Хозяин леса

Тело беспощадно отвечало болью на любое движение. Не стоило спать скрюченным в кресле. Нон-стопом играющая всю ночь музыка звенела в ушах. Чувство помятости поставило точку в моих потугах занять себя чем-нибудь. Я планировал проваляться в кровати до следующей ниточки, приведущей к сновиденьям. Пока я маялся в ванной, телефон звякнул в кармане штанов. Проверил — некая бижутерия и фенечки на заказ присала мне сообщение. Гребаные спамеры. Но настроение было до того засрано, что я готов был сорвать гнев даже на ни в чем не виноватом спамере, который даже вряд ли ответит. Я открыл диалоговое окошко. Бижутерия и фенечки на заказ: Твоё? К сообщению была приложена фотография моего амулета на чужой ладони. Отцовский подарок, серебряный «ом», который я не снимал лет с пятнадцати. Я машинально ощупал шею — вот идиот. Видимо, обронил, пока предавался истерике в лесу. Это сообщение меня удивило. Неужели какая-то поселковая девочка? Нет, вряд ли, откуда ей знать, что амулет мой? В городе мало индусов, что ли? Я спешно просмотрел страницу. Меня встретило разнообразие ассортимента, около двухста фотографий и отзывов. А последней была фотография русого мальчишки лет четырнадцати в нелепой мужской дублёнке, явно размеров на пять ему большой. Паренёк смотрел в камеру исподлобья, явно не желая фотографироваться. В этом взгляде я узнал Мейсона. Дэмиан: Офигеть. Да, это мой! Спасибо большое. Бижутерия: Окей. Подходи завтра к школе. В три. Дэмиан: Спасибо, Мейсон. Бижутерия: Не теряй больше. Несмотря на удивление и смущение, я весь аж заулыбался — через зеркало видел свою отупевшую физиономию. Как он меня нашёл? Ни в одной соцсети я не был записан своим полным именем. Я искал в этом какую-то магию, пока не заметил, что с «бижутерией» у нас уйма общих друзей. Видимо, творчество Мейсона пользовалось неплохим спросом: я даже нашёл у него отзывы своих одноклассниц. Телефон снова звякнул, и я обрадовался ещё сильнее. Это фотографии пришли. Двадцать четыре долгожданных кадра. Первым я увидел недовольного Закари. Это был единственный портрет на этой плёнке. Далее шли поселковые пейзажи, ещё более мрачные в дымчато-коричневом виденье портры. Спина у меня покрылась мурашками, но я заставил себя осмотреть работы исключительно с технической точки зрения. Пасмурная погода и плохое освещение нагнали стайками зерно, которое рассеивалось лишь при приближении фотографий. Ничего, рассуждал я, можно будет поправить в пост-обработке, главное, что горизонт нигде не завалил. С десяток фотографий я сразу забраковал, но в целом был доволен своей работой. Пока не долистался до последней фотографии. Выкрученная экспозиция проявила силуэт, на котором сияли глаза. Дрожащими пальцами я увеличил фотографию. Сомнений не было: я сфотографировал его. Свой гребаный глюк. Сфотографировал то, что нарисовало больное воображение. «Они бы кого угодно напугали», — как ледяная вода огорошило меня, стоило разуму припомнить эти заветные слова. Ноги затряслись, и я медленно опустился на пол. Я не знал, что мне делать. Накатывала очередная волна паники. Ведь если я сфотографировал это существо, то и он был настоящим, верно? Но он не мог быть там. Не мог… Я переслал фотографию Мейсону. Он прочитал моё сообщение почти сразу же. Но долго печатал, пока наконец не выдал: Бижутерия: И какого ответа ты от меня ждёшь? Я выдохнул. Он его не видит. Значит, я окончательно сошёл с ума, но лучше уж так. Закусив до боли губу, я напечатал: Дэмиан: Да нет, забей. Но наша переписка вдруг зашла вообще не в то русло, в которое мне бы хотелось. Бижутерия: Просто удали его. Дэмиан: Его? Дэмиан: Ты его тоже видишь? Бижутерия: Что вижу? Я хмыкнул. Зачем он играет со мной? Дэмиан: Ясно. Хреновый прикол. Бижутерия: Согласен. Бижутерия: Серьёзно, не бери в голову. Набрав в лёгкие побольше воздуха, я медленно, задерживаясь на каждой букве, написал то единственное, что беспокоило меня: Дэмиан: Мужчина в свитере — настоящий? И Мейсон дал мне ответ. Бижутерия: Ты же слышал про химзавод? Это влияет на людей и природу. Глючит многих до сих пор. Дэмиан: Но ты же тоже их видишь. Бижутерия: Я живу тут с рождения. Конечно, вижу. Нет. Так не бывает. Не могут два человека видеть одинаковые галлюцинации, только разве если пережили одинаковый опыт. Но это было не про нас с ним. Дэмиан: Я его сфотографировал. Дэмиан: Это нифига не глюк. Дэмиан: Ты видел мужчину в свитере? Бижутерия: Какого мужчину? Которого ты выдумал? Дэмиан: Ты его видел. Бижутерия: Заебал. Дэмиан: Ты его видел. Он его видел. Он его знает. Он настоящий. Он знает, где я. Он нашёл меня. Бижутерия: Отъебись от меня. Дэмиан: Он давно приехал сюда? Где он живёт? Мысленно я уже собирал вещи и умолял маму купить билеты до самого далёкого города отсюда. Бижутерия: Его, блядь, не существует. Дэмиан: Прекрати пиздеть и покрывать этого ублюдка. Он охотится за мной. Бижутерия: Психованый. Дэмиан: Можешь оставить амулет себе. Я не знал, что мне делать. Всё, абсолютно всё, пошло