возбудилась от одного прерывистого и тихого дыхания какой-то малознакомой девушки?.. Со стороны кухни – Бора уверена, там находится кухня – раздаются очередные шумы. – Минджи… – тотчас реагирует Шиён, раздосадовано вздохнув. – Ты за вином полезла? Только два часа дня! – Отстань! – истошно кричит Минджи. – У меня стресс! – У меня, по-твоему, нет?! – Да тебя поезд переедет, ты будешь лежать и продолжать ехидничать! – Пожалуйста, заткнитесь, – негромко, но чётко чеканит Бора – сама удивившись властности в собственном голосе. И тому, что девушки мгновенно замолчали, погрузив квартиру в полнейшую тишину. – У меня от вас голова разболелась… – Пфости… – булькает Минджи, судорожно глотая – теперь Бора знает – вино. Шиён лишь послушно замолкает, насупившись. Бора её недовольство ощущает кожей. – Так ты расскажешь, как поранилась? – в третий раз спрашивает она, начав наматывать вокруг раны бинт, фиксируя и перетягивая, чтобы остановить кровотечение. Хотя… Там больше остатков былой крови. Видимо, порез в действительности не столь глубокий. – Ну… Бора поднимает взгляд на Шиён. И замечает её смущение. Боже! Она смущена. Причём – готова ответить, а не продолжать издеваться. – Я открывала ананасы… Открыла. А банка… Ну, острой крышкой, понимаешь? Упала на руку. Шиён глазами указывает вбок, показывая банку. Бора следует указателю. И. Впрямь банка. Открытая крупная банка ананасов. Пятно под банкой, жёлтые нарезанные кусочки. Тебе нельзя смеяться, Бора. Эта ворчунья только-только сказала что-то, напоминающее речь нормального человека. – Ты что, смеёшься надо мной?! – зазвеневший яростью голос отдавал безбожной робостью и стыдом. – Бора! Ты… Как ты смеешь? Щеки Шиён покрываются румянцем. Бора, согнувшись на диване, обняв себя за живот, искренне, чисто смеётся, и никак не может успокоиться. Что за люди! Открыли банку ананасов – и чуть не устроили похороны; Минджи вовсе от горя готова была убиться. Бора мельком глядит на Шиён, из-под каскада спадающих на глаз волнистых каштановых волос, и её накрывает новым смехом. Грозная-грозная, одетая во всё чёрное, увешенная пирсингом в ушах, с до боли острым разрезом глаз – выглядит невероятно заалевшей от смущения, пыхтя, и не найдя слов. Но когда… Шиён открывает рот, в очередной попытке угомонить Бору… То… Бора замечает, что у неё проколот язык. Серебряное украшение в её языке. Смех за секунду застревает в глотке. Блять. Блять! Они обе – издеваются, да? – Вы закончили?.. – из арки, ведущей на кухню, высовывается лохматая блондинистая макушка. Минджи держит в руке приконченную наполовину бутылку красного вина. Бора нечаянно подмечает, что её пухлые губы блестят от алкоголя. Что-то внутри отчаянно начинает выть и молить о пощаде. – Д-да. Закончили, – несмело бормочет она в ответ. Шиён раздражённо фыркает, рывком забрав ладонь из чужого захвата. – Эй! – осекает её Бора. – Согни руку в локте. Да, вот так. Чтобы кровь точно остановилась. Обиженная, ершистая, строящая недовольные мордашки Шиён – продолжает слушаться Бору. Это выглядит мило. Бора считает Шиён милой. Даже со всем этим нарочито суровым макияжем и холодной, пугающей аурой. Сзади на Бору налетает что-то тяжелое и безбожно приятно пахнущее. – Ты нас спасла… – плачась, горячо шепчет Минджи, прижавшись губами куда-то Боре в висок и сомкнув руки в полуобъятиях на шее. – Чт-то ты… Я нет… М… Н-нет… Боре настолько жарко, что снаружи, что внутри, что из ушей горазд пойти