Последний фейерверк

      Гулкие, как медные трубы, голоса пробивались сквозь лабиринт потрескавшихся от времени медово-коричневых деревянных строений и сумрачных, пропахших сыростью закоулков. Они сливались в оглушительную какофонию, больно бившую по восприимчивым ушам Ланса.       Звенящие своей самобытностью звуки — визгливый смех, басовитые окрики, переливчатый говор — доносились отовсюду, заставляя его воспаленные, красные, как у кролика, от недосыпа глаза метаться по площади, словно загонщики, выслеживающие нарушителей утреннего спокойствия. Эта лихорадочная спешка окружающих душила его изнутри знакомым с детства клубком непонимания и едкого, как дым, раздражения.       Люди мчались, не замечая мира у себя под ногами: изумрудные травинки, пробивающиеся сквозь щели серых плит, ярко-алую бусину потерянных четок, бирюзовое крылышко стрекозы на луже. Красота и гармония, тонкой паутиной оплетавшая каждый клочок пространства, видна была лишь в мимолетных проблесках — в золотистой пыльце на крыле бабочки, в алмазной капле росы на паутинке — проблесках, которые рассыпались в прах от неосторожного взмаха руки или резкого окрика.       Уже добрый десяток минут Ланс стоял перед дверью мастерской своей неугомонной подруги, пытаясь подавить внутренний разлад от спонтанных утренних подвигов. Ничто не мешало ему отказать Ёимии в очередной «простенькой просьбе», но ее глаза цвета спелого янтаря, теплые и глубокие, неизменно будили в нем совесть — или то, что от нее осталось.       Не так давно он торжественно поклялся ей помогать, сам не ведая, что вписывает свое имя кроваво-красными чернилами в бесконечный список «обязательных дел Ёимии». Окунаясь в омут ее бурной повседневности, он мысленно себя костерил, но покорно плыл по течению, увлекаемый этой ослепительно-рыжей, беззаботной, на первый взгляд, девушкой.       — В следующий раз надо будет обсудить временные рамки моей помощи, — цокнул он от досады языком, прислонившись к теплой, шершавой, цвета выдержанного дуба древесине стены.       — И вознаграждение. Золотом звенящее, большое такое вознаграждение. Эх… А ведь отец не зря говаривал: «Хорошая мысля приходит опосля».       Маленькое чудо, увенчанное блестящей, как новенький пятак, кастрюлей словно короной, пристально разглядывало пасмурного от утренних тягот парня. Навязчивый взгляд крошечных глаз раздражал не до конца очнувшегося ото сна Ланса, но природная вежливость и отвращение к лишним разговорам заставили его изображать безмятежность.       Он и не подозревал, что подергивающийся глаз и яростное, сквозь зубы, пыхтение выдают его с головой.       Легкий ветерок, почуяв неловкость, запустил в воздух отвлекающий маневр — россыпь нежно-розовых, почти белых у сердцевины и переливающихся перламутром лепестков сакуры.       Девочка мгновенно ожила, словно вспыхнула изнутри. Как заводная игрушка, она замотала головой из стороны в сторону, провожая воздушное представление восторженным, ненасытным взглядом своих ярко-голубых, как летнее небо в полдень, омутов. Кастрюля, не поспев за вихрем движений, звонко шлепнулась на бурую землю.       С ее бледно-розовых губ сорвалось умиротворенное:       — Какая красота… — Слегка наклонившись, прижав тоненькие ручки к груди, Лора издала боевой клич, больше похожий на торжествующее кошачье мяуканье, и ловко перехватила пролетающий мимо кораллово-розовый лепесток.       — Ура-а! С-смотрите! Я п-поймала его! Во-от!       Решив поделиться добычей с новым знакомым, она подбежала к нему, осторожно раскрывая ладошку. Пальчики тонкие, как спички, мелко дрожали от утренней прохлады и переполнявших ее чувств.       