прахом. Я просидел под одеялом, даже не заметив, как летит время, пока мигрень не ударила в голову. Тут уже пришлось через силу вставать, приоткрывать окна, искать таблетки. Мигрень, конечно, и не думала оставлять меня, лишь усиливалась с каждым лишним движением, даже если движение заключалось исключительно в моргании. Я не мог даже сказать, сколько времени было, когда меня начало изрядно рубить. Телефон так и остался в ванной, изредка тревожно позвенькивая. Пахло цветами, яблоками, мёдом… Осенью с её дикой, почти языческой магией. Осенью с её верной спутницей — гниющей смертью. Подгнившие яблоки, собранные явно прямо с земли, отдавали последние соки, булькая и всплывая лунами в котле. Я огляделся. Снова эта комната и тёплый очаг. Варево пузырилось и переливалось жёлтым и оранжевым. Старик сидел в кресле и мерно покачивался. Он дремал, его тощее тело приподнималось с каждым вздохом и опускалось на выдохе. Ему снилось что-то, понял я, наблюдая, как он хмурит седые брови и поджимает губы. Какая-то болезненная нежность к нему захлестнула меня. Будто бы за кадром, чей-то голос подсказал: он скоро умрёт, он уже при смерти. Ему снится смерть, гнетущее ожидание зимы. Он сам, как осень, сбрасывает последние листья, иссушенные солнцем, молодостью. Варево продолжало булькать, истончая сладко-гнилостный аромат падалицы. Я сел на пол рядом со стариком, положил голову на его костлявые колени и тихо заплакал. — Почему ты плачешь, Дэмиан? — спросил он, так и не открывая глаз. — Он нашёл меня. И тут даже ты не поможешь, — сквозь всхлипы зашептал я. Старец погладил меня по голове, улыбнулся как-то грустно. Его глаза приоткрылись. Влажные, серые… В них уже поселилась зима. — Но я ведь смог защитить тебя, — успокоивающе шелестел его голос. — Пока я живой, я буду охранять тебя. — Он был в том лесу… — Нет. Он очень далеко. — Честно? Он взял меня за руку и обнажил кровоточащий укус. Но я не чувствовал боли. Лишь кровь бежала по запястью, растекаясь кляксами по доскам и подолу старческого одеяния. — Это напомнило ему о тебе. Но его там не было, — заверил старик. Он накрыл укус ладонью, отвёл её и на его месте оказался лишь знакомый мне шрам. Затянувшийся, бледный. Если уж он такой волшебник, то точно говорит правду. Я утер слезы тыльной стороной ладони и вымученно улыбнулся. — Ты успокоил меня. Дед сжал мою руку в своей, снова прикрывая глаза. Его тянуло в дрему. Да и я успокаивался под его покачивания — туда-сюда. Лёгкие, как в поезде. Я сжал морщинистую руку в ответ. Пальцы прошлись по впалостям его кожи, натыкаясь на крупные, выпуклые шрамы. Осмотрев его руку, я понял, что вся она покрыта такими шрамами. Их не стёрла даже глубокая старость. — Ты умрёшь потому, что защищаешь меня? — мой детский голос слышался, как из вакуума. — Конечно, нет. — Но тогда почему? Он открыл, даже выпучил глаза и я растворился в их бесцветной глубине, теряя сознание. Пришёл в себя я в незнакомой ванной: старой, грязной, с заплесневелой плиткой. Тусклая лампочка, вставленная в оголенный провод, потрескивала. Передо мной было запыленное зеркало и раковина, испачканная в крови и чем-то чёрном, зловонном. В ней же валялся кухонный ножик со сломанной, перемотанной рукояткой. Лезвие подржавело на самых концах. Так мне показалось сначала. Приглядевшись, я понял: это кровь запеклась. Упала капля из крана, заставив вздрогнуть. Я отвёл в сторону старую, покрытую грибком занавеску. Первое, что я увидел — блистеры с таблетками. Множество блистеров. Наверное, столько я видел только в аптеках. В них, как среди взбитой пены, сидел мальчик, не поднимавший лица. Я видел лишь его русую макушку и истерзанное тело: руки, плечи, колени — он весь был в порезах. Там, где не находилось их, непременно были гематомы. — Эй, — позвал я. Хотелось коснуться его, отряхнуть, но к чему притронуться? Казалось, что на нем нет живого места. — Не трогай меня. Я узнал этот голос. Этот голос успокаивал меня там, в лесу. Бойкий, спокойный, сейчас он был до ужаса усталым, и слова, произнесенные им, не звучали, как приказ. Так звучали робкие просьбы смертельно больных. Просьбы, которые вполне могли стать последними. — Мейсон? Он медленно поднял голову, посмотрел на меня равнодушно. Волосы у лица сбились, слиплись в крови. Левый глаз едва ли открывался, ржавые разводы, как в технике пальчиковой акварели, прятали очертания рта и нижней части лица. Ржавчина шла у него носом. Но я же знал, что это никакая не ржавчина. — Ещё один раз, — с улыбкой сказал Мейсон. Я проснулся, задохнувшись. Трясло, как под ледяным ливнем. Что-то внутри меня натянулось до предела. И вдруг отчаянно надорвалось. Чем я руководствовался, когда летел к школе — сказать трудно. Наверное, тем же бессознательным, чем руководствовался тогда, в лесу. Что-то извне кричало мне, чтобы я нашёл его, чтобы предупредил об опасности. Едва ли мне когда-то снились настолько объёмные вещие сны. Я мог предугадать, какое печенье принесёт мама вечером, потому что оно приснилось