пар. – Вы что устроили? – бурчит Шиён. – Я благодарю нашу спасительницу! – Ой, я тебя умоляю… Мы бы и… – она осекается. Бора заинтересовано глядит на Шиён, пока Минджи продолжает висеть на шее, делая с сердцем какие-то дикие метаморфозы. – Ладно, – отчаянно вздыхает Шиён. – Я не права. Спасибо, Бора. – Вау, Холодная Королева прекратила сучиться. – Минджи… Отъебись. – Да я чуть не умерла, пока ты умирала! – Почему ты не можешь просто прекратить эту драму! Я хочу нормально поблагодарить Бору, идиотка. И это – было последней каплей. Минджи позади, Шиён спереди. Обе – делают что-то непростительное. Минджи вкусно дышит винным дыханием, оставляя свой запах в волосах, а Шиён… В её взгляде что-то резко изменилось, сделав её похожей на милейшего, благодарного щеночка. Бора слишком маленькая и слабая для них двоих. Оберегая своё сердце и рассудок, она предпринимает попытку бегства. Пока они не учудили что-то ещё. – Не за что. Ну. Мне пора. Да. Пора, – сказав это, она осторожно убирает с себя руки – уже пьяной? – Минджи. – Обращайтесь, если что… Да. Бора оказывается почти на пути к спасению. Но её окликают. – Постой! А ты зачем вообще приходила? А. Точно. Суп. Который, наверное, успел выкипеть. Но кто, на её месте, не забыла бы про суп – когда здесь, в этой аномальной квартире, одна с половиной паникующая девушка и две безбожно привлекательные, тоже девушки? Бора считает, вполне сносная цена. – Уже не важно. – Важно, – возражает Шиён. – Зачем ты пришла? – Ну… – она тушуется. – Мне нужна была соль. Я готовила суп, оставила его, вышла на секунду, но… Уже поздно. – Твоя квартира не сгорит? – всполошилась Минджи; в её ладони – зажата бутылка вина, и с ней она некрасиво падает на диван, потеснив Шиён и задев её плечом. И от того, что даже от удара взгляд безбожно сексуальной рок-звезды не сполз с Боры – секундой назад утихшее волнение возвращается с новой силой. Боре физически тяжело смотреть на них обеих и не задохнуться. – Не думаю. Всё хорошо. Ну… Я пойду. – Может, останешься? И это. Ей предлагает. Шиён. ! Шиён, которая неделей ранее была горазда убить за один неосторожный косой взгляд. Неужели, обработав её порез, она её привязала, будто бродячего, дворового щенка?.. Бора ненароком начинает довольно усмехаться, но вовремя снимает с лица жуткую улыбку. – Точно, останься! – перехватывает Минджи. Пьяная Минджи. Что развязно полулежит на испачканном кровью диване. Её футболка натянулась, оголив ключицу. Бора тихо сглатывает. Прекрати смотреть! Мысли без того путаные. – Мы недавно заказали еду. Но Шиён… Она слишком нетерпеливая, знаешь? Это невыносимо. Вот и полезла за долбанными ананасами, чуть не лишив меня рассудка. – Минджи, это у меня останется шрам, а не у тебя, – казалось, Шиён всеми силами старается остаться спокойной. Либо ей надоело бесконечно беситься, и она просто смирилась. – Шрамы на душе, Шиён, не лечатся! Шиён вздыхает и закатывает глаза. Бора тихо прыскает. Оба взгляда мигом цепляются за неё. Бора краснеет. Ей жарко. Душно. Тесно в собственной кожаной оболочке. Ей бы побыстрее сбежать и привести чувства в порядок, но… Так хочется остаться с этими двумя хаотичными девушками. С ними рядом Бора, впервые за многие месяцы, открыто улыбается и смеётся, ощущая умиротворение. – Останешься?.. – тихонечко переспрашивает Шиён; она закусывает нижнюю губу, и у Боры на секунду темнеет в глазах. Щенок. Настоящий щенок! Поначалу кусает за пальцы – а после