Хозяин леса

Первая атака случилась, когда мне было тринадцать. Кажется, тогда с того случая прошло около полугода. Я занимался с врачами и пил таблетки всякий раз, как звенькал будильник на мамином телефоне. Не понимал, правда, зачем. Чувства, что всё безвозвратно потеряно, ещё не было. Шрамы на теле зажили, лишь на руке зиял алый, выпуклый укус, который всякий раз был спрятан под напульсником. В школе о нем всё равно спрашивали и просили показать. Конечно же, я опускал напульсник. Пока ребята рассматривали шрам, стыдливо добавлял, однако, что это собака укусила. Все знали правду, все телек смотрели. Но я надеялся, что рано или поздно это забудется, а моя настойчивая ложь останется. Может, другие действительно забыли бы об этом. А я был обречён помнить. Всё началось со столовой, а точнее — со старшеклассника в сером свитере. Я тогда не знал значение слова «триггер», но уже словил его. Парень едва ли напоминал его, но стоило ему неудачно сесть, повернувшись боком, а волосам упасть на глаза, как меня передернуло. Внутри всё похолодело, будто бы кто-то открыл в меня форточку и впустил февраль. Он посмеялся над чьей-то шуткой: наверное, доброй, безобидной. А я видел, будто в замедленной съёмке, как его губы растягиваются, приоткрываются, обнажая зубы, как он запрокидывает голову и предается веселью. И всё вокруг как будто затихло. Я не слышал, как переговариваются за столом мои одноклассники, не слышал ни единого голоса. Будто бы кто-то выкрутил звук до минимума. А дальше справилось моё воображение. Мне вдруг показалось, что все, вся эта молчаливая свора детей, смотрит на меня. Но старшеклассник продолжал содрогаться в беззвучном смехе. Пока не повернулся ко мне лицом. И у него было его лицо. Помню, что, прежде чем убежать, я перевернул стол. Много посуды разбил — маме пришлось компенсировать ущерб. После этого произошло много всего неприятного. Такие вот глюки повторялись с некоторой периодичностью, а вместе с ними увеличивалась доза таблеток, количество терапии и моя уверенность в том, что я болен. Почти что смертельно болен. Но прекратилось это так же незаметно, как и началось: процесс лечения прошёл как-то мимо, оставив лишь клеймо в виде четырёх заветных букв. Эти буквы открывали множество других страшных дверей, но зато дверь в мир с галлюцинациями была закрыта на ключ. Хотелось в это верить, и я поддавался этой наивной надежде. «Вера, — говорила мама, — это последнее, что у нас осталось». Сложно было не согласиться. Я верил ей, врачам, полицейским, да кому угодно, кто обещал какую-никакую, но безопасность. Надо же было так обосраться. Домой я вернулся уже под сумерки. Мама шумела на кухне и, услышав возню в прихожей, крикнула: — Дэми, привет! Нет. В таком виде ей показываться нельзя. Увижу её, — и снова разрыдаюсь. Не хотелось добивать её. У мамы наверняка тоже можно было найти какую-нибудь травму, потому что жить с больным сыном — тот ещё… кошмар. Она только сейчас, убедившись, что я перерос острую нужду в ней, стала позволять себе жить ради себя. Поэтому остатки сил я потратил на то, чтобы как можно более буднично ответить ей: — Я в душ, мам. До ванной я доковылял, пусть нога уже и не болела. Дрожь-то никуда не делась. Я сбросил рюкзак, закинул в корзину с грязным бельём вещи и дал себе время покиснуть в ванне. Я вонял этим гребаным лесом. Битый час натирал себя мочалкой и маминым фиалковым гелем, а потом столько же выдирал из волос ветки и листья. Рутинное дело принесло относительное облегчение. Тело, которое краснеет от горячей воды, не может быть ненастоящим. Я в себе. Я не открывал эту дверь, лишь посмотрел в щелку. Ничего не было вообще. Глюкануло на нервах. Это Закари во всем виноват, нечего было брать меня на «слабо». Да и посрался он со мной. Некрасиво. Конечно, после такого глюкануло. Ещё и в лесу. Просто переклинило, как комп, на который случайно попал вирус. Пофигу. Я всегда ставил самые надёжные антивирусы. Пофигу, да. Только бы не вонять лесом. Только бы не вспоминать гребаного Розенберга и его свитер. Не было никакого свитера. Он сдох за шесть лет. Сдох где-нибудь в канаве. Разложился на атомы. Прежде чем показаться