Хозяин леса

Я ненавидел ждать. А маму ждать приходилось подолгу. То клиент задержит, то коллеги и по совместительству подруги затащат посидеть в кафешку. Обычно этот факт меня не сильно беспокоил. Безотказно, правда, работал закон подлости: когда я наглел и раскуривался на кухне, мама тотчас влетала домой в самый неподходящий момент. Надежда, что она узнает мужчину на фотографии, что даст подсказку, за которую мы сможем зацепиться, грела нутро и в то же время будоражила. Восторженная паника заходилась волнами. Я что-то усердно читал, но из раза в раз возвращался к одному и тому же предложению. Смысл ускользал, как жалкий обмылок в масляных руках. Я подскакивал, сверялся со временем, буравил мейсонова отца взглядом, как если бы смотрел на него глазами мамы. Было в отце и сыне что-то схожее: наверное, улыбка и пшеничный беспорядок на голове. С такой силой я всматривался в карие глаза мужчины, что, наверное, мог наспех набросать его портрет без единой подглядки. Когда казалось, что взгляд его медленно перемещается по комнате, я отворачивался и снова приступал к книге. Конечно, мама никуда не делась, пришла. Весёлая, с пакетами наперевес. Обычно она приносила только продукты, но в этот раз я насчитал три розовых пакета. Картонные, большие… Шмотки какие-то, что ли. Неожиданно. — О, нифига себе, — присвиснул я, забирая пакеты. От них пахло сладостью и цветами. — Это по какому поводу? Мама загадочно улыбалась. Я обратил внимание на то, как она стягивает с ног сапоги на толстом каблуке. Вернее, обратил внимание на сам факт присутствия каблуков в её гардеробе. Раньше она не то, чтобы презирала всякое такое… женственное. Но и не носила, даже не задумывалась о таком. Обувница у нас была заполнена многочисленными кроссовками — моими и её. — Да вот… Узнаешь потом. Она поцеловала меня в щеку, и я почувствовал, как что-то липкое отпечатывается на коже. Помада. Едва заметная, почти в природный цвет, но плотная, наложенная хорошим таким слоем. Что-то в маме стало меняться. Макияж она делала всегда. Но ограничивалась тушью и едва заметной подводкой под глазами. Помада — это уже праздник. — Мужчину нашла! — предположил я. — Дэми, пакеты, — мягко осадила меня мама. Но по её улыбке и горящим глазам я всё понял и никакие подтверждения были не нужны. Продуктов было много, на целую неделю. Это был привычный для меня список: хлеб, молоко, хлопья, овощи… Гораздо сильнее интересовали розовые пакеты. Когда я относил их в мамину комнату, заглянул в один краем глаза и увидел, как сверкают кристаллики, пришитые к чёрной бархатной ткани. Я просиял. Кавалеров у мамы не было уже давно. Слишком она закрылась в нашем общем горе, где не было места ни для кого третьего. Она отвергала мужчин, порой даже ненавидела их. Ненавидела, сравнивая с одним единственным человеком — моим папой. И поначалу такой расклад меня устраивал, потому что мама действительно была мне нужна. Но чем старше я становился, тем сильнее хотелось от мамы оторваться. А потом стало хотеться другого: чтобы мама оторвалась от меня. Мама продолжала ломать комедию, терзая меня молчанием и хихиканьем. А я всматривался в её сияющие, подведенные глаза и старательно закрашенную седину. По счастью, она стала вспоминать, что ей чуть больше сорока, а не под сотню. — Ну, кто он? — спросил я, помогая маме разобрать оставшиеся пакеты. — Его зовут Макс, — как бы невзначай бросила она, но в этом «Макс» было столько восхищения, что невозможно было не улыбнуться. — И как вы познакомились? — Как-как? Стричься он пришёл, Дэми! — мама рассмеялась. — Я тебе салат сделаю? — Не, не голодный. — Опять чипсами наелся и довольный сидишь? Пожурила, но по-доброму. — Ну нет же. Живот предательски заурчал. Кроме сигаретного фильтра в моём рту ничего не было. — М-да уж. Чем занимался-то? — разогревая на сковороде хлеб и параллельно переодеваясь в пижаму, стала расспрашивать мама. Настроение у неё было чудесное, даже недовольство мною не могло на это повлиять. Мне