Парень никогда не видел ничего хрупче. Ее руки были прозрачно-бледными, как старый фарфор, с кожей неестественно белой, почти сияющей в тени, сквозь которую проступала синевато-лиловая, как чернильные разводы, паутина вен. Сама девочка напоминала высушенный на солнце стебель мака, который вот-вот переломится от порыва ветра. Голубые бретельки платьица болтались на острых, как вешалки, плечиках, обнажая побелевший, как старый шрам, след на тонкой шее. Казалось, жизнь покинула это тельце, оставив лишь призрачную, матово-белую оболочку.       Единственное, что пылало в ней неистребимой, дикой жизнью — это глаза. Они горели ослепительно-ярко, как вспышка синего фейерверка в ночной тьме, полные детского любопытства и безудержной радости бытия.       Под изучающим взглядом Ланса Лора смущенно дернула рукой, и лепесток, подхваченный ветерком, пустился в новое путешествие.       — Ой! — Разочарованно всхлипнув, она проводила ускользнувшую розовую добычу взглядом, полным чистой, детской обиды на несправедливый мир. — Ну вот… А я т-так хотела показать его С-сестрёнке…       Серебристая влага, заблестевшая на ресницах малышки, неожиданно кольнула Ланса где-то глубоко внутри. Он в который раз поймал себя на предательской слабости перед женскими слезами.       — Эх. Не горюй так. Вот, смотри, — с напускной важностью фокусника Ланс взмахнул рукой и очень медленно раскрыл ладонь, демонстрируя три нежно-розовых, как утренняя заря, лепестка. — Та-да! Держи, малютка. Только крепче держи, ладно? Они хрупкие, как твои запястья.       Не веря своему счастью, девочка с благоговением приняла дар. Ее глаза, широко распахнутые, сияли такой ослепительной, лазурной безграничной благодарностью, что, казалось, излучают свет.       — Вы не т-такой уж в-вредный, как г-говорила С-сестрёнка! — Ее тонкие пальцы судорожно сжали лепестки, дрожа от напряжения, обескровливаясь до молочной белизны. — Спасибо В-вам!       — А «Сестрёнка», случаем, не говорила про меня ещё что-нибудь? — подался он вперед с наигранным интересом, прищурив свои карие глаза. — Ну, скажем, что я неотразимый или надежный оплот?       — Она говорила, — озираясь по сторонам, Лора прошептала еле слышно: — Что Вы дурачок… Т-только ш-ш-ш.       — Эвона как, — пыхтение вырвалось у парня само собой. — Понятненько…       Дверь мастерской распахнулась с грохотом. Ланс вздрогнул и отпрыгнул от стены, как ошпаренный.       На пороге стояла Ёимия, сияющая какой-то лихорадочной решимостью. Упершись руками в бока, она уверенной походкой подошла к малышке и нежно ущипнула ее за розовый носик.       — Попалась, кусачая! — Бережно погладив нос Лоры, девушка повернулась к Лансу, озаряя все вокруг своей солнечной улыбкой. — Готовься, Ланс! Сегодня мы исполним три заветных желания этой принцессы!       — Что, прости? — Глаза парня округлились до невероятных размеров, когда он разглядел стальную решимость в ее изумрудных глазах. — Может, мне послышалось? Три… чего?       — Мы исполним три… — она запнулась на полуслове, потом понимающе хмыкнула. — А-а! Риторический вопрос, да? Отлично!       Ланс почувствовал себя преданным самым подлым образом. Ёимиина страсть устраивать детям «праздники трех желаний» звучала благородно, пока главным исполнителем не назначался угрюмый Ланс. Дети обожали «Сестрёнку», а он на ее фоне выглядел как мрачное, серое пятно на жизнерадостной, пестрой картине.       После долгой немой дуэли взглядов, где Ёимия сражалась лучами своего солнечного упрямства, а Ланс — тучками скепсиса, парень признал поражение, хватаясь за многострадальную переносицу.       — Ладно, — вздохнул он, опускаясь на корточки перед сияющей Лорой и выдавливая натянутую улыбку. — Ну, принцесса? Чего душа пожелает? Песочный замок до бирюзовых небес? Или мороженое розово-кремовое размером с дом? Не робей, «дядя» Ланс и «тетя» Ёимия сегодня — твои волшебники!