смотрит виновато, силясь зализать укус. Отказать блестящим карим глазам Шиён невозможно. – Л-ладно… Останусь. – Ура! Я достану пиво, посмотрим что-нибудь. – Минджи! Два часа дня! – Пиво – это святое! – Только мне… Нужно сбегать к себе в квартиру, выключить суп… – Да. Хорошо. Мы подождём, – между делом задорно проговаривает Минджи, ловко умыкнув обратно на кухню, чтобы раздобыть пиво. Шиён, придерживая раненную руку, остаётся пыхтящей в недовольстве на всё том же месте, часто бросая скорые взгляды вверх, на Бору. – Возвращайся поскорее, – бормочет она. У Боры заныло лихорадочное сердце. – Конечно. Я правда быстро. – Ага.        \        У Шиён терпимо прохладные длинные кисти рук – у Минджи они мягкие, будто зефир, и ощущаются маем. Первой её касается тепло; у шеи, когда Бора, запыхавшись, шустро возвращается обратно, чувствуя совершенно дикое ликование, колющее под рёбрами. Минджи ловит её в дверях, прижимает к себе, обжигая щёку нагревшимся металлом пирсинга и долго выдыхает, оставив на коже смех. – Тебя прикольно обнимать, – шепчет она, кое-как волоча языком, а Бора немо застывает и приказывает ногам не дрожать. Она глубже положенного вдыхает запах чужой кожи. На Минджи не было духов. От неё пахло чистотой и солнцем. – Спасибо… – кряхтит Бора. – Пошли. Шиён уже всё разложила. Минджи перехватывает тонкими пальцами за запястье и ведёт за собой, задорно напевая тихую мелодию. У Боры набатом стучит в висках. Вскипячённая кровь приливает к ушам. Минджи невыносимо тактильная и приятная. Настолько, что хочется скулить. Ласковая, покладистая, напрашивается, и даже не обращает внимания на реакцию – просто лезет, потому что хочется. Её не хотелось упрекать в наглости, её хотелось погладить по взъерошенным светлым волосам, словно кошку. Небо, к тому моменту, когда они наконец-то усаживаются за еду, начинает спешно темнеть, сереть, обещая скорый проливной дождь – через пару недель из серых облаков посыплется снег. Бора не любит зиму. Зимой ей слишком чуждо и пусто, совсем одиноко и голодно по теплу. Зажатой между Шиён и Минджи ей тепло. Второй её касаются прохладные руки. Не такие, чтобы ёжиться. Такие, чтобы томительно прикрыть глаза и кусать изнутри щёку, лишь бы эмоции не были столь очевидны. Шиён касается её запястья ненароком. Диван узенький, Минджи разлеглась на добрую половину, пьяно хихикая и о чём-то наперебой рассказывая. Тем самым оттеснив Бору к Шиён. Своим бедром она чувствует бедро её. Своим плечом – её плечо. Своей кожей – её глубокое, ровное дыхание. – Что будем смотреть? – нервным голосом интересуется Бора, стараясь не глядеть ни на кого из этих двоих. – Ужасы! – Ты после них полночи не спишь, – фыркает Шиён. – Посмотрим что-нибудь из Марвел. – Я устала от твоих Мстителей. – Лучше, чем твои мультики про троллей! – У них милые песни! – Но ты их воешь вовсе не мило! Они такие забавные, – думает Бора, – рядом с ними непривычно комфортно и хочется на подольше. Желательно навсегда. – Пусть Бора решит, – после перепалки сдаётся Шиён. Она откидывается на диван, упираясь локтем на подлокотник. И Бора… Она остаётся окончательно зажатой их телами посередине. Тепло. – Я бы посмотрела рождественский ромком… – Но Рождество через два месяца? – Ага, Шиён, а мы Хэллоуин празднуем неделю до и после. – Напиваться и праздновать – разные вещи. В ответ Минджи бурчит что-то неразборчивое и тянется за пивом на столике. Его заранее расставила Шиён, вместе