тоже было, что рассказать. — У друга зависал. — У Закари? — Нет. Мы недавно познакомились. Я не стал рассказывать маме, что, по сути, полноценное наше знакомство случилось только сегодня. — Играли, небось, до темноты. — Он не играет… наверное. А я ведь едва ли представлял, чем Мейсон увлекается. Нравятся ли ему игры? Или, может, фильмы? А, может, он вообще спортсмен? Я догадывался, что ему нравится читать, но на этом — всё. — А чем занимается? — В школе учится. Очень умный парень. — Приятно слышать. Что ещё про него скажешь? У него глаза волчьи, но мудрые. Он забавный. Я мог много чего сказать о нем, поддавшись эмоциям, но все эти факты показались какими-то личными. Едва ли я желал делиться ими хоть с кем-то. — Да он… просто классный, — я улыбнулся и вдруг вспомнил, зачем вообще ждал её. — Слушай, мам, ты случайно не видела этого человека? Я протянул ей телефон спинкой вверх. Мама всмотрелась в фотографию под чехлом, проморгалась и помотала головой. — Нет, первый раз вижу. А что? Внутри как узел распустился. Я расстроился, но настроение у меня было до того светлое, что произошло это где-то на периферии. — Да нет, ничего. Забудь. А что касается Мейсона… Болтали мы долго, наверное, аж несколько часов. Мама рассказывала про своего Макса, которого на самом деле звали пафосно Максимиллианом, а я кормил её скудными, нейтральными вбросами о Мейсоне. Закончили мы разговор уже глядя друг на друга осоловело, устало. И спал я после этого сладко. Утром захотелось первым же делом написать Мейсону. Дэмиан: Нашёл сигареты? Бижутерия: Искать не пришлось, ты их на подоконнике бросил. Вместе с окурками. Дэмиан: Блин, прости. Я так испугался, что про всё на свете забыл. Бижутерия: Да ладно. К сообщению было приложено фото. Сделано оно было на шакальную вебку. Мейсон держал одну из моих сигарет между пальцев и задорно улыбался. Я обратил внимание и на то, что одет он в футболку, а бинт, расходившийся нитками, доходил ему аж до плеча. Страшно было подумать, что творится под ним. Но я пока боялся спрашивать об этом прямо. Впрочем, так делать и нельзя — без повода, в лоб. Возможно, однажды он расскажет сам, надеялся я. А пока, я собирался… Да я сам не знал, что я там собирался. Но разговаривать с ним было сущее удовольствие. Дэмиан: Так, даже не смей. Дэмиан: Их там и так мало. Дэмиан: А ещё потом кто-нибудь скажет, что я на тебя плохо влияю. Бижутерия: Пхах. Бижутерия: Маме фотку показал? Дэмиан: Да. Она его не видела. Бижутерия: Вот же непруха. Снова тупик. Его упаднеческому настроению я не поддался. Дэмиан: Да не. Надо ещё раз пройтись по материалам дела, так сказать. Вместе. Дэмиан: Две головы всегда лучше. Бижутерия: Договор. Бижутерия: Сегодня не получится встретиться. Дела. Дэмиан: Жаль. Дэмиан: Дай тогда мне задание хоть какое-то. Бижутерия: Окей. Подскажи, какую документалку про твоему делу посмотреть. Про Розенберга сняли не один сюжет. Помню, когда всё это только случилось, к нам домой не пытался попасть только самый ленивый журналист. Мама боролась с ними с остервенением, как кошка боролась бы за своего маленького доходягу. Но всё же, её смогли уговорить на моё участие в съёмках. Какими коврижками — не знаю, тему эту мы не поднимали. У меня брали интервью, как у единственной выжившей жертвы, и я говорил заученный текст, сидя на неудобном барном стуле. Иначе камера плохо схватывала. Была и ещё одна съемка, значительно более поздняя. В ней я рассказывал о происходящем сам, под чётким надзором психолога. Как-то стыдно стало перед Мейсом. Вот посмотрит он фильмы эти — и что поймёт? Сухие факты: случилось так-то, закончилось сяк-то. Я всё раздумывал, может, стоит ему самому всё рассказать? Хранить, да даже хоронить в себе эту тайну я больше не хотел. Да и нечестно получалось, Мейсон всё же мне про отца своего рассказал, к делу присоединил. А я что? Загадка века? Нет уж. Доверить ему это — не самое страшное. Да и реакция его была мне интересна. Вдохновленный своей смелостью, я