      Первое желание — «Сказочный вид»

      Каждый мускул в его теле горел огнем, ногти впивались в холодный, серый камень, а сердце колотилось где-то в горле, готовое вырваться наружу.       Ланс, пыхтя как загнанный конь, метр за мучительным метром продвигался вверх по отвесной стене невысокой, но коварной горы. Неразвитые мышцы стонали под непосильной ношей, а страх высоты сжимал горло ледяной рукой.       Свист ветра заглушал восторженные вскрики Лоры, вцепившейся в него всеми своими четырьмя конечностями, как клещ. Несмотря на хрупкость, маленькая авантюристка демонстрировала феноменальную хватку. Ее цепкие объятия душили шею, впивались в плечи и сковывали таз, добавляя к физической боли мучительный дискомфорт.       Первым желанием Лоры было взобраться на гору, чтобы почувствовать адреналин, как ее любимые сказочные герои, и увидеть мир с высоты.       Ланс, не разделявший этого «недетского» порыва, пытался втолковать Ёимии очевидное: карабкаться по скалам с ребенком на спине — чистой воды безумие. Но девушка, загоревшись идеей как ярко-алый пионерский костер, просто отмахнулась от его доводов, как от назойливой мошкары. Холодный, трезвый расчет Ланса был не в чести у этого огненно-рыжего урагана в юбке. Пришлось стиснуть зубы и покориться судьбе, отложив «разбор полетов» на потом.       Пейзаж, расстилавшийся все ниже под ногами, одновременно манил и ужасал своей красочной громадой.       Деревянные домики внизу уподобились пестрым игрушкам. Крыши сверкали темной черепицей и серебристым железом. Люди с высоты казались букашками. Каждый камень под ногой, каждый порыв ветра, раскачивавший их, как флюгер, рождал в мозгу Ланса живописные картины стремительного падения в изумрудную бездну. Лишь дополнительный, хоть и нежеланный, груз в виде Лоры не давал сорваться с узкой тропки страха.       Девочка оказалась достойной подражательницей Ёимии — ее восторг перед опасностью, леденящей душу Ланса, был абсолютно искренним и заразительным, сияющим в ее голубых глазах.       Нервы парня, натянутые как струны арфы, не выдержали.       — Эй! «тетя» Ёимия! — его глаза, раскаленные докрасна, как угли, впились в девушку, которая безмятежно висела рядом, с любопытством разглядывая окрестности. — До какой же запредельной высоты нам нужно забраться, чтобы в твою светлую голову проникло: это безумие?! Опасно! Понимаешь?       Ёимия будто не слышала. Из ее полуоткрытых розовых губ лился веселый, знакомый мотивчик. Глухое пыхтение перемежалось с обрывками слов, которые ветер тут же уносил вдаль. Она старательно изображала свою обычную беззаботную дурочку. Но взгляд ее, обычно яркий, как само солнце, был странно притушен, затянут свинцовой дымкой. Он устремлялся куда-то далеко-далеко, за пределы лазурной небесной глади, туда, где не могли настигнуть мрачные, как грозовые тучи, мысли. Все утро она была не в себе, борясь с непривычным чувством серой пустоты и синей тоски. Она знала причину, но от этого не становилось легче.       Одинокая прозрачная слеза скатилась по щеке, оставив соленый след на губах. Вместе с ней угасло желание петь, а следом пропало и стремление карабкаться выше.       — Несправедливо… — прошептала она так тихо, что слова потонули в ветре.       — Что?! — Ланс не разглядел отчаяния на ее лице, не заметил слез — сильный порыв ветра яростно тряхнул его, заставив вцепиться в скалу мертвенно-белыми пальцами. — Ладно! Меньше слов! Выше! Быстрее! Только бы это кончилось!       Девушка резко встряхнулась, смахнула предательскую слезинку и одарила Ланса своей ослепительной, золотой, прежней улыбкой.       — Ха! Лора, смотри же! — воскликнула она, протягивая руку, как указку, в сияющую даль. — Какая красота-то открылась!       Повинуясь зову, Лора, вся дрожа от переполнявшего ее восторга, рванулась в сторону жеста, едва не стащив Ланса с уступа. Парень издал сдавленный стон.       — Д-да! — ее голос, звонкий и полный вселенского счастья, неожиданно остудил багровый жар раздражения в Лансе. — Э-это с-самое… самое п-прекрасное, что я в-видела! Ланс, п-посмотрите же! Пожалуйста!       Подавленно вздохнув, Ланс нехотя оторвал взгляд от серой, безжизненной скалы и поднял глаза.       И мир перевернулся, залитый красками.       Сперва дыхание перехватило от страха, пальцы впились в камень до фарфоровой белизны костяшек. Но через мгновение страх отступил, уступив место золотому изумлению. Отсюда, с высоты птичьего полета, родной городок предстал ожившей иллюстрацией из старой доброй сказки, написанной акварелью. Домики, уютно жавшиеся друг к другу, казались аккуратно расставленными игрушками в теплых оттенках охры и умбры. Узкие улочки вились причудливыми серыми лентами. Поля и луга расстилались гигантским лоскутным одеялом — изумрудные квадраты пастбищ, золотисто-желтые прямоугольники полей, бархатисто-зеленые островки лесов, прошитые серебристыми нитями ручьев.       Где-то там, в этом игрушечном царстве, шла своя жизнь — спешили, встречались, спорили люди, такие далекие и маленькие с этой высоты, пестрые точки на охристой земле. Мягкий, медовый солнечный свет, пробиваясь сквозь пушистые, ватно-белые ватаги облаков, рассыпался тысячами ртутных бликов на глади далекого сапфирового озера, превращая его в волшебное, сверкающее зеркало. Шум городской жизни, такой гулкий внизу, отсюда долетал лишь смутным, убаюкивающим гулом, на мгновение заглушая настойчивый свист ветра.       Напряжение, сковывавшее тело Ланса, стало таять, как утренний туман. Мышцы перестали ныть так остро. И сама эта безумная затея вдруг показалась не такой уж бессмысленной. Воздух был чист и прозрачен, как хрусталь, наполнен запахом сосны.       Впервые за это утро на его лице появилась не натянутая, а искренняя, легкая улыбка, озаряя его обычно хмурые черты.       — Да… — выдохнул он, очарованный открывшейся многоцветной панорамой. — Это и вправду… волшебно. Как картина из сна. — Окрыленный неожиданным умиротворением, он неосторожно повернулся к Лоре: — Ну что, капризуля, впечатлило? Ладно, признаю, вид — настоящий фейерверк красок! Так какое у нас следующее желание? Только, чур, не про слайма! Особенно какого-нибудь ядовито-зеленого! Ха-ха… ха…       Его улыбка и хорошее настроение испарились в одно мгновение, когда на личике девочки расцвела восторженная, всепоглощающая радость. Ее глаза засияли с новой, неоновой силой.       — С-слайм! — выдохнула она, захлебываясь от предвкушения, и в ее голубых глазах вспыхнули все оттенки синего, какие только могли существовать.       — Да… — Ланс закрыл глаза, чувствуя, как земля уходит из-под ног, даже здесь, на вершине. Его мир внезапно окрасился в кислотно-зеленый. — Будь я проклят…