мне поутру. Мог заранее увидеть и почувствовать приближение незапланированной контрольной. Мог проснуться и уже знать, что в школе я буду один, — а в телефоне лишь через несколько минут появлялось сообщение от приболевшего Закари, говорящего то же самое. Я знал, чувствовал каждой своей клеткой, что Мейсон в опасности и каким-то безумным инстинктом меня повело к нему. У школы я стоял почти ровно в три. Школьники резво проносились мимо — кто к автобусу, кто в сторону города, — но только Мейсона не было видно. Я уж было занервничал, но стоило двору опустеть, как он, бойко задрав голову, вышел из школы один. От его ушей болтались провода и стоило ему заметить меня и подойти ближе, как я услышал из его наушников громкий рок. — Ты всё-таки пришёл, — спокойно произнёс Мейсон, вынимая лишь один наушник, из которого надрывно орал солист. Мейсон медленно стянул с плеча рюкзак и вытащил из его кармана мой «ом». Протянул его мне. Будто бы знал, что я приду. Я спешно напялил амулет поверх куртки. — Спасибо. И прости за вчерашнее, — я не знал, как удержать его и говорил всё, что лезло в мою ещё не до конца проснувшуюся голову. — Я тебе насолил, ещё и доставать начал. — Не, всё нормально. Я уже забыл, — Мейсон натянуто улыбнулся и подхватил наушник пальцами. — Ладно, я домой. Давай. — А можно проводить тебя? — Боже, что я ляпнул? Мейсон расхохотался, раскрутив провод на пальце. — Не боишься? — Нет, не боюсь, — стоило этим словам вылететь из моего рта, как я сжал кулак с такой силой, что ногти впились в ладонь до покраснения. Вот идиот. На что я подписался? — Ладно, пошли. Куда пошли?! В посёлок? Задавая себе эти вопросы из раза в раз по кругу, я медленно плелся рядом с ним. Музыка лилась, заполняя неловкую тишину, нависшую над нами. Играла одна и та же песня. — Что слушаешь? — спросил я, боясь даже поднять на него взгляд. Буравил его посеревшие от времени кроссовки, стертые на коленях джинсы с небольшими порванками, сделанными явно не специально. Мейсон равнодушно хмыкнул: — Papa Roach. — Круто. Никогда не слышал. — Ничего страшного. Мы ещё помолчали, и я всё ждал, когда у него лопнет терпение, он накричит на меня, а я выпалю ему свои тупые предостережения и убегу, не успев даже ступить на территорию посёлка. Но Мейсон терпел, пусть даже и бесился, судя по его вздохам. Наконец, он не выдержал, вытащил из кармана старенький плеер и переключил песню. Что ж, новую песню я не узнал тоже. С роком у нас были натянутые отношения, пусть я и мог сыграть на гитаре многие заезженные композиции. Мейсон уставился на меня — я чувствовал его взгляд. Чтобы не выглядеть уж совсем идиотом, пролепетал: — А ты всегда пешком ходишь? — Иногда. — Но это же неудобно, наверно. — Нормально. В отличии от Закари, Мейсон говорил настолько на пофиг, что хотелось спрятаться и никогда ему больше не мешать. Вторжение в его личное пространство явно выбешивало его. А, может, его бесило то, что я задавал вопросы и ничего не говорил сам? Я попробовал: — Я тоже учился в этой школе. Недавно закончил. Хреново закончил, правда. — Бывает. — Нет, ему реально было абсолютно плевать на мои слова. — Извини, если я тебе… Мейсон вдруг перебил меня — резко, отрывисто произнося каждое слово: — Я видел мужчину в свитере, если ты ради этого за мной увязался. — Моё сердце ушло в пятки, и я замер на месте, разинув рот. Мейсон сделал два шага без моего сопровождения и добавил, посмотрев вполоборота: — Он редко появляется. Но он не настоящий. Могу гарантировать тебе это. Вспомнились слова старика. Он то же самое сказал. — Знаю… уже, — пробурчал я, но успокоиться так и не смог. Мейсон это подметил, закатил глаза и подошёл ко мне. Теперь на его плечах лежали оба наушника. — Послушай, он безобидный призрак. Ну. Я их так называю — призраками. А так это… фантом, что ли. Полагаю, с химзаводом как-то связаны. Он снова выдвигал эту теорию про химзавод, но верилось в неё с трудом. Допустим, призраки, как он сказал, появляются под влиянием старых химикатов. Окей. А что с ним, Розенбергом? Откуда ему там взяться, даже в образе приведения? Он никогда не был в нашем городе и единственная ниточка к нему отсюда — я. — Ты слышал о деле Розенберга? — нахмурился я. Говорить получалось с трудом, но последнее слово, чёртову фамилию, я буквально выплюнул. Мейсон посмотрел на меня удивлённо, но с интересом. — Доводилось. — Тот мальчик — я. — Ты? — он осмотрел меня с ног до головы, будто бы заметил моё присутствие лишь после этих слов, и протянул: — Интересно. Интересно, блин. Я зло усмехнулся. — Да, моя любимая криминальная сводка. Познавательная до ужаса. Мейсон моего выпада не понял. Впрочем, и я не понимал его: видя его раздражение, я ожидал перепалки, но Мейсон держал свое плохое настроение глубоко в себе, нагоняя на себя какое-то монашеское спокойствие и безучастность. Его выдавала лишь общая хмурость и сложенные на груди руки, сжатые в напряжении. Вся его ежья натура ломалась, стоило ему открыть рот и заговорить ровным тоном: — Зачем ты над собой издеваешься? Это страшно. Я не думал, что познакомлюсь с тем самым мальчиком, о котором все говорят. Мейсон говорил до того размеренно, но в то же время уверенно, магнетически, что напоминал ту музыку, которую слушал. Я не верил, что он может быть таким сломленным, как в моем сне. Но длинный рукав его куртки задрался, и я увидел его перевязанное бинтом запястье, которое он тщетно пытался прятать за тканью. — А ты… Как-то связан с этим? Наконец я решился заглянуть ему в глаза. Не просто светлые, но зелёные, вот они какие были на самом деле. Такие же глаза были у моего отца: похожие на болотную вязь, освещенную солнцем. Мейсон напоминал волчонка этим своим взглядом, но лучи в его радужке не тухли, несмотря на тучи. Вот они какие, лучистые глаза, о которых так много говорят в красивых книгах. Искренние, с какой-то потаянной чертинкой, чистые в своей светлости… — Нет, — твёрдо ответил он, вырывая меня из размышлений, и более неуверенно буркнул: — Если честно, не знаю. Я хотел бы спросить это у тебя. — У меня? — Да. Не хочешь зайти в гости? И я почему-то согласился. Пусть и пожалел об этом, едва ли увидел знакомую поселковую остановку. Мейсонов дом, ко всему прочему, был построен прямо у лесной кромки. Это был небольшой домик старого образца, одноэтажный, но с большим чердаком, из окна которого горел, переливаясь, свет разноцветных гирлянд. Остальные окна были плотно завешаны. — Проходи, — Мейсон открыл дверь, просто толкнув её плечом и пропуская меня внутрь. Мою попытку разуться он оценил лукавой улыбкой. — Не, не надо. Я ещё не мыл пол. Пол, в принципе, можно было и не мыть — деревянные доски, которые в последний раз красили явно век назад, были настолько запыленными и почти что чёрными, что я не сразу понял его шутку. Я неловко улыбнулся и выпрямился. Прихожая была завалена коробками, одеждой, мусором. Чтобы пройти в коридор, Мейсон перепрыгнул через разбросанную обувь: женскую, мужскую, детскую, но неизменно грязную… Я не понимал, как в таком маленьком пространстве может уживаться столько ног. — Можно руки помыть? — всё ещё мялся на входе я. — Конечно. Кухня слева. — Расположение комнат в таком крошечном доме было очевидно, но Мейсон всё равно указал рукой на арку, дверью которой служила оранжевая занавеска. — Слушай… Нет, мне вообще-то в туалет надо. Ну, руки тоже, но… — А, извини, — Мейсон вторил моей неловкости. — Тогда пошли. Мы прошли вперёд по коридору к самой лестнице на чердак. Это была обычная стремянка, которая утыкалась в потолок. Я мало что видел — Мейсон не включал свет, подсвечивая пол фонариком своего кнопочного телефона. Но пахло у него дома просто отвратительно, удушливо: клеем, сырой бумагой, чем-то кислым и тухлым. Мейсон щёлкнул выключателем, приоткрыл мне дверь в ванную комнату и указал пальцем на щеколду: — Вот, просто влево её отведи. Сильно не хлопай, пожалуйста. А то застрянешь там. — Понял, — пробурчал я и вошёл в ванную, обращаясь с дверью ровно так, как попросил он. Вымыв руки обычной водой, постремавшись брать мыло, на котором вился длинный чёрный волос, я осмотрелся. В принципе, комната была похожа на ту, что приснилась мне, разница была лишь в планировке и цвете занавески. Видимо, когда-то она была ярко-зелёной, теперь же слилась с сероватой, покрытой чёрными разводами плиткой. Я в толк не мог взять, как он живёт в таких условиях. Мейсон выглядел опрятно, несмотря на то, что бедность его семьи угадывалась по одному лишь взгляду на него: старая одежда, куртка навырост с чужого плеча. Но и отбитым маргиналом я бы его не назвал. Тем не менее, я узнал то, что хотел. Для достоверности своей легенды смыл воду в унитазе, единственном чистом объекте в этой комнате, прежде чем выйти в коридор. — Я всё, — зачем-то выдал я, увидев, что Мейсон всё это время ждал меня у двери. — Хорошо. Сейчас поднимемся в мою комнату. Я скептически осмотрел стремянку. — А это точно безопасно? — По идее, да, — Мейсон пожал плечами и полез наверх. Добравшись до потолка, толкнул его ладонью, открывая прямоугольный люк на чердак, который сложно было заметить сразу. Он действовал быстро, спокойно и с явным знанием дела: схватился за края, подтянулся и заполз наверх. Только моргнул, а уже одни кроссовки его видел. — Иди сюда, я помогу. Пришлось довериться, отступать-то уже некуда было. Я следовал его пути, пока не просунул голову в люк. Взору открылся освещенный фонариком небольшой коридор со скошенным потолком и дверь там, где чердак расширялся. Мейсон протянул мне руку, и я за неё схватился. Силы в нем было немерено — затащил наверх и не заметил. Я поднялся на ноги и отряхнулся от пыли, а Мейсон закрыл люк, пересёк коридор в пару шагов и уже отворял дверь ключом. Интересно. Входная дверь была открыта, несмотря на то, что дома никого не было, а его комната, значит, закрывается ключом. Я решил не мучить себя этим вопросом: — Ты на ключ закрываешься? — Ага, приходится, — пояснил Мейсон. Он впустил меня в комнату и когда мы оба