написал: Дэмиан: Никакую. Как освободишься, давай посмотрим вместе. И я сам расскажу тебе, как это было. Написал и тут же испугался. Смелость как рукой сняло. Тут же вспомнил, как рассказывал свою историю ребятам из интернета, случайным тиммейтам. Парни сказали простое «охуеть», а потом один из них добавил: «но звучит, как пиздеж». Бижутерия: Сможешь об этом говорить? Дэмиан: Ну а вдруг мы найдём важную информацию? Дэмиан: А пока. Будьте добры, коллега. Снабдите меня входной информацией по искомому объекту. И Мейсон снабдил. Мы искали некого Генри Ли, тридцати пяти лет, день рождения которого — семнадцатого февраля. Я провел весь оставшийся день за гуглом. Мейсонов отец оказался настоящей загадкой: о нем не было совершенно никакой информации. Хотя в интернете можно было легко найти информацию о моем отце: даже картины его посмотреть. Гуглился даже сам Мейсон. Оказалось, он выигрывал несколько лет назад на нескольких олимпиадах. Ну а я теперь мог похвастаться тем, что узнал аспекты личной жизни каждого Генри Ли в мире. Кроме одного. Но кое-какие зацепки у меня нашлись. Например, была статья о Генрихе Л., благотворителе и филантропе. Возник он из ниоткуда: просто вдруг появился и стал школы посещать с просветительскими лекциями, больницам оборудование закупать. Как оказалось, ему повезло выиграть в лотерее пару лет назад. И я почти что в ладоши захлопал, сравнивая даты (в тот самый год, когда исчез наш Генрих, этот переехал в городок Н.), но успокоился, едва ли фотку увидел. Не тот. Темноволосый, поджарый, похожий на моего папу. Но не на папу Мейсона. Был ещё один тёзка. Единственной ниточкой в его профиле была надпись: «Прости мне, Боже, что не справился с испытаниями Твоими». Жил он далеко, но закончил нашу школу много лет назад. У нас завязалась переписка. Дэмиан: Здравствуйте! Простите за беспокойство. Можно ли задать Вам вопрос? Генрих: Добрый вечер. Конечно. Дэмиан: Это прозвучит странно, но есть ли у Вас сын? Генрих: Зачем Вам это? Дэмиан: Мой друг ищет своего отца. Вашего тезку. Быть может, Вас. Генрих: Нет, увы, нет. Не меня. Переписка меня не убедила. Я стащил с аккаунта Мейсона его фотографию и переслал Генриху. Дэмиан: Может, вы его вспомните. Генрих долго печатал. Но вместо текста мне пришла ответная фотография — надгробие с ангелом. Как выяснилось, жена и сын Генриха погибли примерно тогда, когда Мейсон только на горшок учился ходить и жил, очевидно, с отцом. Я извинился, но остался недоволен. Опять не тот. В городе поблизости нашлось ритуальное агентство «Харон». На их сайте, в графе «носильщики могил», хранился номер некого Г. Ли. Я, не долго думая, позвонил. Ответили мне не сразу. — Да? — услышал я молодой голос. Задорный, мелодичный. Человек явно моих лет, не зрелый. — Здравствуйте, я хотел бы услышать господина Ли. По ту сторону трубки будто бы фыркнули. — Он занят. Это его заместитель. — Попросите его, чтобы он перезвонил по этому номеру. — А по какому вопросу вы обращаетесь? Договориться о похоронах вы можете со мной, это не принципиально. — Нет-нет… Я… — я запутался. — Скажите, у господина Ли есть дети? — Нет. Что за вопрос такой? — Извините… Тогда ничего не передавайте. До свидания. Я чувствовал себя обманутым и не мог представить, каково было Мейсону столько лет на чистом энтузиазме искать своего папу. Мне всегда казалось, что у нас с отцом неимоверно крепкая связь, но даже я бы сдался спустя столько лет провалов. Но я не мог сдаться, когда дело касалось чужого горя. И пусть мы выяснили, что Генрих Ли никак не связан со мной, но остановиться я уже не мог. Мне было приятно чужое доверие и открытость. Доверие… штука немыслимая. После случая с Розенбергом я проходил различную терапию — групповую в том числе. Проблема доверия к людям постепенно стала менее острой, хотя первые несколько лет я не доверял даже самому себе. Потихоньку стали налаживаться отношения в коллективе, что в группе, что в классе. Но я не мог сказать, что был готов к