с доставленной едой и стоящим на краю стола ноутбуком, с открытым браузером и пустой строчкой поиска. – Какая разница, что нескоро? Мне нравятся эти фильмы. – Ладно, – Шиён легко сдаётся и, пожав плечами, находит первый фильм в списке подходящих и включает. Молчание. Замолкает даже Минджи – кажется, она тихонько заснула, выпив последнюю для себя на сегодня бутылку пива. Бора не осмеливается повернуть голову и посмотреть; во-первых, она увидит Минджи вблизи, а это чревато болезнью сердца, во-вторых – она повернётся к Шиён затылком, тем самым сможет ощутить её дыхание на чувствительной коже. Потому Бора наслаждается пряной тишиной, чувствуя что-то схожее с трансом или медитацией. В квартире приглушён свет, через не зашторенные окна не проникает никакой лунный или звёздный свет, остатки заката вовсе выглядят, как разводы на пыльном стекле. Бора не ощущает себя так, как ощущает при закате. Когда настигает ночь, грудь неприятно точит будто шипами, поселяется беспокойное чувство, растёт, давит на глотку. Боре беспокойно, когда последние лучи заката растворяются в темноте. Но рядом с ними – С мирно посапывающей Минджи, напившейся из-за стресса на испачканном кровью диване, которой двумя часами ранее до истерики боялась, с Минджи, что безудержно мягкая и такая близкая, пусть они знакомы меньше месяца, но близкая и по-чудному своя. И с. Шиён. Какая она – вообще? Кажется, странная. Но не только же, да? Бору к ней тянет на каком-то низменном, животном уровне. – Минджи уснула? – её голос намеренно приглушён, потому звучит намного бархатнее, чем обычно. Боре нравится, как звучит её голос. – М, да, наверное. – И половины от фильма не прошло. Минджи… Всегда такая. Почему-то засыпает на самом интересном, – усмехнувшись, Шиён делает глоток пива. – Может, следует её… А! Чужая блондинистая голова приземляется на плечо. – О-она?.. Легла на меня?.. Скосив взгляд, Бора видит её мирно прикрытые ресницы и миловидно приоткрытые пухлые, блестящие после пива губы. И лёгкий румянец на щеках. Спутанные светлые волосы – они щекочут подбородок. – Ага. Она так часто делает, – безразлично отвечает Шиён. В сторону Боры она бросает один небрежный взгляд, вернувшись к фильму. Казалось, только она в этой квартире хоть мало-мальски заинтересована в глупом рождественском ромкоме. Бора в данную секунду – и все секунды космоса – заинтересована в тяжести головы Минджи на своём маленьком плече. Когда кто-то ложится на тебя, то ты ощущаешь себя едва не самым важным человеком во вселенной, таким важным, ценным, особенным. Но когда на тебя ложится солнечная-ангельская-безумно-красивая Минджи – то страшно не только дышать, страшно подумать негативную мысль и потревожить её сон. У Боры чересчур громко бьётся сердце, и она изо всех сил старается успокоиться, лишь бы её не разбудить. – Я хочу пива, – зачем-то говорит вслух. – А? – рассеяно; Шиён взаправду смотрит фильм, вместо того, чтобы бесцельно страдать от непонятных чувств, ни к чему здравому не приходящих. Бора завидует её сдержанности и хладнокровию. – Пива? Так возьми… А. Минджи. Господи… Бора сказала это не с целью заставить Шиён что-то сделать, но с целью сказать хоть что-то, чтобы убедиться в реальности происходящего и попытаться выйти из какого-то полубредового состояния, вызванного опьяняющим теплом (и телом?). Шиён понимает по-своему. Шиён послушно тянется за неоткрытой бутылкой холодного пива и, повернувшись к Боре