оказались в ней, закрыл дверь изнутри на щеколду, такую же, как в ванной. — Не люблю интервентов. Нет, он точно не маргинал. Чердачная коморка единственная в этом доме освещалась солнечными лучами через маленькое, круглое окошко. Под ним на подоконнике, больше напоминающем обыкновенную полочку, хранились книги и тетради. Слева к стене примыкала средних размеров кованая кровать, прилежно застеленная полосатым пледом. Рядом — длинный комод до перпендикулярной стены, на котором была аскетично сложена флиска. Справа — книжный шкаф, заваленный до отвала, и компьютерный стол: небольшой монитор, потухший блок, игровые наушники поверх клавиатуры, мышка на проводе… Комнату по всему периметру огибали гирлянды. Чистый минимализм. Я заметил рядом со столом пробковую доску со множеством фотографий и вырезок из газет, но едва ли сделал шаг в её сторону, как Мейсон меня отдернул: — Нет уж, здесь обувь придётся снять. — Пол вымыт? — я по-доброму улыбнулся, ослабляя шнурки кед. — Ещё бы. В его комнате было действительно чисто, пахло порошком для белья и внезапно чаем. Я только потом узнал, что за кроватью располагался маленький столик с электрическим чайником, заварником и чашками. Стало сразу ясно, почему Мейсон такой опрятный: он сам себя таким сделал, невзирая на бедность. И за это его нельзя было не зауважать. Он снял с себя всё уличное, повесив куртку на крючок, а обувь сложив рядом с ещё одной парой — видимо, это были его зимние ботинки. Я тоже разделся. Прежде чем подвести меня к заветной доске, Мейсон щёлкнул чайник. А на доску я засмотрелся, как заколдованный. Наверное, её можно было рассматривать часами, гадая, что же именно пытается донести её создатель. Но, к счастью, он был рядом со мной, и я мог задать ему любой вопрос. — Кто этот человек? — я ткнул пальцем на старую, засвеченную фотографию, на которой был изображён молодой мужчина. Она была приколота к самому центру. — Это мой папа, — пояснил Мейсон, и я услышал в этом «папа» столько теплоты и нежности, что защемило в сердце. — Он исчез в тот день, когда в город вернули… Когда вернулся ты. — Нет. Это был не он, — я знал, что он хочет это услышать. Мужчина был значительно старше Розенберга и походил на лабрадора — доброго, забавного. В его смеющихся глазах едва ли умещалось безумие, оно бы до них просто не дотянулось. — Ну и славно, — Мейсон сорвал с доски газетную вырезку, на которой от руки были начерчены три вопросительных знака. — Значит, папа не маньяк. Ты его видел когда-нибудь? Я постарался вспомнить. На ум ничего не приходило. — Нет. Позволишь забрать это фото? Я могу спросить маму. Она хорошо помнит всех участников дела. Даже потенциальных. Бережно, будто вверяя мне заботу о своём отце, Мейсон снял фотографию с доски и отдал мне. Нельзя было не поддаться его трепетному отношению, и я с такой же бережностью поместил фотку в чехол телефона, чтоб не дай бог не потерять. — Ты так давно ищешь его… Мейсон в ответ на моё участливое замечание скривился. — Да. И это бессмысленно. — Нет, Мейсон. Ты должен знать, где твой отец и что с ним случилось. Это не бессмысленно. — Да может он просто от бедности сбежал, — с горечью, едкостью усмехнулся он. — А он мог? — Хрен его знает. Мама говорит, что мог. Но почему-то я не мог поверить в то, что человек с таким добрым лицом смог бы так поступить со своей семьёй. — Твоя мама пытается найти наиболее удобное объяснение, — продолжил я гнуть свою линию. — Разумно, но уж больно оптимистично. Я осмотрел доску, но не мог понять, как связаны вырезки. Большинство из них были попросту перечёркнуты. Мейсон вёл какую-то свою игру и, наверное, лишь он один мог понять, в чем тут дело. — Какие у тебя есть зацепки? — Никаких, — Мейсон развёл руками и плюхнулся в старенькое, потертое игровое кресло. Достал из ящика браслет из бисера и стал крутить его, прежде чем продолжить говорить: — Кроме тебя. Он пропал без вести. — Может, родственники? Мейсон задумался и тут же отмахнулся. — Не. У него есть младший брат, но я не могу с ним связаться. Есть только адрес. Письма все обратно приходят. — Господи, как всё сложно… — Ага. Чай будешь? — буднично спросил он, рассматривая бусины браслета с видом прожженого оценщика. Мы с ним будто бы просто так решили заскочить к нему домой, чтоб поболтать. Видимо, он ожидал получить от меня больше информации, и я почувствовал себя виновато. Стало как-то совсем некомфортно. — Нет. Можно мне покурить? Он категорично нахмурился и указал на форточку. Хозяин — барин. Я присел на единственный свободный участок подоконника, стараясь, однако, особо не налегать, а Мейсон, подъехав на стуле, поставил передо мной блюдце. Пепельница, видать, такая. — Будешь? — я протянул ему сигарету. — Не курю. — Как ты нашёл меня? — наконец смог спросить я, приоткрывая форточку и раскуриваясь. — Увидел из окна. Просто пойми одну вещь. Призраки безобидны. Я настолько… удивился, что просто побежал за тобой. Я посмотрел вниз. Там, где, вероятно, стоял я в прошлый свой приезд, толпились