близкому общению с кем-либо. Ребята из поддержки были похожи на меня — такие же сломанные дети. Кто, как не они, смог бы понять меня? Нет. Они никогда не понимали, потому что каждый из нас проецировал друг на друга свою боль. Тебе больно? А мне тоже. Давай посмотрим, кому больнее. И я позволял принижать, обесценивать свою боль тем, кто не удосужился проработать свою. Пока не стало совсем уж плохо: может, я и впрямь дурачок? Ну не убил же он меня. По сути ничего не сделал такого. Ну да, изувечил. Напугал до чертей. Убил бы… Конечно, убил бы. Просто не успел. Поэтому, обжегшись, я тянулся к людям другого склада — таким, как Закари. Мне казалось, что у него проблем нет и никогда не было. Разве что обычные, житейские, которые можно решить на раз и два. Вот с ним я ощущал себя значимым. Простым, настоящим, но всё ещё другим. Мейсон не был похож на Закари — я оказался посвящён в его проблемы, и они казались мне весомыми. Не был он похож и на моего потенциального партнёра по терапии. Он был будто бы моим искаженным отражением: знакомым, но совершенно иным. И я надеялся, что и он не увидит во мне что-то, кроме человека, после моего чертового рассказа. Хотелось доверить ему свою боль, при этом оберегать и его собственную. Так и пролетел день. Пролетала и бессонная ночь, навевая новую волну паники: слишком уж часто я возвращался в прошлое, к проснувшимся демонам. В какой-то момент я понял, что волна обратилась цунами. Штиль закончился. Я не спал, хотя тело умоляло наконец закрыть глаза. В какие-то моменты мне казалось, что я даже не моргаю, отчего глаза горели и слезились. Усилием воли я медленно опускал веки, а спустя несколько мгновений распахивал их, боясь, что в эту жалкую секунду мне всё же удастся уснуть. Или что перед взором возникнет та лесная тварь. И чем больше я об этом думал, тем сильнее меня сковывал страх. Тело едва ли слушалось, на грудь словно давило что-то тяжёлое, а в душе сгущалась непроглядная тьма. Казалось, что вот-вот все эти чувства обострятся, и я не выдержу, — так и умру, лёжа в своей кровати. Если бы только можно было уснуть, забыться и проснуться потом другим человеком. Но сну не было до меня дела; он не смог бы принести облегчения, лишь вовлёк бы в свои объятия, убаюкал бы, а затем бросил бы в когтистые лапы кошмара. Это пугало больше всего на свете. Гораздо проще было заставлять себя считать трещинки на потолке, слушать, как где-то в соседнем доме гремит вечеринка и убеждать себя в том, что всё хорошо. Что один случай ещё ничего не означает. «Меня давным давно вылечили», — эти слова были подобны молитве. Я всё повторял их и повторял, отвечая ими на любые другие мысли. Но во мне будто бы жил ещё один Дэмиан, который ни во что не верил. Именно он пресекал все мысли об излечении и обвинял настоящего-меня в том, что из травматика мы превратились в шизофреника. «Ты всегда будешь его заложником», — кричал злой Дэмиан в ответ на любые оправдания. И в какой-то момент настоящий-я осознал, что слова эти принадлежат мне. Светало. Я тогда решил, что пора встать, и забыл, что с телом мы больше не за одно. Едва ли получилось пошевелить руками, упереться локтями в матрас и приподнять голову, но на этом успехи кончались. Опять оно, оцепенение. Такое уже случалось. Было просто страшно шевелиться, вот я и не двигался, пока кто-нибудь меня бы не растормошил и не убедил бы, что всё в порядке. Только вот с таким симптомом я сталкивался в самом начале своего недуга, поэтому чувство это показалось на секунду незнакомым, и ужас растекся внутри подобно яду. Я брыкался, перекатывался с одного бока на другой и цеплялся пальцами за простынь, но подняться у меня так и не получилось. Тогда я стал злиться на самого себя, царапая ладони ногтями и кусая губы. Едва ли это помогло. — Нет… нет, нет, нет, — только и мог повторять я. В голове проносилась одна единственная мысль: скорее бы мама проснулась. Жестоко, конечно, было заставлять её увидеть такое спустя столько лет спокойствия, но