корпусом, ловко открывает крышку. Приятный, пенный звук разносится по квартире. – Держи, – она протягивает бутылку. – Мх… Боре требуется извернуться так, чтобы взять бутылку и приложить к губам, оставив тело полностью неподвижным. Сделать это невозможно. Она слишком взволнованная, чтобы достаточно проконтролировать руки и не опустить плечо слишком низко, потревожив спящее сокровище. Бора глядит на Шиён умоляюще и повержено – Шиён глядит на неё раздосадовано и хмуро. Цокнув языком, Шиён шуршит об ткань дивана, и наклоняется вперёд, чтобы ловко приложить горлышко бутылки к приоткрытым в удивлении губам Боры. – Ты чего?.. – шепчет Бора, уставившись на Шиён. – Пей, – фыркает Шиён, пихая бутылку в губы. Боре не остаётся ничего, кроме как выпить жидкость – несколько капель проливаются, пачкая рот. Это странно. Бора чувствует себя – очень горячо. Её щёки пылают. Ей словно некуда деться. Минджи продолжает шумно дышать на плечо, щекоча светлыми волосами. Она нечаянно цапает длинной рукой во сне бедро – Бора вздрагивает, терпит мурашки, и старается проглотить пиво. Шиён, зачарованная фильмом, будто про неё забыла, намереваясь влить в неё всю бутылку. Вспоминает лишь тогда, когда Бора начинает плеваться пивом. – Бля. Прости. Задумалась. – Ты меня будто убить хотела… – кряхтит Бора, вытирая рот. – Всё может быть, – усмехнувшись, она убирает пиво, отодвигает на стол и отодвигается сама – как можно дальше к краю. Парадокс – но жар от тела Шиён Бора чувствует сильнее, чем жар от тела плотно прижатой к ней Минджи. Пиво ударяет в голову. Наверняка самовнушение. Бору начинает жутко напрягать сложившаяся ситуация. Она знакома с этими девушками едва ничего, всё, что она о них знает – это имена и место, где они живут. Но тем не менее… Она сидит с ними двумя в погружённой во мрак комнате, распивает алкоголь и молчаливо сидит, кое-как успевая понять смысл фильма. Одна из них – спит на плече. Громко дышит. Трогает телом. Смущает. Волнует. Другая – даже не переживает, сидит, отодвинувшись подальше, и как-то неприятно, грубо игнорирует, медленно распивая пиво. Бора их не понимает. Боре слишком чуждо. Бору слишком к ним тянет и в голове появляются совсем неправильные желания. И тепло. Как же с ними тепло… – Может, нам следует уложить Минджи в постель? – М? Нет, – голос Шиён намеренно тихий; едва не интимный. – Не нужно. Попытаемся, она начнёт возмущаться. Лучше досмотреть фильм и уйти спать всем месте. – Всем вместе? – говорит Бора прежде, чем подумает о сказанном. – Мне спать с вами? Шиён давится. – Ч-чего? – Аэм… Извини… Я не- – Бора, – усмешка. – Ты что о нас вообще подумала? Мы, по-твоему, кто? Стыд проникает под кожу. Почему Бора ни разу не смогла сказать подобное Минджи, когда она с ней флиртовала, но с Шиён… Пожалуйста… Но Шиён же… Она ехидная и саркастичная. С ней – опасно и неловко. И как-то… Очень щекочуще. Внизу живота. – Никто, – обиженно фыркает она. – Замолчи. Шиён низко, тихо смеётся. – Ладно. Недолгое молчание. – Как фильм закончится, я отпущу тебя домой. – А были другие варианты? – Бора отчего-то начинает защищаться; ёжится; менять тон на сарказм. – Мне казалось… Тебе хотелось чего-то другого. – Мне нет? – Правда? – Да! – Совершенно ничего? – Замолчи, Шиён. – Почему сегодня все меня затыкают… – недовольно шепчет она – но Бора каким-то пятым чувством ощущает в её голосе насмешку. Из-за нешуточного давления с двух сторон, Бора никак не вникнет в фильм. Сплошная