ребята моего возраста. Они курили и пили пиво из банок. Лес казался безобидным, но стоило бросить взгляд на его неприрученную кучистость и всё снова холодело внутри. — На этом пролеске постоянно собираются люди, — протянул я, нагоняя загадочную туманность. Мейсон терялся в ней, в моей дымке, но быстро прояснялся — домашний, флисовый, закинувший ноги в стертых носках на кресло. Он снова состроил эту лукавую, лисью физиономию и дал свой комментарий: — Да, это наркоманский пятачок, кстати. Каким бы серьёзным не намечался разговор, я снова поддался ему, как дурак, и улыбнулся. — И ты каждого так спасаешь, что ли? — Я же сказал, они ни на кого не агрессируют. Их воспринимают за глюк, если вообще заметят. Но они сидят в кустах и просто смотрят. — Мне кое-кто подсказал, что дело может быть в этом, — я показал ему свой шрам. Мейсон снова подкатился и осмотрел мне руку, словно врач. Вердикт был таков: — Вряд ли. Им пофиг на твоего… Розенберга. Я же говорю, его призрак редко показывается. А если и показывается, то держится ото всех остальных в стороне. Я запутался окончательно. Будто бы дымку нагонял я, а Мейсон вторил мне, но выдыхая сигаретный дым мне в самые мозги, в мысли. — Почему он вообще появился среди них? — хмыкнул я. Ещё одна усмешка: — Не знаю. Давай сходим в лес ещё раз и спросим у них? Почему-то его чертинка нравилась мне до ужаса. Он подкалывал, как будто орудовал этими своими бисерными иглами, но вместе с тем вызывая лишь щекотку. — Нет уж. Ещё один такой раз я не переживу. — Я скрыл очередную улыбку, отвернувшись к окну. Ребятам снизу тоже было весело. Но я слишком упивался тонким, колючим мейсоновым настроением, чтобы наблюдать за ними слишком долго. — Возможно, ты настолько диковинный экземпляр, что им это не понравилось, — с иронией произнёс Мейсон и тут же добавил серьёзно: — На самом деле, их даже видит не каждый. Для этого надо сильно нажраться. Бывает и такое, что… — он вдруг уставился куда-то в пустоту, помотал головой и продолжил: — Некоторые, в общем, не видят их в измененном состоянии. Даже если видели до этого. Мысли всё ещё тонули в тумане, но я сказал то честное и искреннее, что крутилось на языке: — Я не верю, что это может происходить на самом деле. — Всё можно объяснить с научной точки зрения. Просто я ещё не нашёл ответ. Вот в это уже верилось без лишних вопросов. Книги на «подоконнике» — сплошная физика да биология. Видимо, Мейсон был человеком науки, технарем до мозга костей. Я их всегда побаивался, ощущая, как проигрывает всякая моя гуманитарная образованность на фоне чисел, точности и стройности каждой аксиомы. — Давай покажем фотографию людям? Может, этих тварей нужно изучить и выловить. Мейсону мои слова не понравились. Его домашняя теплота остыла, и он уставился на меня исподлобья. — Следи за языком. Ты им не нравишься, но мне они ничего плохого не сделали. Так вот будь добр, окажи услугу и не трогай лес. Но и я не собирался ему уступать. Годы затяжной войны с единственным другом стали хорошей закалкой для таких вот выпадов. Сделав затяжку и зажав сигарету между пальцев, я процедил: — Они могли убить меня. — Но не убили же. В чем-то он был прав. Ему, его рассудительной, но в то же время напористой в своих убеждениях натуре было трудно не поддаться. Отчего-то я чувствовал себя так, будто бы вёл диалог не с зелёным школьником, а спорил о бытии с мудрейшим философом. Мейсон говорил размеренно, чётко, почти чеканно, как если бы читал с бумажки. В нем едва ли можно было разглядеть ребёнка — разве что когда он улыбался и грелся в лучах осеннего солнышка. Но глаза сильно выдавали его. У него был взгляд взрослого, уставшего человека. Зажав сигарету в зубах, я достал ещё одну. Все его слова нужно было хорошо обдумать, прежде чем давать им какую-то оценку. — Сколько сигарет ты выкуриваешь за день? — вдруг спросил Мейсон. — Что? — я настолько удивился личному вопросу с его стороны, что даже не понял его смысл. — Ты третью ещё не докурил, а уже четвертую достал. Я непонимающе посмотрел на два брошенных на блюдце окурка. Ну вот. Снова скурил и не заметил. — Видимо, много, — захотелось отвести глаза. На улице происходила какая-то возня, но я не предал ей особого значения. — Папа тоже таким был — как паровоз, — поделился Мейсон, медленно оттаивая. — Я как-то раз купил сигареты, которые он любил. Скурил всю пачку. Тошнило потом ещё дня два. — Ну ещё бы, нельзя же… Мы оба вздрогнули от резкого звука снизу — так сильно хлопнула дверь, что аж затряслись стены. Я поймал на себе мейсонов взгляд: напуганный, почти что котеночий взгляд. Пришёл кто-то, кого он явно не ждал. — Сиди тут, ладно? — попросил он, и даже не дал мне ответить — уже исчез за дверью. И я действительно просто сидел и ждал, но нутро моё настолько напряглось и будто бы сжалось, что я даже не смог закурить. Пепел медленно опадал с тлеющего конца сигареты прямиком в блюдце. Снизу слышалась беготня и громкий мужской голос. Оцепенение прошло, лишь когда я услышал