скорее бы она проснулась, услышала мои крики. Только она сможет поднять меня и снять эти чары. Но произошло это совсем не так быстро, как хотелось бы. Я весь извелся, прежде чем в соседней комнате послышалось оживление. Проснулась мама чуточку позднее, чем обычно, а потом ещё около получаса возилась в ванной. Шумела вода, фен; ни при каких обстоятельствах она бы меня не услышала. От беспомощности хотелось плакать, и слезы горячими дорожками стекали по щекам, пока я пытался выдавить из себя что-то громче хриплого шепота. Наконец, дверь тихонько скрипнула и из-за тонкой щели показалось лицо мамы, измазанное глиняной маской. Она, едва ли увидела меня, подбежала так быстро, как только могла — преодолев пространство комнаты в три широких шага. — Дэми, господи… Дэми, ты что? — стала в панике повторять мама, поднимая меня сначала с подушки, а затем и с кровати — на ноги. Раньше она делала это в один счёт, теперь же мы были примерно одного веса, да и ростом я её сильно обогнал. Я повис на ней, цепляясь за её плечи пальцами, а она жалобно прогнулась, запыхтела и засуетилась, но всё же смогла устоять. Она повела меня в ванную, там осторожно усадила на бортик ванны и умыла мне лицо прохладной водой, стала мягко хлопать по щекам — при этом она всё время придерживала меня за спину, ожидая обморока. К счастью, обошлось без происшествий — вскоре отпустило. Постепенно стало проясняться в голове, вернулась подвижность конечностей. Немного тошнило, конечно, но это было терпимо. Я спрятал лицо в ладонях и тяжело вздохнул, выпуская пар. Настало недолгое облегчение, а после него — снова ощущение чего-то липкого и злого, ощущение болезненности. Мама присела передо мной, осторожно погладила дрожащие руки и поцеловала во влажный лоб. Я только тогда понял, что истерично всхлипываю. Обещал ведь себе, что не буду больше при маме плакать. А слезы всё текли и текли, хотя плакать было не о чем. Поговорить нам удалось лишь через какое-то время; я тогда окончательно затих, смог заставить себя напоиться ассамом. Мы сидели на кухне, глубоко несчастные и потрясённые. Казалось, что нас обокрали, забрав самое ценное — уверенность в завтрашнем дне. Слышался фантомный запах медикаментов, нагоняя жути. «Неужели нам придётся снова через это пройти?» — в ужасе думал я. — Тебе… приснилось что-то? — неуверенно спросила мама, расстирая запястья. Мне оставалось лишь потеряно пробурчать: — Я не спал. — Тогда что это было? Какой-то триггер? — Нет. Это произошло само собой, — зачем-то соврал я. Мама нахмурилась, повысила голос: — Дэмиан, ты себя очень странно ведёшь. Понимаешь? Ты снова стал драться, пропадать невесть где, ещё и… Что с тобой происходит? Я недолго помолчал, собираясь с мыслями. Спрашивал себя: рассказать? Или снова соврать? Лучше соврать. Мама снова упадёт в эту бездну вместе со мной. А я устал тащить её за собой. Нет, нельзя. Она ведь только-только стала налаживать свою жизнь. Да кто я такой, чтобы снова делать это с ней? — Я, м-м… Понимаешь, — слова никак не желали складываться. — Я очень волнуюсь, что никуда не поступил. Закари вот каждый день про колледж хвастается. И Мейсон, ну, ты помнишь, к экзаменам готовится, стремится к чему-то. А я… Мама облегчённо вздохнула. Есть, попалась. — Дэми, ну перестань. Ну пошёл бы ты сейчас куда-нибудь — и что? Ходил бы на не любимую учёбу. — Да стыдно мне перед тобой как-то. — Всё в порядке, — мама погладила меня по руке. — Я знаю, что ты у меня со всем справишься. И себя найдёшь. Это дело трудное. Те, кто раньше тебя определились, не факт, что пожалеют. — Думаешь? — Знаю. Послушай свою старуху. — Да какая ты старуха? — усмехнулся я. Мама наконец успокоилась. — Главное, чтобы ты был здоров. Остальное неважно. Я отпустил маму на работу, заверив, что разговор с ней подарил мне покой. Как бы не так. Конечно, я всеми силами скрывал дрожь в руках и слабость ног, но внутри сгущались настолько страшные тучи, что аж тошнило. Я написал Мейсону. Дэмиан: Ты