разноцветная каша и громкие голоса. Она чувствует, как горит лицо. Ладони – немножко потные. Боже. Она не переживёт этот вечер. Шиён сбоку намеренно шумно вздыхает – Бора неосознанно кидает на неё взгляд, тотчас обжигаясь об её вид. Потому что Шиён горяча. Боги, да. Она признаёт. Шиён очень горяча. Окутана темнотой, растрёпанная и размякшая – у неё блестят в полутьме накрашенные красным губы, а смуглый оттенок её кожи кажется сладким золотом. Бора списывает мысли на опьянение. Пусть она выпила всего бутылку, но делать пьяной странные вещи не так страшно. – Как твой суп? – спрашивает Шиён. Бора глядит, как двигаются её губы, и попадает в тягучий транс. Собственные слова звучат нечётко и будто сонно: – …Что? – Суп, – когда Шиён внезапно пересекается своим хитрым взглядом с опьяневшим взглядом Боры – то Бора судорожно отводит глаза, засмущавшись, едва терпя отвратительно болезненные удары сердца. Бора слышит её усмешку. Звук по телу – как электрический заряд. – Суп?.. – отупело переспрашивает она. – Бора, у тебя всё нормально? – она широко, с издёвкой ухмыляется, делая шумный глоток пива. Нет. Нет! У меня – нихера ничего не в порядке. Я чувствую себя потной, неловкой дурой, и лучше сгореть заживо на этом диване, чем продолжать ощущать мерное дыхание Минджи и чувствовать твой глухой, бархатный смех, проходящий по позвоночнику мурашками. Темнота усиливает ощущение. Бора не может даже расслабиться. От напряжения начинают болеть плечи и лопатки. А в животе… В животе такой ураган, что её либо стошнит – либо заставит сделать какую-то невероятно постыдную, смелую вещь. Когда молчание затягивается, а улыбку Шиён – издевательскую – Бора ощущает, даже не видя, до неё доходит, про какой чёртов суп говорит эта чёртова, невозможная девушка. – М. Суп. Да. Нормально. Цел. – Хорошо, – она даже не скрывает своего смеха. Бору начинает трясти. Она пытается сделать незаметный глубокий вдох, чтобы успокоиться. В этот самый момент Минджи протяжно, по-кошачьи зевает. И приподнимается. И наваливается на Бору сильнее. И вжимается лицом куда-то в сгиб шеи – мазнув тёплым носом по ярёмной вене. Бора клянётся, что её сердце пропустило несколько ударов. В глазах потемнело. Мурашки выступили на руках. Дыхание Минджи обжигает голую кожу шеи. Бора едва не скулит. – А ты нравишься Минджи, слушай… – как наказание – на другое ухо приходит атака, в виде хмельного дыхания Шиён и её до невозможного приятного голоса. Рефлекторно Бора оборачивается, будто за спину подобрался опасный хищник, и сталкивается с Шиён носами. – Блять! – Бора кричит. Шиён, сдерживая смех, поджимает губы и медленно отодвигается. – С тобой явно что-то не так. Сердечный ритм никогда не придёт в норму. – Тебе следует быть тихой, Бора, иначе Минджи проснётся. Никогда. Норма с Шиён – это невозможно. – З-замолчи, – слабенько бурчит она, хочет было свернуться в комочек или спрятать лицо, но Минджи лежит на ней настолько плотно, будто самое толстое зимнее одеяло с мехом. Боре точно так же удушливо жарко. У Минджи вкусно пахнут волосы. Она сопит во сне. Кажется милейшим ангелом – и Боре хочется то смеяться, то ли гневаться, что на противоположной стороне дивана сидит кто-то, как Шиён, сродни тёмному демону. На протяжении следующих минут Шиён молчит. Взаправду слушается, замолкает, держится на расстоянии. Бора нехотя поглядывает на неё через уголок глаза и слишком густо краснеет, даже не понимая, почему. Она