удар. Я подскочил и, ничего не понимая, понёсся к двери. Но Мейсон уже поднимался по лестнице — я слышал, как он ругается, как каждый его шаг по перекладинам превращается в раздраженный топот. Он отворил дверь резко и порывисто, явно не ожидая, что в первую же очередь увидит меня. — Так, — он обошёл меня и накинул куртку. — Собирайся. Я тебя до остановки провожу. — Что-то случилось? — я спросил, прежде чем увидел, как покраснела его щека. Ответ мне был уже не нужен. Но Мейсон всё равно ответил. — Ничего, — он накинул на плечи рюкзак и кинул мне мой. — Всё, хорош тормозить. Пошли. Мы по очереди спустились вниз. Перед этим Мейсон закрыл дверь своей коморки ключом. Из кухни доносились голоса: несколько мужских и один женский. Женщина, правда, лишь хохотала, слов от неё я так и не услышал, пока мы шли по коридору. Не успели мы дойти до входной двери, как кто-то окликнул Мейсона. Это был высокий, поджарый мужчина с бритой головой. Он направлялся в нашу сторону. — Дружка привёл, малой? — Не слушай его, пошли, — шепнул мне Мейсон и, даже не глядя в сторону мужчины, открыл дверь, собираясь выйти. Но нам пришлось задержаться. Незнакомец крепко схватил меня за руку и развернул к себе. — Не учили здороваться? — он выдохнул мне прямо в лицо, и я не смог не поморщиться — жуткий перегар. — Ты кто такой? — Да отвали от него. Мейсон попытался вырвать мою руку из чужой хватки, и мужик действительно отпустил меня, — чтобы со всей силы оттолкнуть Мейсона, как надоедливую собаку. — Не лезь, бля, — пресек мужчина и крикнул мне в лицо: — Зачем заставляешь меня повторяться, а? Кто ты такой? — Я, — слова путались, паника захватила всё в свои лапы, — я… Его… — Одноклассник он мой. Дэмиан. Ещё большее оцепенение настигло меня, когда Мейсон встал между мной и мужчиной. Он даже сейчас пытался защитить меня. Есть ли хоть что-то, чего он боится? Его снова отпихнули, и меня наконец отпустило. Я уж было попытался вырваться, но мужик сжал меня с такой силой, что как ни старайся — хрен его отпихнешь. — А я Драгон, — обнажив кривые зубы, произнёс мужчина, ещё раз осмотрел меня с недоверчивым прищуром. И вдруг расхохотался. Одной рукой Драгон схватил меня за лицо и притянул к себе. Его большие, мозолистые пальцы впивались мне в щеки до боли. Когда он развернул меня так, чтобы я увидел Мейсона и ужас в его глазах, подумал, что мне вполне могут свернуть шею. Но каждая моя попытка вырваться пресекалась на корню. — Что за мода у вас такая? — второй рукой он схватил меня за мочку и до того оттянул её, что я зашипел от боли и наконец стал отпихивать его от себя. — Ух какой. А ну стой смирно, эта бабская поебень… Не знаю, кого я в тот момент испугался больше: Драгона, который с силой тянул меня за серёжку, или Мейсона… А в Мейсоне словно проснулся берсерк. Он налетел на Драгона, оттащил его от меня и повалил на пол. Ему повезло, что его оппонент был пьян в щи и едва ли стоял на ногах. Не успел я всё это переварить и проверить наличие у себя уха, а Мейсон уже крикнул «бежим», схватил меня за руку и потащил прочь из дома. Бежали мы, как пойманые с поличным воры, и оба постоянно оборачивались. За нами никто, правда, не гнался, но напуганы мы были до чертиков. Даже когда мы уже видели остановку вдалеке, не смогли сбавить темп и уж тем более разжать руки: Мейсон вцепился в меня настолько же сильно, насколько вцепился в него я. Наконец, мы обессиленно плюхнулись на лавочку и попытались отдышаться. Давно я не утруждал себя такими вещами, как бег, а тут вот уже второй раз бегаю. Чёртов посёлок. Прожженные куревом лёгкие явно не были в восторге. — Ты как? Он тебя не поранил? — Мейсон придвинулся ко мне и осмотрел ухо. — Бля, кровит. Боже, Дэмиан, прости, — он выудил из кармана куртки салфетки. — Да забей, — остановил его я и отчего-то рассмеялся. Мейсона мой смех насторожил. — Я чуть не обосрался, честное слово. — Я видел, — хмыкнул Мейсон и всё же решил разобраться с моей раной: из рюкзака он достал перекись, облил ею салфетку и приложил к моему уху. — Какой же он ебнутый. Меня наконец отпустило, и вместо смеха снова накатила паника. — Слушай, а он тебя не убьёт теперь? — Он? — Мейсон усмехнулся. Уже хорошо. — Да нет, конечно. Он себя мнит драконом, а на деле — трусливая ящерица. — Кто он вообще такой? Что забыл у тебя дома? — не унимался я. — Мамин сожитель, — пояснил мне Мейсон. — Он амеба полная. Зато как притронется к бутылке, вспоминает своё тюремное прошлое. Тупой петух, — выпалил он и бросил окровавленную салфетку в мусорку, вручив мне новую. Я приложил её к уху. Оно горело. Плохо. Прокол может загноиться. Но едва ли об этом я волновался больше всего. — Тебе надо быть осторожным, — я вздохнул, растирая мочку. — Вдруг он тебя обидит или твою маму. — Кишка тонка, — заверил меня Мейсон. — Со мной всё будет хорошо. Главное, что ты не пострадал. Нет, так дело не пойдёт. Он защитил меня в лесу, защитил и у себя дома. Я мог сколько угодно убеждать себя в том, что нашёл чёртов самородок, состоящий