как? Бижутерия: Привет. Бижутерия: Да сойдёт. Ты? Бижутерия: Давай ко мне, как соберёшься. Дэмиан: Не поеду. Бижутерия: Драгон свалил, если что. Дэмиан: Срать на Драгона. Я леса боюсь. Бижутерия: Да я же с тобой буду. Я пересказал ему то, что случилось. Бижутерия: Кошмар. Часто с тобой такое происходит? Дэмиан: Такого давно не было. Дэмиан: Это плохой звоночек. Мейсон долго печатал. Бижутерия: Оставайся тогда дома. Я тебе очень благодарен, правда. Но это реально бессмысленное мероприятие и тупо эгоизм. Поэтому не надо из-за этого подвергать себя опасности. Сигареты я тебе потом как-нибудь верну, если будешь рядом со школой. И что-то просияло во мне, скрутив нутро тугим жгутом. Мейсоново волнение было приятно мне просто до смешного, до непрошенной улыбки. Это чистое, светлое чувство чужой причастности одновременно порождало второе, злое ощущение. Я не хотел отпускать его… вот так. Поддавшись ужасу, который непременно витал рядом с ним. Мейсон носил на своих плечах темноту, пахнущую лесом. И этот запах он оставлял и на мне. Но вместе с этим за ним будто бы всегда следило солнце. Его двуликость ломала меня изнутри. И я, всегда включающий свет, чтобы прогнать порождения тьмы, в этот раз решил остаться в темноте. Потому что лишь в темноте был тот, кого, кажется, я хотел видеть и дальше. Дэмиан: Мейс. Дэмиан: Давай-ка ты ко мне. Я дома один. Дэмиан: Буду ждать тебя на остановке. Дэмиан: Не забудь сигареты. Он ничего не ответил, но я верил, что он действительно приедет. И через час он действительно позвонил и смущённо доложил до моего сведения, что сел на автобус. В гостях у меня давно никого не было. Закари иногда заходил после школы и зависал со мной до вечера, но кроме него — никого. Вспомнил его неизменное недовольство: там что-то валяется, плакат плохо к стене приклеен, да и в целом воняет как-то, проветрить бы. Не хотелось бы подобное услышать от Мейсона. Я стал спешно прибираться, желая произвести наилучшее впечатление, и не зря: уборка сняла остатки зловещего наваждения. Встретил я его на остановке, запыханный и весь в пыли. — Привет, — улыбнулся, отряхиваясь. Мейсон пожал протянутую мною руку и вложил в неё пачку сигарет. Не сказать, что я прям-таки жаждел получить конкретно эти сигареты. Я мог в любой момент сходить в магазин и купить такие же. Но душу грела история, связанная с ними. Грело и осознание того, что принёс их… мой новый друг? — Ну, ты как? — спросил Мейсон, следуя за мной по улице. Заметив, как он ежится в своей тоненькой курточке, я ускорился. — Выглядишь паршиво. — Серьёзно? — Ну да. Наверное, он не врал. От бессонной ночи меня потрухивало, часто где-то что-то до того чесалось, что аж дёрнуться хотелось. Да и отражению в зеркале я верил, а оно рисовало бледное, измученное лицо, на котором выделялись только синяки под бешеными глазами. — Хреново я, что ещё говорить? — хотел было серьёзно об этом объявить, а все равно в конце горько усмехнулся. — Это не в новинку. Но всё равно… Мейсон перебил мою тираду: — Нам вообще куда? — Вон туда, — я указал пальцем на маленький частный домик, который гордо именовал своим. И как я раньше не замечал, что кирпичики у него такие необычные, морковного цвета? — А, окей. — Мейсон помолчал, осмотрел меня с ног до головы и добавил: — Может, тебе к врачу надо? К психологу там. — Не, психолог-то мне чем поможет? — я выгнул бровь. — Может, таблетки какие… Я не знаю. Я не верил, что он действительно не знает, как обстоят дела у людей с… проблемами. Бинт на его руке наталкивал на определённые мысли. Таких, как он, уж в нашей-то школе быстро вычисляли и отправляли на терапию. Это социальные работники старались. Они не оставляли без внимания даже спокойных, ровных ребят из благополучных семей. А тут — мало того, что поселковый, так ещё и с рукой перевязанной. Однажды у нас парень руку на тренировке потянул и бинтовал тугой повязкой, так даже его доставали, пока не вылечился. — А ты сам у психолога был хоть раз? — спросил