маме, я извлёк плёнку и закинул её в ящик со стикером в виде восклицательного знака. Нужно будет отнести на проявку. Обязательно. Получить негативы, завершить пост-обработку и подавиться этими снимками. И всё. Больше никогда… — Вот теперь точно привет, — я выдавил из себя улыбку, входя в кухню и целуя маму в щеку. Она что-то внимательно читала в телефоне, поэтому не обратила особого внимания на мой помятый вид. — Как дела? Мама сделала глоток чая. Она пила исключительно зелёный, осуждая меня за частое распитие чёрного. Ну потому, что папа любит и присылает чёрный чай среди прочих подарков. Лучше уж пусть так. Узнай она о распитии мною энергетических напитков, дала бы по шапке и согласилась бы на ассам. — Да нормально. Накладывай себе, я рагу сделала. Живот скрутило от одной лишь мысли о еде. И неважно, что она приготовила моё любимое блюдо. — Ага. Попозже. — Ну а что ты ел вообще сегодня? — она улыбнулась телефону, но тут же нахмурилась — получив вместо моего ответа молчание. Уставилась на меня исподлобья и выгнула бровь. — Ну боже мой. Опять повздорили? Что ты такой помятый? А это что за царапина? Мягкая, пахнущая кремом ладонь опустилась мне на щеку. Стало жечь. Видимо, реально царапину схапал. В ванной я её не заметил. — Ну чуток. — Я тут же добавил: — Ты не переживай! Мы поели. Перед тем, как поругаться. Врать я ненавидел, но с мамой часто приходилось. Если бы она узнала, чем я занимался весь день и к чему это привело, точно сошла бы с ума. Нет, как-нибудь без этого придётся. — А я так радовалась, что вы ругаться перестали. Может, я позвоню Эльде? Сколько можно тебя колошматить? — Да мы не можем не ругаться. Не надо никому звонить, мне же не десять. — У Закари какие-то бандитские наклонности, — хмыкнула мама и сделала ещё один глоток чая. — Я спрошу Эльду, куда они смотрят. С предками Закари у мамы были неплохие отношения: что отец, что мать были её частыми клиентами. А когда у нас был дуэлянтский период, она часто звонила им, и они втроём думали, как решить этот вопрос. Не решили. И не решили бы никогда. — Ну перестань, — закатил глаза я. — Закари нормальный пацан. — Это я знаю. — Не клеится у нас общение. Вообще. И это не только его вина. Я ничем не лучше. — Я просто хочу, чтобы ты знал: в нормальном взрослом общении нет места дракам. Глаза я закатил ещё раз. — И не надо вот этого вот… — обиделась мама, скопировав мой жест. — Ну прости. Просто это даже не драки. Тягаем друг друга слегка, вот и всё. Мама от меня отмахнулась, но продолжила причитать: — Странные вы, оба. Всё детство вместе, а потом… Ну как это вообще? Вы друг друга должны поддерживать, защищать, а не… Странно это, в общем. Конечно, я мог бы с ней согласиться. Потому что ничего неправильного мама не сказала. Но она видела ситуацию по-своему. Для неё мы были друзьями детства, неразлучными и незаменимыми друг для друга. Как и любой матери, ей хотелось, чтобы у меня появилась хорошая семья, красавица-жена, а где-то там, на горизонте, маячил бессменный сайдкик. А я видел только гнетущее, одинокое существование. Искать девушку? Нет уж, всякое романтическое взаимодействие казалось мне нелепым до смеху. Заводить детей? А это уже прерогатива здоровых людей. Робин для обремененного жизнью Бэтмена? Уж точно не в лице Закари. А судя по тому, что я общался только с ним и умел вести только такую вот, «странную», коммуникацию, дружба мне вообще не светила никакая. Аксиомой во мне сидела мысль: либо строить общение на взаимной агрессии «любя», либо — на жалости и самолюбовании. Нет уж, спасибо, второго точно не надо. А оно начиналось даже у циников и отбитых пофигистов, с которыми я пытался дружить по интернету. — Забей, мам, — из меня полезла попытка замять разговор. — Нам друг с другом комфортно. Получилось: — Как скажешь, солнце. Главное, что ты так считаешь. Через силу и под пристальным маминым взглядом я всё же поел. Не мог иначе. Ещё и с мамой поругаться куда ни шло. Мы разошлись по своим углам, и я почти сразу вырубился. По счастью, проспал до самого утра безо снов. Весь следующий день я старался заполнить чем угодно, лишь бы не оставаться наедине с собою, с навязчивыми