из харизмы и смелости, но его покрасневшая щека, бинт на руке, какая-то светлая печаль… это неспроста, я это знал. Меня разнесло. Только вот я не мог подобрать правильных слов, и мне потребовалось время, прежде чем выдать что-то более менее складное. — Слушай, Мейсон. Только, умоляю, не смейся и просто поверь мне. Я знаю, что ты в опасности. Тебе нужно быть осторожным. — Спасибо, но всё правда хорошо. Ты на себя много берешь, — беззлобно произнёс он. — Да, ты прав, — не стал я спорить, но вряд ли что-то могло остановить меня в тот момент. — Но я просто знаю, что с тобой может что-то произойти. Поздравляем, вы включили режим «лукавый Мейсон». Он растянул губы и прищурился, выпуская наружу чертинки, исходящие от него чуть ли не осязаемо. Колючий. Но не сильно. — Ну и что должно произойти? — он чуть ли не сюсюкался со мной. — Я точно не знаю… Просто не пей никаких таблеток, ладно? Его улыбка медленно, как в замеделнной съёмке, поползла вниз, будто шов распороли. Глаза округлились, лишь ресницы мелко подрагивали. Видимо, я что-то не так сказал. Мне уже довелось повидать его и испуганным, и весёлым, и злым, но таким — отчаянным и будто бы задетым за живое — я увидел его впервые. Он схватил меня за руку, не отводя ошалелого взгляда. — Что ты сказал? — Да пусти, блядь, больно! — его пальцы впивались в мой шрам даже через ткань ветровки и свитера. Казалось, после его хватки останется синяк. Даже Драгон был со мною более осторожен. — Кто рассказал тебе?! — не унимался Мейсон. Я вырвался и подскочил на ноги. — Никто мне ничего не рассказывал! Я видел сон, ясно?! — Да что за хуйню ты несёшь? Какой сон? — он приблизился ко мне и схватил за грудки, но я сразу оттолкнул его. — Просто послушай меня. Прекрати на меня орать. Наверное, выглядел я таким же испуганным, как в лесу или рядом с Драгоном, и Мейсон поддался мне — отошёл на шаг, сунул руки в карман и уставился по-волчьи, ожидая объяснений. И либо я скажу ему, как есть, либо всё пойдёт прахом. Я набрал в лёгкие кислород и на выдохе произнёс: — Мне иногда снятся сны, которые сбываются. — Бля, это полный бред, — не верил Мейсон. — Да, бред. Как и призраки в лесу. Этим-то я его и зацепил. Моя очередь его удивлять и путать. — Ну, и что же тебе приснилось? — Мне снился старик. Я из-за него в лес полез — хотел сделать фотографии на память. — Мейсон прыснул. — Что смешного? — Да нет, продолжай. — Ну и чертенок. Весёлый до того, будто я тут анекдоты травил, он растерял всю свою агрессивность. — Ты мне не веришь. — Верю, верю, — Мейсон улыбнулся ещё шире. — И чего твой дед? — Он мне говорил, что скоро умрёт. Я спросил, как. И он показал мне тебя, — я указал на него рукой, будто бы тут был ещё кто-то. — Ты сидел в ванне с таблетками. И… И у тебя были изрезаны руки. — Красиво, — с иронией произнёс Мейсон, но голос его выдал — что-то в нем дрогнуло. Я посмотрел в его глаза и многозначительно перевёл взгляд на его руку. На этой руке он носил бинт. Попался. Поймал пальцами манжет флиски и отянул его. Моя очередь победно улыбаться. Но Мейсона мало интересовало, что я там для себя решил и понял; он продолжил гнуть свою линию: — Я презираю людей, которым не хватает смелости жить, даже когда тяжело. Так что этот сон не обо мне. Эти слова неприятно ударили по мне. Утаивает, играет со мной, ладно уж, но он ещё и какую-то придуманную на коленке философию пытается продвинуть. — Знаешь, что красиво? — Что же? — То, как ты пытаешься пиздеть, — я привычно сунул руку в карман, но не нашёл ни сигарет, ни зажигалки. Ладно. Выводить на такой личный разговор человека, которого я действительно совсем не знал, не казалось мне честным. — Бля, сиги у тебя забыл. Мейсон помолчал. — Ну ты растеряша, — хмыкнул наконец он. — Ладно уж. Заберёшь завтра. Ты же поможешь мне с расследованием? Чего? Я был уверен, что эта наша встреча станет последней. Но он… Позвал меня снова? В ответ на мой удивлённый взгляд Мейсон кивнул, подтверждая: нифига мне не послышалось. Я, наверное, посёлок этот проклинал всеми известными проклятиями, но был не против ещё раз увидеть эти его чокнутые метаморфозы. — Помогу. Куда я денусь? — А фиг тебя знает. Может, ты ящериц боишься, — Мейсон хохотнул. — Твою — боюсь. И призраков твоих боюсь. И тебя, признаться, тоже, — честно ответил я. — Но я задолбался всего бояться. — Заслуживает уважения, — от этих слов я аж возгордился собою. — Послушай, я не хотел на тебя орать. Я постараюсь быть осторожным. Я заметил, как к остановке приближается тридцать третий автобус. И как бы не тряслись мои ноги при одном лишь взгляде на лес, настолько же сильно я не хотел отсюда уезжать. От Мейса уезжать не хотел, на самом деле. Увидел я его только уже тогда, когда заплатил за проезд и сел на свое место. Мейсон всё так же сидел на лавочке. Я помахал ему, и он ответил тем же. Благо, автобус сразу тронулся. Иначе я не смог бы отвести взгляд от браслетов на его руке. И как я сразу не заметил? Чёртова коричневая нитка огибала ему запястье.