я. — Да, — пояснил Мейсон. — Доводилось. Ну это школьный был психолог. Хотелось ответить: ну ещё бы. Но я всё ещё боялся смущать его по этому поводу, поэтому мягко усмехнулся: — Я у неё тоже бывал, — мы подошли к дому, и я открыл дверь, пропуская Мейсона внутрь. — Куртку на крючок. Он сделал так, как я сказал. Мялся, стеснялся, боялся тронуть что-то, кроме обговоренного крючка, отдергивая руки. Почему-то эта его робость меня кольнула: часто ли он до этого бывал в гостях? Быть может, бывал — у одноклассников, например? И отчего так себя скованно чувствовал; неужели получал замечания? Но говорил Мейсон уверенно, как и всегда: — Она будто бы не очень толковая. Тесты какие-то давала. А на последнем занятии сказала: — он вдруг повысил голос до смешливого девчачьего: — Вы, мой дорогой, холерик и интроверт. Но это вовсе не плохо! Я рассмеялся. — Она мне почти то же самое говорила! Вы, мол, меланхолик и интроверт, но в вас прячется совсем другой потенциал. Обсудите это с Вашим психотерапевтом. — Обсудите, обсудите, — Мейсон улыбнулся, прищурившись и осторожно сложив кеды рядом с моими кроссовками. — Руки где помыть? Я провел его в ванную. Первый вымыл руки, показав, каким полотенцем нужно вытираться. Мейсон, тщательно намыливая руки, задрал рукава, и я вновь волей-неволей уставился на его перевязанное запястье. В некоторых местах бинта виднелись коричневые кляксы, яркие и крупные и едва заметные. Он поймал мой взгляд и резко одернул рукав толстовки. — Ну что ты пялишь? — он свёл брови у переносицы до того, что между ними залег недобрый залом, губы поджал. — Да я просто… Блин, прости, — я не знал, куда себя деть. Ну как можно было так неаккуратно с ним? Мейсон лишь хмыкнул в ответ и оперся на раковину, складывая руки на груди. Страшно было в глаза ему смотреть. До того стало стыдно, что захотелось в ванну залезть и шторку задернуть. — Ладно, — вдруг произнёс он, — спрашивай. Поверить в то, что его слова мне не послышались, было нелегко. Я медленно поднял глаза, ожидая наткнуться на всё тот же хмурый вид. Но Мейсон выглядел спокойно, на его лице не осталось и следа от былого раздражения. Он действительно ждал моих вопросов. — Уверен? — переспросил я. — Да. Но знай: я не готов пока рассказывать, как это случилось. В горле встал ком, и я сглотнул, пытаясь избавиться от этого гнетущего чувства. Не помогло. — Тебя… за это… Ну, знаешь, обычно в таких ситуациях отправляют лечиться, — слова еле-еле складывались во что-то внятное. Мейсон вздохнул и отвёл взгляд: — Меня лечили. И даже зашивали. — Тогда для чего бинт? — Это, — он задумался, прежде чем прошептать: — привычка, что ли. Ну и шрамы стремные. — А психиатр? — Ясен пень. — И долго ты с ним работал? — не мог я уняться. — Кажется… Почти три месяца. Его ответы не давали мне ровным счётом ничего, лишь путали ещё сильнее. Я чувствовал, что поступаю некорректно, чувствовал, как осуждаю сам себя, но остановиться было трудно. Наверное, если бы обсуждал с ним это по переписке, не остановился бы. Но видя, как он старательно избегает моего взгляда, как закусывает изнутри щеку, как каждое свое слово обдумывает, прежде чем произнести, я замолчал. Замолчал, тяжело выдохнув. — Мейс… Извини, ладно? — Да не, я понимаю, — пожал плечами он, так и не поворачиваясь ко мне. — Пойдём, я тебе комнату мою покажу, — почти что прошептал я, открывая дверь. — А я думал, мы в ванной торчать будем, — усмехнулся Мейсон, следуя за мной. В комнате он явно чувствовал себя комфортнее. Первым же делом бросился фотографии рассматривать, которые висели на платяном шкафу: то были старые снимки, в частности пейзажи и смазанные силуэты Закари. Ни одна фотография не осталась без внимания Мейсона, каждую он и рассмотрел, и пальцами огладил. — У тебя хорошо получается, — выдал он свой вердикт. — Не думал профессионально этим заниматься? — Да ну нафиг. Свадьбы фоткать? — Почему сразу свадьбы? — Мейсон дёрнул уголком рта, а я отмахнулся от его попытки в оптимизм. — Серьёзно. Я