спешно подгоняет фильм поскорее завершиться. Чтобы они уложили Минджи спать и разошлись. Но, наверное… Позднее она безумно будет скучать по этому вечеру. Шиён роняет правую руку Боре на бедро. – Ты чего? – удивление получается скрыть. – А? О. Извини, я нечаянно. Бора в её якобы нечаянно ничуточки не верит. Потому что руку Шиён не поднимает. Бора цепляется взглядом за намотанный на смуглую кожу белёсый бинт, под ним прослеживаются тёмно-красные пятна крови. Её мысли ведёт. И ладони тянутся к чужой руке прежде, чем голова поймёт, что происходит. – Болит? – у Боры как-то странно садится голос. Она трогает кончиками пальцев бинт, будто не она парой минут раньше сгорала от адского смущения. Шиён отвечает с заминкой. Её пристальный взгляд ощущается макушкой. – …Нет. Ну… Может немного. – Останется шрам. Указательный легонько скользит вдоль бинта – примерно там, где продолговатый порез. Сверху звучит протяжный вдох. Шиён позволяет касаться раны поверх наложенной повязки. Бора опьянела. Не только алкоголем. От потрясений и громких чувств – разум покидает столь же спешно, как от пива. Предплечье Шиён, даже сквозь несколько слоев бинта, отдаёт прохладой. Бора проводит ладонью ещё раз, будто пытается унять боль заботой. Почему её настолько волнует, что Шиён больно? Они знакомы… Почти не знакомы. Бора о ней ничего не знает. Но смотрит на порез – и чувствует неприятное покалывание в груди. Появляется безумное желание отметить порез губами, поцелуем уняв боль. – Да, шрам… – сглотнув, хрипит Шиён. Бора – наверняка надумано – слышит стук её сердца. – Тебе нравятся шрамы? – К чему такой вопрос? – Просто?.. Мне нравишься ты. Почти говорит Бора. – Мне… Нравятся, да. – Ладно. – Ладно. Бора упирается указательным и средним в основание её ладони. Мягкая, холодная кожа. Хочется взять её за руку. Нет. Она одёргивает себя. Ты что творишь? У неё слишком давно никого не было. Бора мучительно затосковала по ощущению кого-то рядом с собой. Поэтому невыносимо сильно хочет поцеловать Шиён. – Мои руки тебе тоже нравятся? – хрипотца в её голосе сводит с ума. – М, да… – смущённо признается Бора. Шиён шумно втягивает носом воздух. – Выглядят красивыми. – Ты напилась от одной бутылки пива? – Наверное. – Ты безнадёжна. – А сама-то! – обиженно зафыркав, Бора резко отнимает ладонь от ладони Шиён и выпрямляется, показушно закидывая голову, чтобы устремить взгляд на фильм. На экране снежный город и рядом два человека, прижавшись друг к другу лбами. Бору берёт какая-то противная зависть. Для неё снег – всегда каша и холод. Хочется романтики и красоты, а не сурового зимнего холода. – Хэй, ты правда обиделась? – Дай досмотрю фильм. – Обиделась? Бо-ора. Ну чего ты. – Шиён, отцепись, ну… Я без того… Пропустила почти всё. Тем более, мы сейчас разбудим Минджи. – Её не разбудить просто так. Даже займись мы сексом на этом диване, она… – Шиён! – Бора безбожно ярко-алая. – Ты!.. З-замолчи. Всё! Замолчи! Сбоку – как иначе – раздаётся весёлый, тихий смех, и Бора чувствует себя на грани обморока. – Не обижайся, – вновь повторяет она. Бора собирается на неё прикрикнуть. Но Шиён кладёт свою ладонь поверх её ладони, протискивая свои пальцы меж её пальцев, сжимая руку. – Ладно? – самым милым, самым сладким, самым покладистым тоном добавляет Шиён. – Угум… – позорный звук; всё, что смогла произнести Бора. Рождественский ромком заканчивается. Минджи спит на её плече, а Шиён держит её руку. Боре тепло.