мыслями. Внезапно для себя я сделал зарядку, отвёз плёнку на проявку, погулял по городу. Незначительные события, разговоры, лица мелькали, как в испорченном, к тому же ускоренном диафильме. Я не мог собрать воедино всё, что делал. Уже вдоволь нагулявшись, я обыскал каждый карман рюкзака, потому что что-то внутри подсказывало, что плёнку я потерял ещё в автобусе или вообще забыл дома. Только лишь найденная в куртке смятая квитанция напомнила, что плёнка уже в фотостудии, в лаборатории. Заставлял эти мысли истлевать вместе с сигаретами. А фитиль тлел и тлел, но я продолжал обвинять себя в нелепости, пока с детской площадки меня не погнали недовольные матери. Дома было нечего делать, только разве что играть. И Закари как раз был в сети. Я закутался в плед, сделал глоток сладкой газировки и позвонил ему. — Даров, — послышалось после краткого гудка. — Игнорщик. Я крутался на стуле и запутался в проводах наушников. Первым, что услышал от меня Закари, было чертыхание. Вернувшись в нормальное положение, я пробурчал: — В смысле? — Пишу тебе со вчерашнего дня. Куда делся? — В посёлок ездил, — выпалил я. Ещё не успел до конца произнести слово «ездил», а Закари уже усмехнулся. — Ой, да пошёл ты. — Классно стелешь. А ещё что делал? Планету спасал? Я молча включил игру и максимально агрессивную музыку на фон, пока Закари продолжал стебаться. Пофигу. Пусть сколько угодно гнёт свою тупую линию. И без него тошно. — Дэм, чего ты молчишь? — Ничего. — Ты обиделся, что ли? — Нет. Следующие три раунда диалога, как такового, у нас не было. Кратко, по делу мы докладывали друг другу игровые моменты. — Ну серьёзно, ты обиделся, — произнёс Закари во время четвёртой катки. Мы проигрывали всухую. Обсуждать с ним что-либо, что не касалось его кривых рук, я не собирался. — Не до этого сейчас. Ты можешь нормально хилять, а? Придурок. — Воу, а ну притомози, — возразил Закари, но действительно оказал мне необходимую помощь. ХП, стремительно падающее до нуля, стало медленно заполняться. — В чем дело? — Ни в чем. Ты можешь просто поиграть со мной? Без задушевных бесед. — Ты не в себе, братан. Орёшь на меня, а потом такой «всё ок». Закари выбыл из игры, позорно сдохнув из-за собственной заминки. Вытащить катку не смог ни я, ни последний выживший тиммейт — нас положили в секунду. Я вскипел. Обычно мне было всё равно, когда мы проигрывали. Но я был до того зол, что готов был сорваться на нем за любую провиность. — Я на тебя ещё не орал. Но сейчас — буду. Какого хуя ты делаешь? Вся тима полегла. Нахуя ты вообще взял хиллера? — Ну да, ты ж у нас один, на своих крепких плечах, тащил. — Пришлось, с таким-то уебаном в тиме, как ты. — Всё, маты больше не для тупых? Или это ты в край отупел? — Пошёл нахуй, понял, Закари? — проорал я в микрофон. Он попытался перекричать меня, но я ещё сильнее повысил голос: — Да закрой ты свое ебало хотя бы на секунду. Заткнись. Надоел, блядь, в край. С тобой невозможно адекватно разговаривать, ясно тебе? На тебя надо орать или пиздить, чтоб ты хотя бы на минуту притворился нормальным человеком. Так что завались и не трогай меня. Я был в твоём ебаном посёлке и, спасибо огромное, меня ебнул триггер. И вместо того, чтобы, сука, хотя бы на секунду включить ебучую эмпатию, ты ведёшь себя, как мудак. Иди ты ко всем чертям, Закари, видеть тебя не хочу. Я вырубил его — не в прямом смысле, к сожалению. Во мьюте Закари всегда был вежливым, учтивым и приятным человеком. Ну просто идеальный друг. Он, тем не менее, нашёл другой путь: стал писать мне сообщения, которые я читал лишь краем глаза. wasted: да че началось wasted: че я сделал wasted: ты реально в посёлок поперся? с кем? wasted: бля да погври со мной wasted: поговори* Дожидаясь лобби, я застучал пальцами по клавиатуре. DAMNian: Отъебись, ради бога. wasted: дэм бля wasted: ну прости я подумал ты прикалываешьс wasted: бля клава тупая wasted: прикалываешься* DAMNian: Я играю. Не мешай. И я действительно играл, хороня свои мысли, эмоции в гипертрофированной ярости боевого танка. Молча, с тяжёлым сердцем, я уговаривал себя забыть обо всем, стать этим танком в сверкающих доспехах и думать лишь о тиммейтах.