бы купил вот эту, — он указал пальцем на фотографию, на которой на фоне алого заката тенями вырисовывались макушки зданий и взъерошенный Закари с гитарой в руках, — если бы деньги были. — Забирай, — хмыкнул я, усмехнувшись. Горько получилось, натянуто — на душе до сих пор, как по стеклу ногтями водили. Теперь уже оба уголка его рта растянулись, губы поджались, а брови подпрыгнули. Я не мог не вторить его улыбке. Тёплый летний ветер… что он принесёт мне? Одно ли тепло? Мейсон осторожно потянул фотографию за самый её край, а потом прижал ладонью к стенке шкафа. Повернувшись ко мне и сложив руки в карманы толстовки, он, как самый настоящий чертенок, почти что пропел — до того мелодично произнёс слова: — Вот поэтому ты не занимаешься этим профессионально. А это что? Его заинтересовал трансформер — мандала, подаренная папой много лет назад. Эта штуковина, впрочем, не была чем-то необычным: проволока с бусинами. Но что особенно поразило маленького-меня в ней и что приносило какой-то медитативный покой, так это её способность складываться в разные фигуры. — Смотри, — я снял мандалу с полки и сложил проволоку так, что она стала похожа на цифру восемь. — Догадываешься, что это? — Нет, — Мейс мягко пнул бусину пальцем. — Это — песочные часы. А бусинки — планеты. Кстати, — я снова поиграл с трансформером, и он стал шарообразным. — Теперь это планета с планетами. — Можно и так сказать. Хочешь попробовать? — я протянул ему мандалу, и Мейс увлечённо стал играться с ней. — Смотри, Сатурн получился, — захохотал Мейсон, демонстрируя мне фигуру. — Залипательная штука. — Папа из Индии прислал. Мейсон, оставив мандалу в положении Сатурна, вернул её на место и поинтересовался: — Подожди, он прям в Индии живёт? Вопрос меня удивил и я, потупив взгляд, пробормотал: — Ну да. В Нью-Дели. — Охренеть. Богач поди. Аж заржать захотелось. Папа-то богач? Когда-то он им был, но стоило его родителям узнать о моем существовании, как богатая жизнь закончилась. Дед до того взбесился, что лишил папу всего: денег, жилья, статуса. Женитьба на землячке немного подправила их отношения, но отцу пришлось научиться вертеться самостоятельно. — Да не. У него мелкий бизнес какой-то. Ты думаешь, мне оттуда перепадает что-то? Мейсон прыснул: — Может, ты индийский принц какой-нибудь. — Ага. А ты зашёл и поклониться забыл. — Простите, не заметил Ваших слонов. — Ну хорош, — нахмурился я. — Прости. Переборщил? Ну и гад. Прощения попросил, но как! Иронично, со смешинкой. Впрочем, я и не думал сердиться. — Прощаю, дурак. Будем документалку смотреть? — Не знаю, — Мейсон по-хозяйски плюхнулся на кровать, поджав под себя ноги. — Ты разве в состоянии? Может, я был не совсем готов. Но, как говорится, перелом за перелом. Я верёвками из Мейса вытянул что-то хрупкое и личное. Мой черёд. — Да пофиг. Давай двигайся, — плечом я отодвинул его к стене и уселся рядом, поставив напротив нас ноутбук. — Если не сейчас, то никогда. Я больше не решусь. Сколько бы не храбрился, но пока включал фильм, я чувствовал, как медленно падаю. Я ощущал этот чёртов толчок в солнечное сплетение, снова терял почву под ногами и летел вниз. Небо… Чистое, лазуревое сужалось и сужалось. А потом — темнота. Уши заложило, и я зажмурился. Где-то там, за толщей этой воды, я слышал свой собственный голос: детский, ещё толком не сломавшийся. Он всё говорил и говорил, пока Мейсон не заткнул его, нажав на кнопку. Его прикосновение — тёплая ладонь на плече и цепкие пальцы, скомкавшие ткань футболки — вырвало меня из этого болота. Стало вдруг так холодно. Я попытался обнять себя руками, но не смог даже толком пошевелить ими. Трясло, как на морозе. — Дэмиан? — Ты… Ты пойдёшь со мной туда? Едва ли я понял, как произнёс это — показалось, что кто-то снова включил видео, и этот голос был чьим угодно, но не моим. Но Мейсон понял меня и закивал, не отнимая всё ещё руки. Я повернулся к нему и стал говорить. И мы действительно пошли туда. На эту проклятую поляну.